Жанр: Любовные романы
Кентерберийская сказочка
.... И черт с тобой,
Вероника. На каждый чих не наздравствуешься.
Я и не заметил, что в комнате находится мистер Траншан, — глубоко
опустившись в кресло, он смотрел телевизор. И вдруг словно из ниоткуда
возник его голос.
— Ты ведь хочешь поехать, Вероника, разве нет? Приятная музыка, да и
ребята с Келвином поедут — это же компания. Верно?
— Да, — выдавила из себя она.
— Вот и прекрасно. Значит, договорились. Садись, Келвин. Посмотри
телевизор.
И он указал на стоявшее рядом кресло.
Я уселся, он предложил мне сигарету, и я снова пожалел, что не курю. Потом,
когда я слегка расслабился, он стал совать мне пятерку. Я покачал головой.
Не хотелось ставить его в неловкое положение. Да и себя тоже. Держа руки
поближе к телу, я вытащил из кармана пятерку, которую мне дала его жена.
— Не нужно. Вот, видите? — шепнул ему я.
Он взглянул на вторую пятерку, понимающе кивнул, но свои деньги не забрал.
Вероника, Тристрам и Дженни явно проявляли интерес к тому, что происходило в
нашем углу. Я подождал, пока они снова уставятся в телевизор, и попробовал
еще раз:
— Мне уже дали.
— Дали, и на здоровье. А я еще дам. Мне приятно. Я благодарно
улыбнулся, и он, довольный, кивнул.
Выскользнув из гостиной, я заглянул к миссис Траншан на кухню. Достал из
кармана две пятерки и протянул ей.
— Что же это за упрямство такое, а? Я думала, мы этот разговор
закончили.
— Ваш муж тоже дал мне пятерку.
— Чушь.
— Нет, правда, дал.
— Это очень мило с твоей стороны, но он, скорее всего, даже не знает,
что вы куда-то завтра собрались, — вообще не заметил, что вы здесь.
— Он дал мне пятерку. Спросите его. Не могу я столько взять.
— Чушь. Что, теперь мы с тобой из-за этого препираться будем? Будь
хорошим мальчиком и иди к ним. Мм-мм?
Посрамленный, я отступил.
ГЛАВА 23
Назавтра отец рискнул дать мне прокатиться по Кентербери с утра. Имей в
виду, предупредил он меня, машин много, все кругом торопятся. Полно
безмозглых водителей, так что не отвлекайся.
— Экзамен на вождение ты сдашь без сучка без задоринки. А потом —
делай, что хочешь. Делай, что хочешь, езжай, куда хочешь. Верно? Вот так.
И вози, кого хочешь, Мои детишки уютно устроились сзади, я отпускаю
сцепление и мягко, плавно трогаю машину, они кладут руки мне на плечи, и я
крепче сжимаю руль.
Мы выехали на Хай-стрит и тут же увидели — кого бы вы думали? — мою
маму. Она тащила за собой продуктовую тележку на колесах.
— Остановимся? — спросил я отца.
— Зачем?
— Сказать маме
привет
.
— Ты ей уже сказал свой
привет
за завтраком. И еще скажешь за обедом.
Мне всегда казалось, что своих мамаш парни сторонятся.
— Я просто хотел сказать
привет
.
— Теперь все равно уже поздно.
Еще ярдов через сто мы попали в легкий затор.
— Твоя первая пробка, — с гордостью объявил отец. Я посмотрел на
тротуар, на пешеходов. Так много знакомых лиц. Немудрено: прожить в
маленьком городке восемнадцать лет — это слишком много. Так много, что глаза
мои на них бы не смотрели, на эти знакомые лица. Многие заглядывали в машину
и улыбались нам. Как же, молодой Эпплби под руководством отца осваивает
машину. В любую дырку надо обязательно сунуть нос. Мы с отцом улыбались в
ответ, дружелюбно поднимали руки. Мимо прошла миссис Эджкомб, посмотрела на
нас, но не улыбнулась.
— Чванится, — заметил отец. — Ничего в жизни этим не
добьешься. Никогда не будь чванливым, сынок.
— Не буду, папа.
— Вот и молодец.
Тут мы увидели миссис Траншан. Она улыбнулась: вот, мол, так вам и надо,
застряли.
Отец опустил окно и поприветствовал ее:
— Чудесное утро сегодня. И народу много.
— Пф-фф. Очередной маньяк без намордника, только и всего. Очередной
псих за рулем перекрыл все движение. Одним больше, одним меньше — невелика
разница. — Она хлопнула по раздвижной крыше на верху машины. —
Занятная крышечка. — Она хлопнула по ней снова.
— Можете открыть, — крикнул я ей.
— В такую погоду? Я не сумасшедшая. Куда подевались эти дети?
Я окинул взглядом улицу. Дженни и Тристрам тащили все ее покупки. Бедненькие детки. Поток тронулся.
— Будь здоров, молодой человек, вечером увидимся, — крикнула она
мне.
— Чур я первый, — парировал я. И она, и отец — оба улыбнулись.
Когда мы проезжали мимо Тристрама и Дженни, я нажал на сигнал и помахал им
рукой. Они увидели меня, но помахать в ответ просто не могли — все руки
заняты. Я посмотрел на них, и у меня возникло то же ощущение, что и тогда в
соборе — они словно плыли над землей. Их не тревожила, не задевала
окружавшая их толпа. Стеклянную пробирку вокруг них разбить не мог никто, и
они были совершенно счастливы, их никто не беспокоил — толпа просто обтекала
их.
— Вечером куда-то собираешься? — спросил отец.
— Угу. Веду их всех на танцы в колледж искусств.
— Всех?
— Дженни, Тристрама и Веронику.
— И Веронику?
— У меня не было выбора.
— То есть?
Я рассказал ему, как развивались события вчера вечером, умолчав об истории с
пятерками.
— Значит, тебе скинули эту девицу. Я сам, пожалуй, на такую жертву не
пошел бы, но ты сделал доброе дело. — Он что-то замурлыкал про
себя. — А они вовсю встречаются, да? Их младшая и Тристрам.
— Встречаются помаленьку.
— Прямо жених и невеста. Рановато, хотя, надо думать, ничего страшного
тут нет.
— В каком смысле?
— Ни в каком. Так, мысли вслух. Но не заметить их нельзя. Прямо
близнецы. Будто созданы друг для друга. А вот у их родителей — никакого
контакта. Странно, как мир перемешивает людей.
Мы подъехали к дому, и я уже собрался вылезать из машины, но отец остановил меня и протянул пятерку.
— Спасибо. Но за что?
— На вечер — за то, что сделал доброе дело.
— Папа, я не могу это взять.
— Не можешь? Что за дурость? Пока ты учишься в школе — даже в
университете, — ты имеешь полное право жить за мой счет. Меня это не
тревожит, так что и тебя не должно. Запомни золотое житейское правило,
сынок: что не беспокоит других, не должно беспокоить тебя. Верно?
— Верно, папа.
— Вот и поладили.
На Дженни был сатиновый брючный костюм густо-красного цвета, на цепочке
висела громадная серебряная подвеска. Тристрам надел черные узкие брюки,
ремень с большой серебряной пряжкой, рубашку в цветочек и длинную, слегка
старомодную однобортную куртку. Это была потрясающая пара. Бог знает, как им
удавалось вместе производить столь яркое впечатление.
О своей внешности я сильно не беспокоился. Что беспокоиться о том, чего нет?
Тем не менее, на мне были серые брюки и свободная белая водолазка, в лучшем
виде прикрывавшая мои расплывшиеся бедра. И, наконец, Вероника. Я с ужасом
думал, во что вырядится она, даже ночью она снилась мне в каких-то
запредельных туалетах, в какой-то мишуре — эдакая злая фея, явившаяся на
праздник Рождества. Но — выглядела она вполне прилично. Все ее пятнышки и
прыщики исчезли под косметикой, а оделась она именно так, как полагалось в
колледже искусств. Черные чулки, черные юбка и блузка, вокруг шеи в
несколько слоев — мелкая цепка. Все ненужное было хорошо спрятано. Надо же!
Я чувствовал себя хуже некуда, эдакий безобразный гусь. В их компанию я не
вписывался. Как вообще я мог в нее затесаться? И тут Дженни сказала, очень
просто:
— Ты прекрасно выглядишь.
— А ты — так просто красавица, — ответил я, и с души сразу упал
камень.
Вероника пыталась держаться в рамках приличий, но в голосе ее все равно
прорывались презрительно-насмешливые нотки. Казалось, она считала, что своим
присутствием делает нам большое одолжение. Возможно, так оно и было. Мне
было бы куда приятней оказаться с моими детишками наедине в этом
переполненном и темном танцевальном зале.
Мы шли пешком через весь город, Дженни и Тристрам ускакали вперед.
— Как в школе? — спросил я Веронику.
— Как всегда.
— Экзамены скоро?
— В июне, когда же еще? Она цедила слова сквозь зубы.
— А он симпатяга, правда?
— Кто? Тристрам?
— Да. Как считаешь?
— Ребенок как ребенок.
Остальную часть пути мы прошли молча.
У колледжа на душе у меня опять заскребли кошки, я опять почувствовал себя
чужим, несчастным. Все кругом были как-то... уверены в себе, что ли, знали,
куда они пришли, и выглядели соответственно: прически, одежда и все прочее.
— Пойду возьму билеты, — сказал я Тристраму.
— Но папа дал мне деньги, — возразил он.
— Угостишь меня в перерыве. Купишь нам кока-колу или еще что-нибудь.
— Правда? Не шутишь?
— Какие шутки?
— Ну, класс.
Я купил билеты, и мы прошли в центральный зал. Он был уже порядком заполнен.
На сцене никого не было, но на всю катушку гремела стереомузыка, и несколько
пар уже танцевало. Атмосфера мне нравилась, но все же я чувствовал себя не
на месте. Восемнадцать лет — и все еще школьник. Кажется, я тут один такой.
Тристраму что — как бы он ни оделся, что бы ни сказал, ему все сойдет с рук.
Четырнадцать лет — взятки гладки. Дженни — красотка, ей тоже почти
четырнадцать, тоже все можно списать на молодость. Вероника — не дура,
оделась как раз под студентку, которая изучает искусства. И я с ними —
неуклюжий переросток из рядовой школы, который все о себе знает.
Тристрам всех угостил кока-колой. У Вероники даже не хватило такта сказать
ему спасибо, я попробовал поддерживать с ней какой-то разговор, но глаза ее
бродили по залу, разглядывали парней, потом девчонок, но намеренно обходили
стороной меня. Она потягивала свою коку и глазела по сторонам. Дженни и
Тристрам были на седьмом небе от счастья. Они шушукались, на что-то или кого-
то показывали пальцем, покачивались под музыку. Держались в высшей степени
естественно — никакого наигрыша, никакой фальши. Если кто-то их интересовал,
они открыто и прямо на него или нее пялились. Они были так молоды и так
красивы, что эти взгляды никого не могли обидеть.
Постепенно огромный зал, в котором собралось не меньше тысячи человек, начал
приходить в движение. Пара за парой, почти все стали танцевать, хотя пока
все еще играло стерео. Я и не подозревал, что в Кентербери так много
красивых людей. Откуда они взялись? Да в Кентербери вообще таких нет.
Наверное, приехали сюда за много миль, со всего Кента, а кое-то и из самого
Лондона. О-о, Лондон! Ни одного парня из нашей соборной школы я не видел.
Разве что какая-нибудь мелкота, но эти, само собой, постараются мне на глаза
не попадаться. Кому охота попасться на глаза старосте с сигаретой в зубах,
даже если и не в школе?
Вероника стояла одинокой статуей, которая ждет, когда на нее сядет голубок.
— Кого-то высматриваешь? — полюбопытствовал я.
— Все может быть.
— Кого?
— Любой сойдет.
— Только не здесь, — со знанием дела не согласился я, будто все
понимал и был на ее стороне.
— Почему?
С нее вдруг сошла вся спесь, ей просто по-детски хотелось знать ответ.
— Потому что для нашего городка это место нетипичное. И ты здесь никого
не найдешь, а хоть и найдешь, завтра утром его здесь уже не будет, а это еще
хуже.
Она кивнула, но продолжала стрелять глазами по сторонам. Окинул площадку
взглядом и я. Дженни и Тристрам танцевали. Подтянутые, аккуратные — и в то
же время раскованные, свободные. Движения ритмичные, плавные. Никакой
эпилептической тряски. Танцуя, они плыли из стороны в сторону, как
фигуристы, но при этом оставались на месте и лишь покачивали бедрами. Они
улыбались друг другу и никого вокруг не замечали. Их, однако же, замечали
другие, и кое-кто тоже улыбался. Вероника подчеркнуто не смотрела в их
сторону.
Появились музыканты. Публика встретила их шквалом аплодисментов, и парни
заулыбались, стали раскланиваться. Видно, что и сами они в полном восторге.
Их было пятеро: три гитариста, ударник и еще один, который меня совершенно
заворожил. Остальные были длинноволосыми и худощавыми красавчиками, этот же
— неповоротливый пончик, на голове — копна темных блестящих волос. Было в
нем что-то бесполое, что-то от евнуха. Ни на каком инструменте он, судя по
всему, играть не собирался, но держал в руках какой-то чемоданчик. Раскрыв
его, он достал ручной прожектор и подключил к одному из динамиков. Потом
достал большую картонную коробку И принялся ждать.
От первого же аккорда в зале задрожало, толпа завизжала, пришла в движение.
Пошла музыка — мощная, энергичная, из динамиков полетели высокие посвисты.
Это была радостная музыка. Толстяк раскрыл свою картонную коробку и начал
бросать в публику серпантин, бумажные шляпы и пластиковые свистульки. И по-
клоунски посмеивался над нами. Потом достал из ящика тамбурин и,
пританцовывая по сцене, прокатил тамбурин вдоль руки, перебросил за спину,
прокатил вдоль другой руки и наконец поймал. Все до одного музыканты
счастливо улыбались — и их улыбки, их музыка завели всех танцующих. Все
подпрыгивали под музыку, даже Вероника перестала зевать. Я улыбнулся ей, она
— надо же! — улыбнулась в ответ, но тут я вспомнил про ее прыщики. Нет,
увольте. Дженни и Тристрам двигались изящно, как боги, совершенно забывшись
в танце. Захотелось подергаться даже мне, но я не решился. Не отважился.
Группа продержалась на сцене три четверти часа, потом они ушли передохнуть,
и вместо них снова загремело стерео. Мои ангелочки просто задыхались от
счастья.
— Классные парни, да? Отпад, да?
Я кивнул, принужденный согласиться. Потом они спросили Веронику, но та лишь
презрительно фыркнула в ответ.
— Они все из Нью-Йорка. А бочоночек, — объяснила мне
Дженни, — тот, что с тамбурином, — он у них руководитель, почти
все песни — его. Такой лапочка, да? Просто прелесть.
Выходит, кому-то могу нравиться и я?
— Ты здесь кого-нибудь знаешь? — спросил Тристрам.
— Нет. Ни единого человечка. А ты?
— Есть несколько ребят из школы.
— А я никого не заметил.
— Из твоего класса — никого. Все — мои ровесники, либо чуть постарше.
Странно, что из твоего класса никого нет.
— А я?
— Ну, только ты один.
— У нас школа государственная — вот в чем дело. Народ предпочитает мяч
гонять.
— Значит, я исключение. И ты тоже.
Что я мог на это сказать? Пришлось улыбнуться.
Группа вернулась на сцену и снова захватила зал своей музыкой. Бочоночек,
прелесть и лапочка, совсем разгулялся, он ловил кайф вместе с публикой. Пел
он в основном фальцетом, но иногда переходил на бас. Вот кем мне надо стать
— эстрадным певцом, тогда весь мир будет на кончике моего микрофона. Тут он
включил лампу, которую вытащил из своего чемоданчика еще в начала концерта.
Это был желтый прожектор. Он мог, не ослепляя, высветить любого на
танцевальной площадке. Луч прыгал с одной пары на другую.
— Я всех вижу, от меня никто не скроется, — кричал он, стараясь
перекрыть музыку.
Попадая в луч прожектора, танцующие немедленно вскидывали вверх руки и
махали бочоночку. Он покачивал прожектором из стороны в сторону и знай себе
смеялся. Потом стал вращать им в такт музыке, и, казалось, вся площадка
превращалась в огромную палубу, когда на море — качка. Потом песни две или
три группа спела без прожектора, и кто-то из музыкантов объявил: сейчас они
исполнят последний номер, но длиться он будет двадцать минут.
— Мы будем играть для вас, а вы будете танцевать, улыбаться и смеяться
для нас. Идет? Идет. Тогда поехали.
И они заиграли. Желтый прожектор зажегся снова, снова его луч закачался
среди танцующих, снова при его прикосновении в воздух взлетали руки, и
парень на сцене тоже махал руками, что-то выкрикивал в ответ и балагурил.
Луч прожектора он мог сделать шире или уже, и если ему нравилось какое-то
лицо, он его высвечивал, и человек сам сиял, словно луч, и все были
счастливы. На мне луч не остановился ни разу. Да я на это и не рассчитывал.
Чем и кого может увлечь мое лицо? Тут луч застыл на одной части зала. От
музыки едва не падал потолок, все кругом тряслись и подпрыгивали. Лишь луч
света стоял на месте.
— Мы играем только для вас, — прокричал руководитель группы вдоль
желтого луча. — Только для вас, ребятишки, знайте! — снова
выкрикнул он.
Танцующие пары в зоне луча постепенно расступились и дали место тем, на кого
этот луч был направлен. Я поднялся на цыпочки — посмотреть, кому же такая
честь, кто так приглянулся прожектору, перед кем расступаются остальные.
— Только для вас, ребятки, — надрывался бочоночек. — Знайте,
мы играем специально для вас.
Я протолкался поближе и, наконец, смог что-то увидеть сквозь толпу. Парой,
скользившей и плывшей под музыку, оказались — конечно же! — Дженни и
Тристрам. В лицах их было что-то возвышенное, они не обращали внимания на
прожектор, а смотрели друг на друга. Зрелище было потрясающее и
смехотворное. На них смотрели все — танцующие, человек — прожектор, даже
музыканты. Эти просто не могли не смотреть — ведь они играли для Тристрама и
Дженни. А мои детишки и бровью не вели. Все волосатики не сводили с них
глаз, хлопали им в ладоши.
У них сейчас самый возраст. Верно, детка?
сказал какой-то парень своей девушке, им было лет по двадцать.
Вот балдеют!
Мозги в головках совсем расплавились
.
Ну нет. Ты только на них посмотри
.
Десять минут весь зал завороженно следил за двумя детьми. Дженни и Тристрам
взяли все представление в свои руки. Казалось, это какая-то фантазия, такого
не может быть на самом деле. Прожектор и все прочее. И что я их знаю как
облупленных — невозможно! Вид у них был безмятежный, хотя вокруг ревела
музыка, а певец все время что-то им кричал, — им хоть бы хны. Все
вокруг были от них в полном кайфе, а они видели только себя. И я вдруг
почувствовал себя таким могущественным, таким всесильным — все это стало
возможным благодаря мне. Вот сейчас закрою глаза — и все остановится.
Зажмурюсь — и спектаклю конец. Нет, не нужно, пусть танцуют. Во всем зале
по-настоящему их знал только я, все понимал только я, и ведь я был прав с
самого начала! Любить их могут все. Через меня, благодаря мне.
Музыка кончилась, дали полный свет. Секунд десять — пятнадцать никто не
двигался с места. Тристрам и Дженни все еще смотрели друг на друга, а все
смотрели на них. Заиграло стерео, группа ушла со сцены, и все пришло в
норму. Детишки подошли ко мне, словно ничего не случилось. Оказалось, что
пора домой. Я поискал глазами Веронику, но ее нигде не было. Мы походили
вокруг, потом решили, что она устала от всего этого грохота и ушла домой.
Втроем мы прошли по улицам Кентербери, Дженни и Тристрам молча шли рядом со
мной, держась за руки. Мы шагали нога в ногу.
— Что это Вероника так взяла и слиняла? Неужели ей не нравилось?
— Не знаю. Она со мной не разговаривает.
— Не разговаривает? Почему?
— Вот так.
— Телка она дурная, вот и все. По любому поводу дуется. И вообще она
старше нас. Видно, в детстве сильно баловали.
— Неправда, — встала Дженни на защиту сестры.
— Чего же она тогда? Все время хмуро на меня косится, а если я что-
нибудь скажу, будто и не слышит. И всегда прячется в своей комнате.
— Ничего она не прячется. Просто уроки делает. У нее скоро экзамены.
— Что же теперь, из-за экзаменов от всего света отворачиваться? Еще не
хватало.
— У нее из-за этого настроение плохое.
— Значит, на мне вымещать надо? Да она меня терпеть не может — и тебя,
когда ты со мной.
Они стояли в соборе, подняв головы к потолку.
— Здорово здесь, да? Даже если много народу, все равно всегда тихо и
как бы безлюдно.
Они подошли ко входу в часовню Святого Михаила.
— Смотри. Мемориальная табличка — какие-то Холланды. Не твои ли
родственники?
— Едва ли. Отцовская семья — с севера.
— Может, какие-нибудь двоюродные.
— Какие двоюродные? Посмотри на дату — они умерли сто тысяч лет назад.
Дженни посмотрела и кивнула. Потом они спустились в склеп.
— Знаешь, ты была права — насчет этого места.
— А что я сказала?
— Что здесь замечательно. Я думал, будет страшно — покойники и все
такое. Оказывается, ничего подобного.
— Синтия то же самое говорит. Бояться привидений или духов — глупость,
они же очень дружелюбные. Просто не знают толком, как надо здороваться.
— А если кто-то начинает бояться, они расстраиваются. Это же неприятно
— ты хочешь с кем-то поздороваться, а он в обморок от страха падает. Давай
мы сами с ними поздороваемся, а? С привидениями?
Он вобрал голову в плечи, вытянул руки, будто они застыли в вечной судороге,
и исчез за колонной.
— Здравствуйте.
Голос его подхватило эхо.
— Не надо. Вдруг кто-нибудь услышит.
— Вот и пусть. Почаевничаем с привидениями. Им же скучно без общения,
сколько лет здесь одни и одни! У меня немного денег есть — пригласим их
чайку попить. Здравствуйте! — Звук его голоса снова отразили
стены. — Эй, вы меня слышите?
— Здравствуйте, — поддержала его Дженни. — Пойдемте, попьем
чайку.
— Попьем чайку вместе.
Я стоял у ступенек, ведущих в склеп, и не мог поверить своим ушам. Попьем
вместе чайку? Их голоса были едва слышны, но слова доносились отчетливо.
Чайку? Похоже, детишки совсем из ума выскочили.
Из кармана я достал блокнот и карандаш. Замотался шарфом, надвинул на глаза
кепку и, крадучись, бесшумно стал спускаться по ступеням. В полутьме они
меня не узнают и решат, что я — мастер-ремонтник и делаю какие-то записи.
Я вошел в склеп... Странно, их голоса словно стали еще глуше, будто звучали
за несколько миль отсюда. Будто они были где-то на другом конце длинной
трубы.
— Сюда точно нельзя.
Я различил голос Дженни.
— Почему? Нигде не написано.
— Темнотища, хоть глаз коли. Мы назад-то выберемся?
— Главное, не терять из виду огонек в склепе. Тут, наверное, священники
прятались, когда короли друг дружку убивали.
— Думаешь?
— Кажется, эти места называются тайниками. Кто-то мне говорил, что в
этих краях их сотни, и если французам вздумается на нас напасть, всегда
найдется, где спрятаться. Они там и пищу хранили.
Я не мог их найти. Несколько секунд шел на голос в одну сторону склепа,
потом вдруг звук доносился откуда-то еще. Какие-то полости, по стенам
мечется эхо — поди их найди.
— Как думаешь, кто-нибудь еще сюда приходит?
— Вряд ли. Мы-то чисто случайно наткнулись. Можно сто лет здесь искать
и ничего не найти, так же?
Голоса все удалялись, слабели, и наконец я совсем перестал их слышать. Черт
дери, а мне ведь страшно — и за себя, и за них. Куда они подевались?
Заблудятся под собором, будут орать и звать на помощь, а я их не услышу.
Или, того хуже, появятся неизвестно откуда и увидят здесь меня — что я им
скажу?
Я прокрался назад к ступеням и стал ждать. Минут через десять они появились,
счастливые донельзя. У них теперь своя тайна. Тайна? От меня? И ведь до чего
довольны! Мне тоже нужна тайна — мне тоже!
— Шумно было, да? Ты ведь вернулась на двадцать минут раньше их.
На вопрос матери Вероника не ответила.
— Не понравилось? — предприняла новую попытку миссис Траншан.
— Да вроде ничего, нормально.
— А Келвин не хотел проводить тебя домой?
— Ma, ну перестань.
— Что, не хотел? Ведь он же тебя пригласил.
— Он был занят — музыку слушал, смотрел, как народ танцует. — Она
ковырнула прыщик. — И Дженни с Тристрамом...
— То есть?
— Нет, ничего. Просто они т
...Закладка в соц.сетях
