Жанр: Любовные романы
Кентерберийская сказочка
...вдруг
нам как-то удастся ей помочь. Возможно, мол, это переходный возраст, и
давить на нее не надо, все пройдет само. Возможно! А если нет? Дожили —
письмо из школы!
Мистер Траншан откусил бутерброд еще раз и почесал в затылке. Жена громко
отхлебнула чай из чашки.
— Я тебя еще месяц назад предупредила, — продолжала миссис
Траншан. — Просила: поговори с ней, но где там! Тебе удобнее подождать.
Говорила: встречи с этим парнем до хорошего не доведут. Вот и дождались —
письмо из школы! С Вероникой такого не было никогда, да и с Дженнифер мы
раньше хлопот не знали. Это все он, этот парень.
— Мне с ней говорить бесполезно.
— С ней? При чем тут она? Дело в нем, в его родителях. Пока они сюда не
приехали, мы горя не знали. А они, между прочим, и двух слов с нами сказать
не соизволили. Но теперь придется.
Холланды и Траншаны встретились ближе к вечеру, когда Тристрам и Дженни еще
не вернулись из школы. Встреча была недолгой.
Джеффри Холланд предложил гостям выпить. Мистер Траншан сначала согласился,
но миссис Траншан отказалась, тогда отказался и он. Им предложили сесть.
Мистер Траншан сел, но его жена осталась стоять, и через несколько секунд он
тоже поднялся. Диана Холланд стояла у окна и наблюдала за происходящим, не
очень веря собственным ушам и глазам.
— Я сразу перейду к делу, — начала миссис Траншан. —
Учительница Дженнифер написала нам письмо, в школе ею не очень довольны. Она
всегда была в классе лучшей, самой надежной, самой популярной. Всегда. А
теперь все переменилось.
— Простите, я не совсем понимаю. Миссис Холланд вежливо улыбнулась.
— Дело вот в чем. — Реймонд Траншан знаком велел жене
помолчать. — Она всегда была образцовой девочкой, мы с ней никогда
дурного слова друг другу не сказали. Поймите, я вовсе не намекаю, что всему
виной ваш сын, но, с тех пор, как они подружились, Дженнифер стала совсем
другая. А теперь еще это письмо из школы.
— Боюсь, я все равно не понимаю.
— Зато я понимаю, Диана. Я понимаю. — Джеффри Холланд подошел к
жене и стал рядом с ней. — Мистер и миссис Траншан, — он говорил
так, словно делился тайной, — считают, что по вине нашего Тристрама их
дочь сбилась с пути истинного.
— Я этого не говорил, мистер Холланд. Я сказал лишь, что она была не
ребенок, а золото...
— ...пока не встретила моего сына. Но что, собственно, за этим
утверждением стоит? Мне встречались родители, которые не справляются с
собственными детьми, но то, с чем пришли вы, ни в какие ворота не
лезет. — Жена попыталась его остановить. — Есть такая старая
поговорка: валить с больной головы на здоровую. Может, она и банальна, но
это потому, что истина банальна всегда. У плохого мастера всегда виноват
инструмент.
— Извините ради Бога. Муж не совсем это хотел сказать.
— Зачем ты извиняешься? Я хотел сказать именно то, что сказал. Да это
просто наглость! Их золотая дочка начала куролесить, а они пришли обвинять
нас. Если у вас с вашим ангелочком начались трудности, разбирайтесь сами.
Нельзя вот так валить на чужие плечи. Это же надо! Я мог еще месяц назад
прибежать к вам жаловаться на вашу распрекрасную дочь за то, что она сделала
с Тристрамом, только какой в этом смысл?
— Ну, это вы уже напрасно, — переступив с ноги на ногу, неловко промолвил Реймонд Траншан.
— Пусть выскажется, Реймонд. Теперь ясно, в кого парень. Все дело в
вашем Тристраме, мистер Холланд, а не в Дженнифер, нравится вам это или нет.
— По-моему, вы сказали достаточно, миссис Траншан. — Глаза Дианы
Холланд превратились в две льдинки. — Было очень приятно наконец с вами
встретиться, но сейчас вам лучше уйти.
Джеффри Холланд засмеялся, и миссис Траншан направилась к выходу. Ее муж
замешкался, посмотрел на Джеффри, на Диану — и вышел вслед за женой.
Укрывшись на верхней площадке лестницы, Филип и Вероника с трудом
сдерживались, чтобы не расхохотаться.
ГЛАВА 42
— Они сегодня с Траншанами встречались, — доложил Филип Тристраму.
— Кто?
— Родители, кто же еще. Траншаны пришли сюда. Они поцапались.
— Совсем сдурел.
— Только не я. Я сам все слышал.
Тристраму не хотелось поддерживать этот неприятный разговор.
— Неужели тебе неинтересно знать, что они не поделили? Это к тебе
относится.
— Опять начинаешь, да?
— Так вот, они поцапались из-за тебя и Дженни. Мы с Вероникой все
слышали. Ее родители заявили, что ты ей не пара и не должен с ней
встречаться, а отец на них наорал и выставил.
— Я тебе не верю. Не могло такого быть. Не верю. Ты сдурел, совсем
спятил.
— Спроси Веронику. Она рядом со мной стояла. Твои с Дженни прогулочки
тю-тю — сам увидишь.
— Не хочу я слушать твои дурацкие басни. В Лондоне совсем умом
повредился. Не верю я тебе. Оставь меня в покое.
— Пожалуйста, скоро сам все узнаешь. А то вы все гуляете да гуляете.
Прогуливаетесь. Считай, что накрылись ваши прогулки.
— Я тебя, кажется, в воскресенье предупредил. Смотри, не поздоровится
тебе.
— Один будешь бить или Дженни на помощь позовешь? Заодно, глядишь, еще
чем-нибудь займетесь.
— Иди отсюда. Оставь меня в покое. Не хочу я этот бред слушать.
— Ладно, скоро сам все узнаешь. Потерпи чуток.
Дженни причесывалась за туалетным столиком. Вошла Вероника и уселась на кровать. — Как в школе?
— Все отлично.
— Домой снова с Тристрамом шла?
— А что?
— Да так. — Вероника принялась чистить ногти о нижние зубы. —
Мама с папой сегодня были у его родителей. — Она оглядела ногти. —
Насчет тебя.
— То есть как?
— Так. Пошли к ним поговорить насчет тебя и Тристрама. И поссорились.
— Ты-то откуда знаешь? — Дженни посмотрела на сестру в
зеркало. — Тебя же там не было. Но хорошо, что они наконец
познакомились.
— Я была у Филипа. И мы поневоле все слышали. Они кричали, на чем свет
стоит. Мама с папой сказали, что он тебе не ровня, тут мистер Холланд и
взвился.
— Ты просто врушка, злая врушка, — сказала Дженни, не принимая
сестру всерьез.
— Это ты так считаешь. Тебе же помочь хочу. Все-таки ты мне сестра. Они
тебе запретят с ним видеться. Так что знай заранее.
— Врушка.
— Нет же, говорю тебе. Мы все слышали. Они так орали, что не услышать
было нельзя.
— Ты гадкая и злая врушка. Я тебе не верю. Оставь меня в покое и дай
мне причесаться.
— Ну, если тебе моя помощь не нужна... Только не говори потом, что я
тебя не предупредила. Сегодня ты со своим драгоценным Тристрамом встретилась
в последний раз.
— Ты дурочка и врушка. Врушка. Врушка. Не знаю, зачем тебе это
надо. — Дженни, казалось, вот-вот заплачет. — Оставь меня в покое.
Гордо вздернув нос, Вероника вышла из комнаты.
— Я только хотела тебе помочь.
У меня с Тристрамом был уговор: если он хочет, чтобы я подвез его в школу,
без двадцати девять он должен стоять у моей машины. После понедельника он не
появился ни разу, да и в школе я его не видел. Поскольку много народу
валялось с гриппом, я его отсутствию не придал особого значения. Моя голова
и мое время были заняты другими вещами. Благодаря машине я вдруг стал
популярен. По вечерам меня все время куда-то приглашали. Кого-то все время
надо было подвезти.
Не доносилось и пересвиста. Два раза — если не больше — их свист слышался
мне во сне. Я даже был готов проснуться и выглянуть в окно, но пересилить
природу не смог.
Потом, под вечер в пятницу, к нам пришли мистер и миссис Холланд. Мама
кликнула меня снизу — оказалось, им требовался я. Очень мило. И очень
странно. Не видел ли я Тристрама, спросили они. Когда? После понедельника.
Нет, не видел. А Дженни? Нет, Дженни тоже. А в чем дело? Что случилось?
Исчезли они, вот что. В понедельник? В понедельник. Почему же вы пришли ко
мне только сегодня? Почему?
— Мы решили, что это просто шутка. Что они вздумали нас проучить. Мы
из-за них поскандалили. И решили, что это просто шутка.
— Шутка? — не мог понять я.
— Вчера вечером мы сообщили в полицию, — объяснили они мне, словно
извиняясь.
— Вчера?
Мама положила мне руку на плечо, но я стряхнул ее.
— Ты их не видел? Я покачал головой.
— И не представляешь, где они могут быть?
Я снова покачал головой. Все в ней перепуталось. Надо было побыть одному.
— Если о чем-то вспомнишь...
Я кивнул и поднялся к себе в комнату. Обхватив голову руками, я стал думать.
Ничего не случилось. Просто они решили спрятаться. Попрячутся, а потом им
надоест, и они вернутся, улыбающиеся и довольные. Они просто спрятались. В
сарайчике. Сейчас пойду погляжу в свою дырочку и увижу — они лежат и лопают
печенье, а в промежутках занимаются любовью. Напрячутся — и выйдут.
Света в сарае не было, и я пробрался в сад Траншанов. Медленно открыл дверь.
Не дай Бог испугать их или как-то застать врасплох. Сарай был пуст. Как же
так, они должны быть здесь — прятаться, спать, что-то делать. Но сарай был
пуст.
Я вернулся в свою комнату, забрался в постель. Но гон не шел. Я словно чего-
то ждал. Долго ждал, очень долго. Когда же они позовут друг друга, где их
условный сигнал? Сон не шел.
Я оделся, спустился вниз, вывел на улицу свою мини. Я ездил по окрестностям,
пока не стало восходить солнце и можно было погасить фары. Обратно я ехал
через город. Кентербери словно вымер, в нем стояла полная тишина — ни звука,
ни шевеления. Ни одного прохожего. Ни одной машины. Мертвый город.
Притормозив, я взглянул на собор. Утреннее солнце поигрывало на крыше
центральной башни. Эй ты, солнце, какое ты имеешь право сиять так радостно?
Дома я, не раздеваясь, бухнулся на постель. Наступила суббота. С утра — по
магазинам. Днем — уроки. Вечером — что Бог пошлет. В воскресенье с утра —
отоспаться. Днем — тайком вслед за детишками. Собор. Потом склеп. Их голоса
эхом отдаются откуда-то из глубины, из их убежища. Минутку. Как же я сразу
не догадался? Это же так просто. Так очевидно. Взяв отцовский фонарь, я
поехал к собору.
Была половина восьмого, и он только открылся. Несколько священников шли по
центральному проходу к клиросу. Я сразу спустился в склеп.
Дженни и Тристрам прячутся где-то здесь — больше негде. Я медленно стал
обходить склеп, прикасаясь к стенам, ощупывая их. Камень был холодным и
жестким. Я обошел все боковые часовни. Дженни и Тристрам здесь. Я точно это
знаю. Они ждут, когда я их найду. Фонарем я высвечивал все углы. Ничего.
Наверху началась служба — до меня едва слышно доносились звуки органа, пение
хора.
Господи, зачем ты меня так мучаешь? Даже слезы в глазах. Я же знаю: дети
здесь, где-то рядом. Ну, проведи меня к ним. Я стоял и ждал, вглядывался во
тьму, надеясь что-то увидеть. В оконце под самым потолком просочился
солнечный свет, в слабых лучиках заплясали пылинки. Я попытался
сосредоточиться на одной и проследить, как она опустится, глаза мои
следовали за лучом света. Луч коснулся пола под углом и не остановился, а
пошел дальше и замер у входа в одну из боковых келий. Так просто! Я вошел в
крохотную часовенку и огляделся. Сигнал свыше меня слегка разочаровал — я
ведь здесь уже был и ничего не нашел... надо все обшарить еще раз как
следует. Тут было шесть плетеных стульев и небольшой алтарь, на котором
стоял небольшой деревянный крест. Я посмотрел на крест, и глаза мои
заслезились, все перед ними поплыло. Я вытер их рукой — и внезапно в стене
за алтарем заметил небольшое углубление. Я же знал, что все будет просто!
Я осветил углубление фонарем. Оно оказалось проходом, резко уходившим влево.
Я стал протискиваться внутрь. Было темно, холодно и сыро, вокруг ни души,
страшно. Да, до такого додумается не каждый, хотя чего, вроде бы, проще.
Едва свернув налево, я увидел келью.
Она была продолговатой, но чуть искривлялась в месте слияния с проходом. В
длину — футов тридцать, ширина максимум футов двадцать. Пол гладкий,
песочного цвета. В дальнем углу что-то темнело. Я посветил туда фонарем.
Одетые в школьную форму, они лежали на плаще Тристрама. Рядом с ними — пять
горочек воска, сгоревшие свечи. Ее голова покоилась на его правой руке, его
щека прижималась к ее лбу. Он, вытянувшись, лежал на спине, она — чуть на
боку, подтянув к животу колени. Ее руки, сведенные на его груди, держат его
левую руку. Глаза сомкнуты, будто они вот-вот проснутся, а рты чуть
приоткрыты, на лицах — ни улыбки, ни боли.
Надо их разбудить. Пусть откроют глаза, улыбнутся мне. Придется их будить. У
меня просто нет выбора. Ничего другого не придумаешь. Я пересек келью,
испытывая при этом странное чувство — я подхожу к ним, приближаюсь, но они
остаются на том же от меня расстоянии, их словно относит течение. Я убавил
шаг — и они приблизились, оставаясь бесконечно далеко. Сон должен уже
слететь с них, глаза должны открыться, губы — зашевелиться. Я прикоснулся к
ее щеке — ледяная. Взял его за руку — одеревеневшая.
К горлу подступил ком, глаза наполнились слезами, но я не закричал, не
заплакал. Просто стоял и смотрел на их тела... они мне уже не принадлежат.
Я мягко развел руки Дженнифер и поднял ее. Взглянул на Тристрама. Лежи
спокойно, я не собираюсь вас разлучать. Я пронес ее в часовенку и склеп,
выбрался на воздух и у входа в собор остановился. Осторожно положил ее на
траву. Погоди минутку, сейчас он будет с тобой.
Я вынес из собора тело Тристрама и положил его рядом с Дженни.
Никто на нас не смотрел. Я опустился на траву рядом с моими детьми,
преклонил колени — никому не было до нас дела. Город наполнялся обычной
субботней толпой, люди собирались делать покупки, а в воздухе звучала
негромкая какофония — резкие звуки бегущих машин сталкивались с доносившимся
из собора церковным пением.
Закладка в соц.сетях
