Жанр: Любовные романы
Синдром Фауста
...ь упрямая сила и такой откровенный, шальной вызов, что
кружилась голова. Глаза откровенно раздевали, руки гладили, смех напоминал
зов Тарзана в джунглях. Нас, молоденьких сестричек, было в больнице больше
сотни. Но на зависть всем моим товаркам, он выделил именно меня. Разве могло
это не произвести впечатления? Ведь о моем жалком сексуальном опыте им было
известно.
Прижав меня однажды на одном из дежурств к стене, он дурманящим голосом
зашептал:
— Эй! Ты ведь не хочешь, девочка, жевать одну только преснятину?! Это
отобьет у тебя вкус. — Он ухмыльнулся и продолжил: — Завтра вечером я
возьму тебя к себе. Мой сосед по комнате допоздна играет в ночном клубе. У
меня ты впервые попробуешь что-то по-настоящему острое. Может, тебе даже
понравится...
Когда я позже спросила его, что ему подсказало, что я не буду очень
сопротивляться, Чарли расхохотался:
— У тебя в глазах была такая пустота... И это в твоем-то возрасте? При
твоей-то внешности?!
Комплексы в Чарли начисто отсутствовали: все было дозволено и все —
естественно. Из нудного урока секс вдруг превратился в захватывающую
авантюру. Чарли не только ничего не стеснялся — пытался и меня избавить от
чувства привитой мне дома вины за содеянное. Это с ним я испытала первый в
своей жизни оргазм. Но ошеломил он меня не столько силой и яркостью, сколько
неожиданностью.
— Бедняга, — ухмыльнулся Чарли в ответ на мою реакцию. — Ну и
не везло же тебе с мужиками!
Я зарделась, но он только подмигнул мне и ошарашил еще циничней:
— Ты что, никогда сама себя пальчиками не баловала?
Я заплакала...
Для Чарли секс всегда был чем-то вроде олимпийского забега, цель которого —
во что бы то ни стало взойти на доску почета. Может, поэтому, взяв меня, как
опытный тренер в обучение, он довольно скоро убедился, что медалистки из его
ученицы никогда не получится. Наверное, одних способностей для этого мало:
нужно еще желание. А его-то у меня как раз и не было. Да и никакой страсти к
Чарли я не испытывала.
Довольно скоро я пришла к убеждению, что если секс и напоминает спорт, то
заниматься им долго и много — скучно и утомительно, Я уставала от
перегрузок, а вместо удовольствия ощущала боль и усталость. А потом все чаще
и чаще стала задавать себе вопрос: а зачем тебе, собственно, это надо? В
результате через пару месяцев ничего, кроме досады и желания остаться одной,
я уже не испытывала. Зато хорошо усвоила — что я буду, а чего не буду девать
с тем, кто станет моим мужем.
Чарли понял это и, потеряв ко мне интерес, познакомил с Руди. О том, что
все, по сути, подстроила Роза, которой важно было прекратить роман своего
сына с Лолой, я узнала лишь много позже...
В Руди я нашла то, чего не было в Чарли и двух его предшественниках:
нежность. Прикосновения его были ласковы и интимны, голос — мелодичен, а
речь — так доверительна, что хотелось закрыть глаза и забыться. Он был
деликатен, не подгонял бежать за собой, как Чарли, а как бы протягивал руку:
хочешь, побежим вместе?! И уж для него-то секс был никаким не спортом, а
лакомством. Но ведь и лакомства могут быстро наскучить. Я хотела жить
полнокровной жизнью: иметь семью, детей, путешествовать, ходить в кино, на
концерты, в театры, встречаться с друзьями, приглашать их к себе.
Руди везде и во всем был удивительно чуток. В постели он наверняка знал —
испытала я оргазм или нет. Меня иногда это пугало. Со временем, правда, я
научилась вводить в заблуждение и его тоже. Но вот к его потребностям в
сексе я так никогда и не смогла привыкнуть: он был оргазмоманом...
РУДИ
Руди из прошлого ненавидел человека на Розиной фотографии, хотя прекрасно
знал, что тот — его отец. Лучше бы ему быть скромным бухгалтером или зубным
врачом, скрипел он зубами: тогда он не стал бы отказываться от сына...
Я не видел Розу перед смертью, как Чарли, и меня это мучило. Не знаю почему,
но я был уверен, что, умирая, она хотела мне что-то сказать. Только вот что,
как я ни силился, ухватить не мог. А самое неприятное — чувство это меня не
оставляло.
Она мне часто с гордостью напоминала:
— Не забывай, чей ты сын, Руди! Помни об этом всегда и везде!
Этот рефрен преследовал меня всю жизнь...
От мысли, что я ее уже никогда не увижу, сжимало горло. От обиды за нее и за
свою неблагодарность по отношению к ней. Я даже бессильно всхлипнул. Роза
была и останется в моей жизни навсегда самым большим стыдом и болью. Такая
беспомощная, ранимая, одинокая! Думая о ней, я начинал ощущать невыносимую
тяжесть утраты и своей в ней вины.
Свинья, я так и не воздал ей ни за ее доброту, ни за беззаветную
преданность. Ведь я был ее единственным и горячо любимым, но таким
неблагодарным сыном...
Абби ее не выносила. Впрочем, как и Роза — Абби. Они были противоположностью
друг другу. Мать — с ее порывами, волнующей чувственностью, поиском любви и
тепла. И жена — воплощение здравого смысла и чувства долга.
Ворочаясь на больничной койке, я пытался представить себе Розу молодой:
такой, какой она выглядит на старых фотографиях. С озорной нежностью во
взгляде, с черной, модной тогда челкой, доверчиво приоткрытым ртом. Звезда
бухарестского кабаре, любовница члена королевской семьи — что от всего этого
осталось после шести лет войны и прихода к власти в Румынии коммунистов?
Кабаре прикрыли, звезда эстрады стала скромной портнихой.
Единственное утешение, что счастье хоть и ненадолго, всего лишь на несколько
лет, но все же выпало на долю Розы. Ни у кого в кордебалете не было такого
числа поклонников и такого успеха. Я уверен, что мужчин в ней влекли не
только ее одетые в черные чулки длинные ноги, но и вся ее бьющая наружу
неотразимая артистичность. Получи Роза образование где-нибудь в серьезной
студии, из нее могла бы выйти подлинная кинозвезда. Многочисленных ее
почитателей разогнало лишь появление за кулисами моего титулованного
папашки. Общее обожание увяло, Уступив место осторожному шепотку: вы
слышали?..
Была ли Роза счастлива с этим самовлюбленным смазливым щеголем и обломком
пережившей себя эпохи? Не знаю, хотя думаю, что опереточная старомодность
его манер и внешний шик не могли не произвести впечатления на дочь рано
умершего еврейского музыканта-клезмера. Капризный сноб и волокита, мой
титулованный предок витал в тесных гримерных и под зазывающими фонарями на
входе, как недоступный, но остро дразнящий мираж. Герой закулисных грез юных
дебютанток, он разыгрывал из себя рокового любовника. Уж кто-кто, а он умел
ухаживать за женщинами и знал, чем их прельстить. Все изменила встреча с
Розой...
До последних своих дней она была уверена, что он искренне ее любил.
— Руди, — повторяла она мне всякий раз, — твой отец был
благородным человеком и носил меня на руках.
Я же в ответ давился ненавистью и твердил:
— Он просто свинья, Роза! Дешевый самовлюбленный хряк!
Когда ей не хватало слов, она беспомощно выбрасывала свой последний козырь:
— Но ведь он не забыл нас, когда началась война. Мы выжили только
потому, что он сделал нам фальшивые документы и отправил в Венгрию как своих
далеких родственников...
Кроме зонтика, белых перчаток с вензелями и блеклых позументов, от него
ничего не осталось. Но Роза хранила их всю свою жизнь как память о чем-то
сверкающем и незабываемом.
О ее романах я знал очень мало. А может, и было их наперечет? Помню, что к
нам стал наведываться советский офицер — еврей: грудь его из-за обилия
орденов напоминала музейный прилавок. Но когда этот смельчак узнал, кто был
в числе его предшественников, немедленно исчез и испарился: а кто, скажите,
его бы упрекнул? Одно дело — скоротечное мужество в бою, другое — долгий и
мучительный героизм самопожертвования.
Роза, — звал я мысленно, словно она могла слышать. — Роза!
Единственно, чем я могу перед тобой оправдаться: я в своей жизни не был
счастливее тебя. Иначе я чувствовал бы угрызения совести даже еще острее...
Внезапно в палату вошла медсестра — приземистая блондинка лет двадцати семи
— двадцати восьми с цепким и оценивающе-ощупывающим взглядом:
— Так вот вы какой?! Ну-ну...
Серые, чуть подведенные глаза оценивающе задержались на мне, но не мигнули.
— А что —
ну-ну
? — веселея, спросил я.
— Ну и напугали вы Мэри...
— Кого-кого?
— Врачиху. Мэри Спирс. Она докладывала о вас на обходе. Вот уж не
думала, что она способна вызвать у мужчин такую реакцию.
Блондинка все еще не сводила с меня взгляда. Только чуть позже до меня
дошло, о чем она говорит.
— Это — после долгого поста или от темперамента? — облизнула она
губы.
Я усмехнулся, но ничего не ответил, и она подошла поближе: поправить
постель. От нее пахло гримом и чуточку — потом. Насколько это все же было
приятней запаха стерильности, застоявшихся лекарств и далекого клозета.
Грудь у нее была большая, объемистая и, наклоняясь, она придвинула ее ко мне
очень близко.
— Эй, — сказал я, чувствуя, как исчезает тошнота и тяжесть на
сердце. — Поосторожней! От такого заряда, как у тебя под кофточкой,
ведь и взорваться можно...
Она снова, но уже медленно лизнула губы.
— Ты смотри, — сказала она, — какие мы пылкие...
Слова, которые мы оба произносили, были начинены сексом, как порохом. Я
улыбнулся и подмигнул. Она все еще не отходила от меня.
— Так что, что-нибудь выйдет? — спросил я.
Она толкнула меня рукой, как будто я приблизился к ней слишком близко. Я в
ответ медленно провел рукой по ее бедрам. Блондинка не шевельнулась.
— Как нас зовут? — спросил я протяжно.
— Лайза, — ответила она, не убирая мою руку и продолжая глядеть
мне в глаза.
— Лайза... Красивое имя. И сексуальное, — добавил я.
Она усмехнулась и протянула мне маленькую тарелочку, на которой лежало
несколько таблеток.
— Примешь все до последней. Ничего не оставляй, — сказала она
строго.
Я послушно кивнул. Рука моя все еще лежала на ее бедре.
— Ну, виагра, я вижу, здесь не нужна, — царапнул меня ее
смех. — Я еще зайду...
А я с удивлением думал: куда девались моя закомплексованность, унизительный
страх и вечное сомнение? Сначала — потому что я не красавчик со страниц
Плейбоя
, а потом — поскольку у меня уже тот возраст, когда молоденькая
фифочка, попытайся я заигрывать с ней, сморщившись, могла бы и огорошить: а
ну вали отсюда, старый козел! Я бы соврал, если бы стал плакаться, что
женщины не обращали на меня внимания. Но в этом виде спорта я играл не в
первой лиге.
Как это ни поразительно, но я вдруг почувствовал себя бодро и раскованно.
Судя по всему, я мог теперь позволить себе то, о чем раньше и мечтать не
мог.
После Лайзы ко мне в палату быстренько заскочили, щебеча, еще две сестрички.
Они тоже посматривали на меня с любопытством и при этом переглядывались
между собой. Меня это забавляло, и я шутил, смеялся и травил старые
анекдоты...
— Руди, — сказала одна из них, — с вами весело.
— И приятно, — прибавила другая.
— А где Лайза?
— Она ушла. Но завтра ночью дежурит.
Следующим вечером Лайза заглянула в палату и, проведя по мне долгим
взглядом, чуть улыбнулась:
— Ну как?
— Что — как? — ответил я вопросом на вопрос.
— Как мы себя чувствуем? — сложила она губы трубочкой.
— Очень одиноко, — пропел я в ответ.
— Ну, это поправимо, — хмыкнула она.
Около полуночи, когда освещение стало тусклым и ночным, кто-то легко
дотронулся до моей руки. Я стряхнул с себя дрему и узнал Лайзу. Приложив
палец к губам, она шепнула:
— Минут через десять выйдешь отсюда и пройдешь по коридору направо. Там
— лестница. Спустишься вниз на два этажа. Третья дверь слева. Старайся не
шуметь...
Я сделал все в точности, как она говорила. Чуть приподняв дверь, чтобы та не
скрипнула, проскользнул внутрь. Там было темно и пахло бельем. Но Лайза
тянула меня в темноте все дальше и дальше. Наконец, остановилась. Я ничего
не видел, только чувствовал. Вот меня взяли за руку, вот — куда-то потянули,
потом остановили.
— Ждал? — услышал я знакомый низкий голос.
Я не ответил. Только шумно сглотнул слюну.
— Тогда подожди еще немного. Я так быстро не загораюсь...
Света она не зажигала: по-видимому, боялась. Сначала моя рука ощутила ее
грудь: крупную, податливую, ждущую. Потом, слегка подрагивая и постанывая,
Лайза довела руку до своих бедер и зажала между ними. Руке стало жарко.
Замерев на мгновение, Лайза чуть подтолкнула меня в бок.
— Здесь — стол, — сказала она тихо. — Осторожней...
Я ощущал на себе ее замедляющееся, в ритм движениям, дыхание. Она присела на
край стола, выгнулась и, чуть хрипнув, застыла. Потом опять выгнулась и
снова застыла. Я почувствовал ее зубы у края уха.
— Ты молодец, не торопишься, — шептала она, покусывая мою мочку.
От ее зубов ухо щипало, но она слизывала боль языком. Кожа у нее была
молодая, упругая и щекотала своей податливостью и чутким отзывом на каждое
прикосновение. Постепенно меня втягивало в незнакомый ритм, хотя мы все еще
оставались двумя разными существами.
— А теперь — все, — со стоном выдохнула Лайза, — давай!
Я не узнавал самого себя: ясная, несмотря на долгое вынужденное воздержание,
голова, плавные, уверенные движения и немного замедляющийся до клекота в
женском горле ритм. Я услышал ее горячий гортанный шепот:
— Это ведь не последний раз у нас, правда?
— Вот уж не думал, что сумею увлечь такую молоденькую валькирию.
— Не скромничай, — услышал ее задыхающийся ответ и понесся на
запредельной скорости вниз, в бездну.
Потом, придя в себя, тяжело дыша и ощущая холодный пот на лбу и спине, я
спросил:
— Но чем все же я тебя вдохновил?
— Сказать? — Она помедлила. — Знаешь, что у тебя в глазах,
Руди? И не только, кстати, в них?
— Понятия не имею, — удивился я.
— Блядство, — хмыкнула она. — Ты не просишь, ты обещаешь...
Руди менялся на глазах. Он отпустил косичку, сбрил свои тонюсенькие усики.
Больше всего он походил на сытого и довольного кота. Думаю, он перетрахал
кучу сестричек, раздатчиц еды и уборщиц. Нельзя изводить нормального мужика
жесткими нормами и капризами стареющей дамы. Я уверен, Абби начала обо всем
догадываться, но ни разу со мной об этом не заговорила. Сколько браков
сломалось от такого испытания на прочность. Сколько отгремело скандалов,
пролито слез, пережито трагедий.
В день, когда Руди выписывали из больницы, мне позвонила Абби.
— Ты можешь его взять?
— Нет проблем, — сказал я. — Но ты не думаешь, что лучше,
если бы ты это сделала сама?
В трубке зависло гнетущее молчание.
— Он просил, чтобы это был ты...
— Хреновина, — обозлился я. — Какого черта вы должны сводить
счеты за мой счет?
Но в ухе уже звучал отбой...
В больнице моим глазам предстала еще та картина. Помолодевший и окрепший
Руди в модном прикиде поворачивался перед зеркалом, примеривая на шее
большой франтоватый бант. Выросший и уже успевший почернеть хвостик косички
вился вслед за каждым его движением. Я вдруг заметил на его руках белые
перчатки.
— Когда ты успел все это накупить? — поразился я.
— Сестрички помогли, — ответил он, нисколько не удивляясь моей
реакции.
Я обошел его вокруг и иронично присвистнул:
— Руди, а ты, я смотрю, в новом амплуа?!
— А что, не нравится? — улыбнулся он в ответ.
Я с сомнением вздернул и опустил брови:
— Не в этом дело. Просто с тобой, с таким, я не знаком...
— Так познакомься, — хихикнул он.
— Да-а-а... — протянул я. — Уж придется...
— Что, правда, не похож?
— На кого? На себя, каким я тебя знал?.. Нет!..
— Тогда на кого?
— Чем-то, знаешь, на падшего ангела. Небесный трибунал вышвырнул его из
рая за прелюбодеяние. Вот он и пижонит на земле, разжалованный в простые
смертные.
— Ты шутишь! — все еще посмеиваясь, посмотрел он на меня. —
Нет? А в чем тогда это выражается?
— В твоей загадочной полуулыбке, — стебался я. — В этой вот
опасной глубине взгляда... Да любая баба всю себя отдаст с потрохами, лишь
бы узнать, что там у тебя за этим. Головокружительный порок? Райское
блаженство?
— Да ладно!
Глаза Руди лучились от удовольствия.
— Теперь я понял, почему Абби просила меня взять тебя и не приехала
сама...
— Это — ее дело, — досадливо фыркнул он.
Так обычно фыркала Роза, когда, подшивая платье клиентке, сплевывала с губ
пару булавок.
Он уже собрал свои вещички, и мы вышли в коридор. Медсестра у стойки
стрельнула в нас шаловливым взглядом и пошла за врачом. Минут через пять
появилась уже знакомая мне молодая врачиха. Не глядя на Руди, она протянула
ему медицинское заключение.
— Ты и ее трахнул? — спросил я, отойдя.
Руди невольно скривился:
— Кисель без сахара.
Я покачал головой:
— Ну ты даешь!
Мы уже были возле двери, когда нас нагнала медсестра.
— Профессор Грин, — стрельнула она глазами. — Тут для вас
номер телефона.
Руди загадочно улыбнулся.
— Слушай, чем это все объяснить? — разозлился я. — Сначала —
все это пижонство. Теперь — дурацкий флирт.
Руди досадливо поморщился:
— И вправду не догадываешься?
Я отрицательно покачал головой.
— Не морочь голову! Не ты ли говорил, что через четыре года я буду
шестнадцатилетним юнцом, а через пять стану младенцем!? А что на шестой'?
Придется влезать в чью-то вагину? Может, подскажешь, в чью, Чарли?!
Меня задело.
— Эй! Могло быть и хуже...
— Не проснулся бы я, что ли? — презрительно хмыкнул он.
— Хотя бы так...
Руди окинул меня незнакомым взглядом:
— Пусть так. Но раз уж я проснулся, значит, есть в этом какой-то смысл.
— И каков он, если не секрет? — Губы сами сложились в ироническую
полуулыбку.
Мы были уже на лестнице. Руди чуть задержался на ступеньках и положил свою
руку мне на плечо:
— Называй это судьбой, роком, жребием, как хочешь! Я ведь один на все
шесть миллиардов: единственный, кто начинает все заново. Разве это не тот
Уникальный случай, который поможет нам, людям, лучше познать самих себя?
Уж это мне интеллигентское многословное умничанье!
Ах, я так умен, так
глубок! Как вы этого не заметили?
— Как все вы в вашей семье любите театр! — досадливо сморщился я.
Я нажал на ключ дистанционного управления, и
Ягуар
щелкнул замками.
Человек, в мыслях которого я привык ориентироваться, как в собственных
карманах, озадачивал меня все больше и больше.
Мы сели внутрь. На набранный мною код мотор ответил голодным металлическим
урчанием. Аппетит у
Ягуара
— что надо. Машина рванула с места.
— Каждый из нас совершает кучу ошибок, — вздохнул Руди и
примирительно развел руками, — но исправить их в подавляющем
большинстве случаев нам не дано. А если бы, предположим, могли?! Появилась
бы, скажем, такая возможность?! Представляешь себе, сколько несчастий можно
было бы предотвратить? Какое количество людей сделать счастливыми?!
— Руди, — решительно оборвал я его и чуть повернул в свою сторону
смотровое зеркало, — не рисуйся. Со мной у тебя это не пройдет.
— Не понял! — скривился он, словно надкусил неспелый лимон.
— Тебя волнует не человечество с его тупиковыми возможностями, а ты
сам. Ты просто хочешь наверстать то, что упустил за свои шесть десятков лет.
— Ну а если и так? — Он невозмутимо пожал плечами. — Это что
— преступление? Или ты сам поступил бы иначе?
Его голос был ироничен, взгляд — напряжен и колок.
— Не знаю, — смешался я. — Все это — самообман. Через столько
лет?! Исправить ошибки в прошлом, как в школьном диктанте?
Руди шумно вздохнул. В его темных глазах засветились озорные блики. Он даже
улыбнулся:
— Ты — проктолог, Чарли, и копаешься в моих мозгах, как в жопах у своих
пациентов... Скажи, что ты там ищешь? Полипы? Воспаления? Опухоли?..
Интеллигент возвратился в бухарестский двор детства, и он заговорил как
подвыпивший водопроводчик.
— В тебе пропал стенд-апист, Руди. А тебе этот талант еще может
пригодиться. Валяй, оттачивай свое остроумие!
От возмущения на висках Руди непроизвольно дернулись желваки. Заколебалась
даже нежно лелеемая с недавних пор косичка. Я опустил ручной тормоз: не
хватало еще только с ним поругаться...
— Ты начал первый. Хочешь, чтобы я ответил?
Я его не на шутку разозлил.
— Нет, — оторвал я руку от руля и примирительно ею помахал, —
просто если не знаешь диагноз, нельзя назначить курс лечения. Может, тебя и
нет, но меня это волнует.
Руди немножко остыл и успокоился. По-видимому, счел, что тоже переборщил.
— Чарли, — проглотил он слюну, — уж кому-кому, но тебе ведь
не надо рассказывать, откуда я вернулся. Оттуда обычно не возвращаются...
Я покачал головой:
— Ты что, считаешь, что тебе это дает какие-то привилегии?
Он встрепенулся и снова пошел в атаку:
— Я все свои долги отдал, Чарли, и никому и ничего не должен. Понял?
Возвратил. Отработал!
Мне нечего было ему больше сказать. Он вдруг дружелюбно хлопнул меня по
плечу:
— Не хватало только нам с тобой полаяться...
Руди был прав. Я тоже постучал его по плечу. Это был символ наступившего
мира. Теперь мы, как индейцы у Лонгфелло в его легенде о Гайавате, должны
были закурить трубку мира.
— Знаешь, — начал он несколько виновато, — я вдруг впервые в
жизни перестал бояться. Исчез страх. Испарился. Нет его — сам удивляюсь! Тот
твой закомплексованный друг — Руди — остался там, на мостовой в день аварии.
Давай знакомиться заново... — Он посмотрел мне в глаза и отчетливо
произнес: — Одно лишь могу сказать: ты — как был, так и останешься навсегда
мне братом. Больше чем братом...
— Пролетарий духовного фронта скинул оковы... — хмыкнул я, но в
моей невольной ухмылке было больше растерянности, чем насмешки. —
Придется у него подучиться...
— Не сравнивай себя со мной! До твоей степени свободы я еще не дорос. И
дорасту ли — не знаю. Ты для меня был и будешь недостижимым эталоном.
— Уж не потому ли, что я так вторично и не женился?
— Нет, — подумав, вздохнул он. — Потому что ты всегда и везде
сохранял свою независимость.
Я ехал и думал: как все-таки прихотлив и изобретателен Случай. Достаточно
оказалось случайной аварии, и содрогнулся незыблемый форт семейного долга и
здравого смысла. Стал разваливаться. Рушился на глазах.
Я, конечно, знал об интрижках Руди, но считал их вынужденными. Винил во всем
Абби. Все его флирты носили какой-то торопливый, хуже того — стыдливый
характер. А это губит все удовольствие. У честного человека ворованное добро
не может не вызывать угрызений совести. Руди не хотел разочаровывать Абби, а
тем более, не дай бог, заставить ее страдать.
В человеческих отношениях непостижимо срабатывает закон прямой
пропорциональной зависимости. Чем больше ты даешь, тем больше тебе же и
остается. Но это лишь при одном изначальном условии: знаки этого равенства
должны оставаться теми же в обеих его частях. Если нет — бескорыстный дар
одной из сторон может подогреть аппетит у другой. И равенство превратится в
неравенство.
— Руди, — сказал я, — кстати... Давно хотел тебе об этом
рассказать, но как-то не пришлось — рядом всегда были другие люди...
В его взгляде было такое доверие, что я едва не поперхнулся.
— Значит, скажешь сейчас...
— Да, — подтвердил я. — Скажу... За неделю до ее смерти я был
у Розы. Она про
...Закладка в соц.сетях
