Жанр: Любовные романы
Синдром Фауста
...рахаешься ты, папик, кто бы ты ни был, совсем не как лох, который
от жены сбежал.
— Спасибо за комплимент. Даже не комплимент — панегирик.
Стриптизерша ошарашенно посмотрела на меня:
— Чего?! Слова какие-то странные говоришь...
— Довольна? — спросил я.
— Эй, — вскинулась она, — если думаешь, что не заплатишь, я
тебе здесь такой крик подниму!
— Может, скидочку сделаешь, — продолжал я подсмеиваться над
ней. — Все-таки — удовольствие...
— Еще чего! — на полном серьезе ответила она. — Не для того я
сюда приехала, чтобы с пятидесятилетними мужиками романы крутить. Я замуж
хочу! Понимаешь? Свой домик, муж, детки...
Мне стало смешно. Я рассмеялся вслух.
— В любой куртизанке спит порядочная матрона.
— Опять слова непонятные бормочешь?!
Когда она ушла, я лег спать. Никаких угрызений совести не чувствовал, хотя
впервые в жизни купил бабу. Начиналась новая жизнь...
Утром я сразу же позвонил Гарри Кроуфорду, с которым давно познакомился в
Лос-Анджелесе:
— Гарри? Это я, Руди... Да, здесь, в Нью-Йорке... Что? Когда ты хочешь, чтобы я к тебе пришел?
ЧАРЛИ
У Руди было все: привлекательная внешность, потрясающая музыкальность,
легкий и оптимистичный характер. И все равно он не состоялся. Он понимал это
и сам. Все, что он делал, было подсказано Абби.
Было правильно, но бескрыло. Соответствовало принятым нормам, но губило. Она
не зажигала — гасила. Была не стартером, а глушителем. А ведь в Руди так
чувствовалось творческое начало!
Он родился художником. Творцом. Абби же нужен был благоустроенный муж и
внимательный отец. Рисковать благополучием свитого ею гнезда она бы не
стала. А Руди настаивать на своем был просто неспособен. Уж чересчур по-
интеллигентски он мягкотел и нерешителен.
Руди и Роза были моей второй семьей. Свою мать я потерял в семь лет. Роза
заняла ее место, когда мне стукнуло двадцать восемь. Два десятилетия до
этого в моей жизни существовала черная дыра. Даже женитьба и рождение
близнецов ничего не изменили.
Я всегда испытывал к Розе самые искренние сыновние чувства. Но не понимать,
что в судьбе Руди ее роль была неоднозначной, не мог. С одной стороны, вряд
ли много нашлось бы вокруг таких восторженных и преданных матерей. С другой,
сама ее восторженность и беспредельная доброта наложили на Руди калечащий
отпечаток.
Она с раннего детства внушала Руди, что его ждет блестящая будущность.
Карьера! Слава! Обожание! При этом как бы само собой подразумевалось, что,
если есть талант, все остальное — вторично. В Бухаресте, в консерватории,
ему и вправду прочили блестящую будущность. Он был единственным, кому уже в
студенческие времена давали дирижировать. Хвалили. Несколько раз фотографии
с восторженными рецензиями появлялись в газетах. Я не сомневаюсь: останься
он в Румынии, заматерел бы и получил чины и почет. Эмиграция в Америку с
беспощадной решительностью перемешала карты.
Но Роза всю свою жизнь рвалась за железный занавес. Люто ненавидя серость и
ханжескую мораль коммунистических пуритан, она до конца своей жизни
оставалась ярой монархисткой.
— Нет грязнее развратников, — говорила она Руди, — чем монахи
под красным знаменем.
И много лет подряд не прекращала попыток найти сбежавшую еще до войны за
океан кузину. Но разыскала ее Роза только в конце пятидесятых. А там уже
сыграла роль еврейская солидарность. Какому-то старичку вдовцу заплатили и
послали туристом в Бухарест. Тот зарегистрировал свой брак с Розой в
посольстве, а еще через полгода она с Руди появилась в Лос-Анджелесе.
Познакомились мы с ним в
Макдоналдсе
. Я тогда — только три месяца после
бегства из Йоханнесбурга — мыл там посуду. Руди стоял за стойкой: передавал
заказы и получал деньги. Уже через месяц, подружившись, мы вдвоем сняли
маленькую съемную квартирку. Так было дешевле и веселее. Роза, чтобы
эмиграционная служба не обвинила ее в фиктивном браке, жила у своего
старичка.
Вскоре Руди устроился тапером в ночной клуб. Зарабатывал он там, кстати
говоря, совсем неплохо. Мы договорились так: сначала я сдаю американские
экзамены, чтобы получить разрешение работать в Америке врачом. Он в это
время продолжает играть в своем клубе. А когда я получу заветный документ,
наступит его очередь. Он будет шататься по оркестрам и аудициям, а я — его
содержать. Мы были молоды и ничего о предстоящих трудностях знать не хотели.
Когда я впервые увидел Розу, ей уже стукнуло сорок семь. Мы пришли к ней на
обед с Руди. Роза была ослепительна. Все в ней играло, искрилось,
переливалось. Не только внешность — темперамент, жизнелюбие, оптимизм.
Взгляду нее был темный, бездна, с шальными искринками. Губы — чуть
приоткрыты в улыбке. Движения — гибкие, молодые.
К Руди она относилась как к иконе. Была преданна и добра и вселяла оптимизм.
А меня приняла в своем доме как сына. Когда мы приходили, она не только
кормила нас, но еще давала с собой еду и оставляла стирать наши шмотки. Ее
старичок — фиктивный муж вечно кочевал из больницы в больницу.
Хотя мы были друзьями, в свое политическое прошлое я Руди не посвящал. Не
потому что не верил — не хотел впутывать. Слишком уж непросто складывалось
все в моей жизни. Вначале мне повезло, и по окончании школы я был принят на
медицинский факультет в Париже. Даже получил стипендию: французы ведь любят
щеголять своим либерализмом. Но вскоре связался с южноафриканским подпольем
и стал активно участвовать в борьбе против апартеида. Этого мне показалось
мало — стал связным между черным подпольем дома и эмиграцией и даже вступил
в компартию. Однажды, уже без пяти минут врач, я познакомился с довольно
хорошенькой студенткой, дочерью одного из племенных вождей. И хотя был из
бедной семьи, она настояла на том, чтобы мы поженились.
Узнав, кто я на самом деле, мой тесть долго не думал. Хотя дочь его была
беременна, он стукнул на меня в охранку. И я загремел. Правда, всего на
полгода. Не будь я осторожен и найди они у меня тогда то, что искали, я бы
не вышел и через пятнадцать, а может — через двадцать лет. Меня вынуждены
были выпустить, и я навострил лыжи в Америку.
Так уж получилось, что вся моя политическая энергия осталась невыплеснутой.
Поэтому, очутившись в Лос-Анджелесе, я стал разыскивать своих
единомышленников. Но в Америке коммунисты, наученные эпохой маккартизма, не
рыпались. И я сошелся с черными радикалами. Ведь они, так же как в свое
время и мы в Южной Африке, боролись против расовой дискриминации. Слишком
сильным было во мне стремление непременно самому участвовать в борьбе. Если
хотите — внести свою лепту в революцию.
К тому времени одни из черных радикалов в знак протеста против апартеида в
Америке перешли в мусульманство. А другие собирались стать на путь
вооруженного бунта. Вот к ним-то меня и потянуло: их борьба за гражданские
права была в моих глазах совершенно справедливой.
Все стало с ног на голову, когда они пристрелили полицейского. Кстати,
отпетого расиста и патологического садиста. По своим убеждениям я был
коммунистом, а не террористом. И хотя об их намерениях знал, доносить на них
не собирался.
— Пойдешь с нами? — спросили меня.
Я покачал головой и наотрез отказался. Мне казалось, на меня махнули рукой.
Никто меня не разыскивал. Никто со мной не связывался. А через несколько
недель меня арестовали агенты ФБР. Двое из подследственных показали, что я
знал о предстоящем убийстве. Мало того — якобы принимал в нем участие.
Меня спасла Роза. Сказала, что ночь, когда произошло убийство, я провел у
нее. Ей на руку сыграло и то обстоятельство, что старичок — фиктивный муж
опять слег в больницу. Их обоих — Розу и Руди — буквально затаскали в
полиции. Орали, угрожали, запугивали. Говорили, что, раз она трахается с
молодым любовником, значит, брак у нее и не брак вовсе, а грязная сделка.
Что вышвырнут из Америки и посадят. Но Роза упрямо твердила свое. В конце
концов, на них обоих махнули рукой.
Когда меня выпустили, Роза взяла с меня клятву, что никогда и ни при каких
обстоятельствах я больше не стану вмешиваться в политику. Но взгляды свои я
изменил вовсе не из-за Розы. Конечно, я понимал, что революцию в стерильных
перчатках не сделаешь. Но инстинкт и разум подсказывали мне, что никакая
цель не может оправдать средства для ее достижения. Нельзя одной кровью
смывать другую. Их потоки сливаются вместе в целый океан. Только подумать,
во что бы превратилась жизнь, приди люди, которые меня окружали, к
власти, — захочется повеситься на первой же осине.
Ты — врач! — сказал я себе. — Твоя обязанность — лечить язвы
отдельного человека, а не всего общества в целом
. Впоследствии эта мысль
обрела философскую окраску: мир не переделаешь! Насилие способно порождать
только насилие. А потому борьба должна быть открытой, легальной, а не
вооруженной. В конце концов, побеждают идеи, а не оружие. О прошлом своем я
не жалел, но будущее решил строить иначе. Как лекарь, а не как
революционер...
Роза была и осталась для меня реликтом прошлого, давно ушедшего. В
послевоенной реальности она застряла совершенно случайно. Была отголоском
эпохи парижского Мулен Ружа, а не Голливуда. Европейского вкуса, а не
американского стандарта.
Назвать ее властной было бы нельзя. Но ее всепоглощающая и обостренная
любовь к Руди действовала на него парализующе. Он обожал мать. Отношения
между ними были такими ласковыми и нежными, что подозрительная Абби даже
спросила у меня как-то, не кроется ли за этим еще что-то? Я отругал ее, и
она отстала.
В жизни Руди Абби появилась лишь после того, как его отношения с Лолой стали
намного серьезней. Шатенка с голубыми глазами и низким голосом, Лола
напоминала, женщин с ренуаровских полотен. Жила она вместе с трехлетним
сыном в муниципальном доме для людей с небольшим достатком. Такую же
квартиру получила после смерти своего старичка и Роза. Ту, что принадлежала
ему, забрали его дети. Роза не стала ни спорить, ни судиться. Это было не в
ее духе.
Лола пела в том же ночном клубе, где Руди играл на своем кларнете. Как и мы
с ним, она бежала со своей родины — Кубы. Ее муж, сообщили ей власти,
покончил с собой в застенках команданте Кастро. Вот тогда-то она и решила
бежать.
Ни внешностью своей, ни манерами Лола нисколько не напоминала Розу. Ей
вообще были свойственны более отрывистые, трагические тона. Возможно,
поэтому ее роман с Руди оказался таким бурным.
— С ней я теряю голову, — признавался мне Руди.
То же могла бы сказать и Лола. Когда она смотрела на Руди, в ее глазах
накипали слезы. Я сам это видел. Как-то Руди признался, что той глубины и
бесконечности секса, который он познал с Лолой, он никогда больше и ни с кем
не испытывал. Они были созданы друг для друга. Если он был рядом, Лола
никого не видела. Если появлялась она — все вокруг переставало существовать
для него. Они словно радировали друг другу на только им понятном языке
телепатии. Общались на тех волнах, которые обычные люди не способны
воспринять. А находясь рядом, покидали землю и уносились туда, куда дорога
открыта лишь избранным.
Я лично уверен, что такой накал люди долго выдержать не могут. Он, конечно,
до безумия обостряет чувства, но когда-нибудь приедается, как острая
приправа в одном и том же блюде.
Когда Руди переехал к Лоле, Роза позвала меня к себе.
— Чарли, — сказала она мне, — то, что я делаю, —
преступление. Но ведь иначе они погубят себя оба. От любви или от
разочарования — какая разница?
Роза теряла сына и не могла этого допустить. Уже потом, перед своим
исчезновением, Лола рассказала мне о своем разговоре с ней.
— Девочка, — сказала ей Роза, — вы оба беспомощны, как дети.
Ты хочешь всю жизнь петь в своем
Бризе
? Или чтобы он так и не вырос из
своего кларнета? Тебе нужен сильный мужчина, а ему — сильная женщина.
Лола стала плакать. Роза обняла ее и тоже заплакала:
— Я боюсь за тебя, за него, за твоего ребенка, за ваших возможных
детей. Ты представляешь, чем все это кончится через пять-десять лет? Вы
возненавидите друг друга...
С ее стороны это была исповедь, признание в совершенном грехе. Возможно,
поэтому это так подействовало на верующую душу Лолы.
— Я знаю, я — ведьма, разлучница, бесчувственная тварь! — сквозь
слезы твердила Роза. — И никогда себе этого не прощу. Но пойми — нет на
свете ненависти чудовищней, чем та, что приходит на смену любви. В ней пепел
разочарования. А под ним — раскаленные угли: укоры, упреки, боль...
Когда Лола исчезла, Руди не мог найти себе места. Он ходил из угла в угол и
рыдал в голос. Но я не мог избавиться от ощущения, что он оплакивает не
Лолу, а свою мечту. Тогда я и призвал на помощь Абби. К тому времени каждому
из нас было ясно, что мы противопоказаны друг другу. И она, и я хорошо
знали, чего мы хотим и чего не допустим в другом.
Руди ей понравился. Абби импонировали его мягкость, своего рода
застенчивость, нерешительность. Она чувствовала себя скульптором, в руки
которому попал добротный материал. Надо было только поработать и изваять
скульптуру по своему вкусу. Конечно же, она не горела страстью. Но знают ли
такие натуры вообще, что такое страсть?
Через день после того, как я привел Руди в больницу, она заявила мне со
свойственной ей прямотой рационализма:
— Он мне подходит. Я прощу тебе за него твое свинство. Но ты должен
сказать мне, как я должна с ним себя вести?
— Лечь с ним в постель и быть ласковой. Ты сумеешь?
Она прожгла меня взглядом своих серо-голубых глаз и прошипела:
— Какая же ты все-таки скотина...
Если отношения между двоими ухудшаются, они сразу начинают обвинять друг
друга, хотя, за редким исключением, одинаково виноваты оба. Ведь хочется
оправдаться перед самим собой, а раз так — свалить ответственность на
другого.
Руди нравились моя решительность, умение сдерживать чувства и порывы. Когда
надо было принять решение, я, в отличие от него, не металась, впадая в
панику, не искала чьих-то советов, а, спокойно обдумав и взвесив все
обстоятельства, находила наиболее правильный и подходящий случаю вариант.
Сомнения и колебания не в состоянии предотвратить неизбежное: они лишь
увеличивают ненужный риск.
Когда мы поженились, Руди целый год потратил на прослушивания: тешил себя
надеждой, что получит в конце концов место дирижера. Возвращался он всегда
разбитый, больной и отчаявшийся. С таким же успехом, утешая, говорила я ему,
ты бы мог хотеть стать миллионером или сенатором. Для престижной карьеры у
Руди не было ни толстокожести дипломата и политика, ни мужества бойца,
готового стоять насмерть.
Как раз в это время я узнала, что в университете Докторант, занимающийся
музыкальным фольклором, может получить неплохую стипендию. И я решила, что
он должен попробовать. У нас уже была Джессика, и денег, которые Руди
получал поначалу, конечно, не могло хватать. Несколько лет нам пришлось жить
за счет накоплений моей семьи. Но в более далекой перспективе более удачной
мысли и в голову не могло прийти.
Нужно отдать Руди должное — со своими университетскими обязанностями он
освоился довольно быстро. Вначале это даже подогревало его тщеславие: ведь
впереди была заветная должность профессора... И только Чарли, как черный
ворон, каркал при встречах:
— Ты даже не понимаешь, что ты делаешь, Абби! Роешь яму, в которую сама
же когда-нибудь упадешь.
Но я иронически улыбалась в ответ.
— Прибереги свои советы для себя, — говорила я ему. — Думаю,
ты в них нуждаешься больше, чем мы.
Ссорились мы с Руди крайне редко. У меня всегда хватало терпения переубедить
его, когда он заблуждался. И как бы ни велико было вначале его
сопротивление, со временем он воспринимал мою точку зрения как нечто само
собой разумеющееся. Такое разделение ролей в семье — один подталкивает, а
другой идет вперед по проложенному маршруту — уверенно действовало до
злополучной аварии. Потом — все рухнуло.
Конечно, темпераменты у нас с Руди очень разные. Я постоянно слышала, что
ему не хватает тепла и любви. Но любовь — это не бесконечное сюсюканье и
телячьи нежности, а готовность вместе идти по трудной дороге жизни. Я
представляю себе, что было бы с нами, если бы мы все время только и делали,
что облизывали друг друга. Когда в семье сталкиваются несхожие характеры,
трения преодолеваются только с помощью взаимных уступок.
Свой первый урок взаимоотношений полов я получила дома, Моя мать выросла в
обеспеченной и соблюдающей строгие прусские традиции семье директора
гимназии. Студенткой она изучала антропологию в Гёттингене и там же
познакомилась с моим отцом. Он был пекарем в той кондитерской, где она
покупала по утрам булки. Веселый и видный парень на три года ее моложе, не
ума палата, конечно, но зато добрый и общительный, только никакая ей не
пара. Но мать влюбилась в него по уши. По-видимому, как бы ни был умен
человек, физическое влечение иногда оказывается сильнее интеллекта. И хотя
ее предупреждали, как и чем все может кончиться, она настояла на своем и
вышла за него замуж. Так начались все ее несчастья...
Я не могу сказать о своем отце ни одного плохого слова: он безумно меня
любил и баловал, шел навстречу любому капризу. Ведь я появилась на свет
через тринадцать лет после того, как родился мой старший брат Эрнест, и
родители уже отчаялись, что у них еще будут дети. Помимо того, в отличие от
всегда собранной и суховатой матери, отец, сколько я его помню, излучал какую-
то захватывающую и необъятную радость жизни.
В нем, несомненно, жила авантюрная жилка: это ведь он настоял на том, чтобы
в разгар кризиса двадцать девятого года уехать в Америку.
Твои
родители, — сказал он матери, — никогда не смирятся с тем, что я
стал твоим мужем
.
Он был прав: дед и бабка так и не простили не только ему — своей
единственной дочери ни сомнительного замужества, ни бегства в Америку. Хотя
мать это и скрывала, отец с несвойственной ему злостью рассказывал, что ее
папаша вступил в нацистскую партию и стал ярым поборником Гитлера. Я думаю,
именно это обстоятельство и сыграло свою роль в том, что мой брат Эрнест,
который во время Второй мировой войны был несовершеннолетним, попросился в
армию добровольцем и через семь лет после капитуляции Германии погиб где-то
в Корее.
В Америке мать оставила все мечты о своей профессии и начала работать вместе
с отцом в кондитерской. Она по-прежнему его очень любила и прощала мелкие
интрижки. Он уходил и возвращался, исчезал и появлялся, и она всякий раз без
слов принимала его назад, даже если он брал деньги из общей кассы. Я
уверена, что и мое появление на свет тоже было связано с ее попыткой
приручить его к семейной жизни.
Однажды ночью я проснулась от громких голосов.
— Что ты хочешь от меня? — спрашивал отец. — Ну такой я,
такой! Понимаешь?! Ты меня не исправишь. Хочешь — я уйду!
Мать плакала:
— От тебя пахнет шнапсом и бабой.
В другой раз она доняла его так, что в нем проснулась жалость:
— Я знаю, со мной тебе плохо. Мне правда жаль тебя, но что я могу
сделать?
— Жаль, — не на шутку вскипела мать, — жаль? Это кого? Меня?
Тебя надо пожалеть, — кричала она. — Ты — банкрот и неудачник! Ты
ищешь и не находишь! И не найдешь никогда, уж поверь мне. А я — у меня есть
самое бесценное — любовь, чувство, не только секс.
Извечные споры и ссоры между родителями не могли не врезаться в мою память.
Но не это сломало отца: он умер вскоре после того, как погиб Эрнест. Отец
считал, что во всем виновен он и его уходы из дома. И никто бы его в этом не
переубедил. Мне тогда только-только исполнилось тринадцать лет...
С тех пор всю накопившуюся в ней горечь мать изливала на меня.
— Абби, — твердила она, — запомни: чресла у женщины — либо
копилка, либо разменный аппарат. И не покупайся на сказки о любви. Из всех
диктатур она — самая хитрая, жестокая, беспринципная! Один из двух всегда
пользуется слабостью другого, играет на ней, и освободиться невозможно.
Я кивала в ответ, хотя далеко не все понимала. Горечи в матери было столько,
что хватило бы на троих. Потерять в сорок шесть сына, а через год остаться
вдовой? Но беды ее лишь закалили: она стала суровой и очень религиозной
женщиной. Если судить по фотографиям, внешне мать как две капли стала
походить на мою бабку. Встретиться им так и не пришлось: дед и бабка
оказались после войны в Восточной Германии. Там дед с таким же усердием
служил коммунистам, как раньше нацистам.
Мать замкнулась и посвятила себя своему бизнесу и церкви. Деньги стали для
нее чем-то вроде второго Бога.
— Жизнь не терпит слабости, — наставляла она меня. — Если
хочешь хорошо устроиться, будь сильной... Вывод делай сама...
К тому времени я знала о жизни куда больше многих сверстниц и шла по ней с
открытыми глазами. А в шестнадцать твердо решила: быть под чьим-то сапогом,
терпеть и мучиться во имя любви — не для меня.
Я думаю, Чарли — первый настоящий мужчина в моей жизни — не прочь был бы
сделать из меня рабу, но это ему не удалось. Поэтому мы и расстались с ним
довольно скоро: для меня независимость играет куда большую роль чем
удовольствия. Любое наслаждение — лишь краткий миг и очень скоро тает, а
независимость — нечто такое, что остается всегда с тобой.
Конечно же, это ударило по его самолюбию: Чарли привык, чтобы за ним бегали,
упрашивали, унижались перед ним, а он — как бы снисходил. Со мной же у него
все было по-другому, и Чарли закомплексовал.
Даже сейчас, оглядываясь назад, я считаю, что по-настоящему выиграла я, а не
он, плейбой с волнующе хрипловатым голосом джаз-певца и глазами сердцееда.
Он так и не завел после бегства из Южной Африки вторую семью и, даже начав
зарабатывать бешеные деньги как модный проктолог, ограничился собиранием
коллекции: правда, не бабочек и жуков, а женщин.
Его постель была колизеем и храмовым святилищем одновременно. Но хотя через
нее прошли толпы гладиаторш, ни одной из них он, жрец секса и наслаждения,
так и не воздвиг алтаря. Если я не ошибаюсь, есть такая болезнь, когда
человек не различает, что он ест, и не получает от еды никакого
удовольствия, — у Чарли произошло нечто подобное с сексом. Наверное,
это наказание свыше за все его годы служения дьяволу похоти.
Когда он уже переступил пятидесятилетний рубеж, около него стала вертеться
молоденькая креолка Селеста, Этакая шустрая нелегальная эмигранточка:
сначала — домработница, потом — экономка и, наконец, — доверенная
секретарша. Чарли, хоть он и в два раза старше нее, все равно еще очень
долго продолжал наставлять ей рога, когда и где только мог. Я уверена, что
надежда этой нагловатой кубиночки, услаждая его увядающее либидо, получить
наследство, совпала с его чисто мужским расчетом: обзавестись под старость
бесплатной сожительницей и верной нянькой, Домов для престарелых Чарли
боялся как огня: надо было видеть, в каком настроении он возвращался после
посещений Розы в ее последней обители.
Влияние Чарли на Руди было непомерным, и мне, так же как и в случае с Розой,
стоило неимоверного труда нейтрализовать его. Но и это мне не помогло:
несчастье с Руди все перевернуло вверх дном. Авантюрист-случай подобрал
подходящий ключ к вратам семейной крепости, и те послушно открылись, отдав
ему на разграбление все ценное, что там было.
Перед тем как поехать в Бруклин, я принял душ и начал чистить зубы. Я всегда
это делаю рьяно и основательно. Зубные врачи утверждают, что это помогает
сохранять десна. Внезапно я почувствовал на кончике языка что-то твердое и
незнакомое. С беспокойством сплюнув в раковину, я увидел две пломбы. Мне их
поставили лет десять назад.
Я попробовал зубы зубочисткой: никаких дырок там и в помине не было. Я
закрыл глаза: предупреждение Чарли получило новое подтверждение...
Все время, пока я шел к метро, я думал о том, что произошло. До этого я себе
представлял свое будущее довольно абстрактно, но теперь оно обрело вполне
конкретные очертания. Это как вдруг услышать приговор врача: вам, мой
дорогой, осталось жить не больше трех месяцев! Ну, предположим, и шесть: что
меняется? Сам ведь приговор отменен быть не м
...Закладка в соц.сетях
