Жанр: Любовные романы
Кентерберийская сказочка
...ась, потом улыбнулась и позволила ему поцеловать себя еще раз.
— Были бы мы сейчас в сарае, — мечтательно прошептала она и
отстранилась. — Ну-ка, поймай меня. Поймай.
Они стали носиться между надгробиями. Наконец она поддалась, и он ее поймал.
— Тристрам.
— Мм-мм.
— Ты мне правда нравишься. Ведь все будет хорошо, да?
— А как же иначе? Он обнял ее.
— Ну, народ кругом такой. Ничего не хотят понимать. Все равно что
девчонки у нас в школе — ни черта не понимают. Только и болтают про секс,
про парней и все такое, а сами ни капельки в этом не смыслят. И если бы мои
родители, или твои, узнали про нас, они бы тоже ничего не поняли.
— Главное — мы с тобой понимаем.
— Мы — да.
— Ну и достаточно. Что мы будем на всяких дураков и дур равняться?
— А родители?
— А что родители? Мы с тобой — это мы с тобой. Я от них не отмахиваюсь,
просто наши с тобой отношения — это наше дело, и больше ничье.
Спускаться за ними в склеп я не осмелился. Они бы обязательно меня заметили
или услышали. Я забился в угол рядом с часовней святого Михаила и там стал
ждать. Минут через десять череп под кепкой зачесался, я снял ее и вспомнил —
мужчинам вообще носить головные уборы в церкви не положено. Однажды меня за
это даже наказали — оставили в школе после уроков. Я почесал голову. Ну,
куда они подевались, чертовы детишки? Сколько можно там торчать? Кажется,
собор — единственное место, где я не могу изображать из себя Бога.
Они вышли рука об руку с таким видом, будто совершили жуткую пакость и
остались безнаказанными. Интересно, с кем они там воевали? С привидениями? С
самим дьяволом? Они шли к выходу из собора, и было какое-то странное
ощущение, будто их несет плавная волна, будто ноги их не касаются земли. Мне
вдруг показалось, что их место именно здесь, что собор для того и построен,
чтобы они колыхались в его волнах, освященных свыше. Кажется, у меня
потихоньку выкатываются шарики из головы. Духи, значит? Тьфу.
Оказавшись за пределами собора, они сразу ступили на грешную землю, и я
пошел следом — очки, кепка, зонтик. Держась за руки, они шли по Кентербери,
и каждый, кто проходил мимо, на секунду останавливался и оглядывался им
вслед. На меня не обратил внимания никто.
Я провел их до самой Малберри-роу, где они вместе вошли в дом Тристрама. А
я, скинув реквизит для роли грязного старичка, пошел к себе.
— Хорошо погуляли? — спросила сына миссис Холланд.
— Мы ходили в собор.
— Красиво там, правда? А ты, — она повернулась к Дженни, — во
все боковые часовни его водила?
— Да, и даже в склеп. — Дженни ходила по кухне, разглядывая
всевозможную кухонную утварь. — Все такое современное! Много такого,
что и не поймешь, как этим пользоваться.
— Я и сама не знаю, только отцу Тристрама не говори.
— Почему?
— Мне полагается все это знать.
В глубоком гортанном голосе миссис Холланд вдруг зазвучали нетерпеливые
высокие нотки.
— Все равно, все такое красивое. Наверное, делали на заказ.
Тристрам, в отличие от мамы, знал назначение каждого предмета, и проведение
экскурсии по кухне взял на себя.
— Вот это, слева, — посудомоечная машина, пять тысяч оборотов в
минуту. Справа — картофелерезка, пять тысяч чипсов в минуту. Еще правее —
соковыжималка, пять тысяч рук в минуту...
— Ты можешь с ним что-нибудь сделать, Дженни? Дженни вздрогнула и
взглянула на его маму. Как это понять? Что она имеет в виду?
— ...стол для завтрака — на пять тысяч глоток. А справа — буханка
хлеба, на пять тысяч ртов. А дальше чудо из чудес — без дальнейших
словопрений я исчезаю облаком дыма в моей собственной...
— Тристрам! — в унисон воскликнули женский и девичий голоса.
— В моей собственной...
— Тристрам!
— Что за переполох?
В кухне появился отец Тристрама.
— Я просто сказал: мой следующий фокус заключается в том, что я исчезну
облачком дыма в моей собственной...
— ...заднице, — докончил за него отец. Дженни лишилась дара речи.
Тристрам явно был доволен.
Его мама вышла из кухни, хмуро глядя в потолок. Джеффри Холланд поклонился
Дженни.
— Ради Бога, извини. Иногда срывается с языка. Подмигнув ей, он отправился следом за супругой.
— Чудные у тебя родители.
— Почему?
— Не очень стесняются в выражениях. Если бы мой отец при нас что-нибудь
залепил, мама бы рассвирепела, как тигрица.
— Просто люди разные. Кстати, моя мама вообще не англичанка. Ее
привезли в Англию из Германии еще во время войны. Поэтому иногда чувствуется
такой смешной акцент.
— Так она — немка?
— Говорит, что из Пруссии, но папа поправляет: Пруссия — часть
Германии, стало быть, она немка, а мама на это очень сердится.
— А почему ей пришлось уехать из Германии?
— Без понятия. Пришлось.
Наклонившись, он легонько чмокнул ее в щеку.
— У нас есть спосопы састафить фас кофорить.
Джеффри и Диана Холланд лежали в кровати, на постельном белье фиолетового
цвета. Обои на стенах были из измельченного бамбука, прикроватные лампы
горели ярко-желтым светом. На муже и жене были шелковые пижамы, напоминавшие
о борьбе дзю-до, оба курили и смотрели в потолок.
— Девчонка хорошенькая, как картинка.
— Какая девчонка? — спросила жена.
— Дженнифер Траншан, кто же еще?
— Так-так, понятно. Самое время. Тебе перевалило за сорок, и ты
восхищаешься подружками Тристрама. Но вообще-то ты прав. Дженни — очень
привлекательная — девушка.
— Тристрам тоже так считает.
— Что?
— Он же весь в отца.
— Несколько месяцев назад ты это же сказал про Филипа, когда его
застукали в школе с сигаретой. Что натворил твой второй херувимчик?
— Познакомился с прекрасным полом. В четырнадцать лет познал женщину.
— Стибрил один из твоих журналов? Джеффри вздохнул.
— Сказать?
— Скажи.
— Я им очень доволен. Когда он с Дженни был в кухне наедине, я проходил
мимо и увидел: он целует ее в щеку. Потрясающе.
— Да уж. — Она пожала плечами. — А она что?
— Улыбалась ему.
— Значит, парень взрослеет.
— Именно. А она просто кошечка — для своего возраста.
— Оставь свои грязные фантазии при себе. Они выкурили сигареты и тут же
зажгли новые.
— Все-таки он совсем еще мальчик, Джеффри.
— Четырнадцать лет — это в наши дни уже не мальчик. Девицы в
одиннадцать лет рожают.
— Джеффри, уж не хочешь ли ты...
— Что? Господи, надеюсь, до этого дело не дошло. Сейчас? Пока что это
предстоит Филипу. Но что она хорошенькая — это факт. Приятно, что сын —
человек со вкусом, весь в отца. Очень хорошенькая.
— Он еще совсем мальчик.
ГЛАВА 21
В воскресенье с утра я пытался заниматься у себя в комнате, но услышал крики
моих детей. Я высунулся из окна — где они? Не видно. С чего бы им вздумалось
кричать? Я быстро поднялся на крышу, оттуда был виден сад Холландов.
Оказалось, они играли в футбол. Мои голубки гоняли по саду какой-то надутый
пузырь. Там был и отец Тристрама, иногда он тоже лениво пинал этот
мяч
.
Еще один футболист нашелся. Игруля.
Зрелище было не самое захватывающее. Если весь шум — из-за куска резины,
тогда спасибо, обойдемся. Я вернулся в комнату и принялся мечтать — вот
получу права, тогда детишки вообще будут есть из моих рук. Может, даже
заявятся ко мне в Кембридж, я поведу их по студенческому городку, а они
будут висеть у меня на плечах всем на радость и удивление, я же буду просто
улыбаться. Я засел за уроки, стараясь не обращать внимания на их вопли, все
время напоминая себе, из-за чего они, собственно, вопят. Потом пришло время
ланча, за ним наступили воскресные предвечерние часы, а в это время в
Кентербери кричать не полагалось. Соборный городок, воскресенье — день
Господа, а, стало быть, никаких криков — только сон, книжка, работа по дому,
все дети сидят за уроками и умирают от желания посмотреть по телевизору
очередную серию какой-нибудь туфты.
Я усердно просидел за книжками до вечера, пока не услышал их пересвист.
Посмотрел на часы — половина восьмого. Не рановато ли? Сейчас зашебуршатся,
поползут по своим садовым дорожкам. Но я ничего не услышал и через пять
минут сам пошел к сараю. Их там не было. Интересно, где же им быть в
воскресенье вечером, этим малолеткам? Пошли просто погулять? Едва ли,
слишком холодно, да и вообще, куда им идти? Тогда где они? У него либо у
нее? Вернувшись к дому, я вышел за калитку. Дверь гаража Холландов стояла
приоткрытой, их большой машины не было. Ага, значит, они в доме Холландов! Я
снова проскользнул в сад и перелез через забор на их территорию. Главное —
ни на что не наступить. Занавески на стеклянных дверях в гостиную были
раздвинуты, комнату подсвечивало мерцание цветного телевизора. Пробравшись к
углу сада, я спрятался за яблоней.
Детишки сидели на большущем кожаном диване, и хотя по телевизору шел фильм
про войну, они кивали головами в такт музыке. Потом Дженни поднялась,
подошла к стереосистеме и переставила пластинку. Не жизнь, а сказка.
Вернулась к дивану, плюхнулась на живот и головой зарылась в колени
Тристрама. Подвинула голову чуть выше, и он стал поглаживать ее волосы. А
потом — так легко и просто — ее рука нашарила его ширинку. Он запротестовал.
А я? Я просто вышел в сад погулять и тут — такое представление. По высшему
разряду. За бесплатно. Где мой любимый табурет?
Она расстегнула молнию на его брюках и стянула их на несколько дюймов.
Ничего не видно — все скрыто за ее головой. Тристрам сначала смеялся в
голос, но вдруг умолк. Притянул ее лицо к своему, и они поцеловались, она
играла с ним обеими руками, он обеими руками тискал ее под блузкой. Одна
пуговичка отломилась — они не заметили. Р-раз — и скатились с дивана на пол.
Наконец-то шикарный крупный план, в цвете. Я обхватил рукой яблоню. По полу
они покатились к краю дивана. Еще несколько футов — и они выкатятся из поля
моего зрения. Эй, стоп, приехали! Я же должен все видеть! Должен! Должен.
Нет, не слышат, катятся себе дальше, и вот уже их головы исчезли за диваном.
Ну, куда вы! Стоп! Они подвинулись еще дальше. Его рука судорожно стаскивала
с нее блузку — и тут верхние половины их тел скрылись из вида. Черт, черт!
Ее рука утонула в его брюках, его рука орудует у нее под юбкой. Еще
откатились. Да куда же вы, черт вас дери! Сползли вниз ее трусики, его
брюки, и они подвинулись еще дальше. Остановились. Оставили мне на обозрение
только ступни. Тьфу ты! Тьфу! Что за хамство! Чуть поерзав, их маленькие
ступни тоже исчезли. Я застонал и всем телом привалился к яблоне.
Цветной телевизор я видел до этого раз в жизни. Я расслабился и стал
смотреть военный фильм. Он вошел в нее — я это чувствовал. Японские самолеты
с самоубийцами пикировали на цели. Она вскрикивала, стискивала его,
вонзалась в него пальцами — я это знал. Капитанский мостик американского
эсминца объяло пламя. Поршень Тристрама ходил взад-вперед. Японцы
разворачивались для нового захода. У моряка на палубе изо рта сочилась
кровь, она стекала на подбородок и капала на рубашку. Мои дети высокой
волной колыхались за диваном. Моряк утер кровь, взглянул на свою руку и,
пораженный, медленно осел на палубу. Дети приближались к апогею. Самолеты
снова приготовились сеять смерть. Кто-то что-то кричал пулеметчикам, и прямо
на вскрике его поразил снаряд, его отшвырнуло на палубу, фонтаном брызнула
кровь. Рот раскрылся. Следующий кадр — чьи-то закрывающиеся глаза. Рука в
предсмертной судороге стиснулась в кулак — и тут же разжалась. Кто-то
закричал. Но не я. Я даже не слышал крика. Это американский офицер — рот его
открылся, глаза сомкнулись. Я в свою очередь зажмурился, потом открыл глаза.
Новый налет. Но это уже не японцы, один из пилотов — Джон Уэйн. Рот его —
круглое отверстие, задний проход. Тр-рах! Наверное, они уже излились. И
заляпали шикарный новый ковер. Дыхание налаживается. Уэйн вовсю дает
прикурить этим пилотам-самоубийцам. Моряки радостно кричат и улюлюкают. Уэйн
самодовольно ухмыляется, хмырь несчастный. Тоже, небось, кончил от
удовольствия? Еще бы, такой кайф!
Дженни приподнялась над диваном. На ней — трусики и лифчик. Это как понять?
И он — в трусах. Он что-то говорит Дженни и показывает на пол. Она
вскрикивает, выносится из комнаты и через секунду влетает назад с влажной
тряпкой. Не нужно кричать, девочка. Вас никто не видит — только я. Она снова
исчезла за диваном — наверное, взялась драить пол. Поднялась, оценивающе
посмотрела на свою работу, осталась довольна и принялась натягивать на себя
одежку. Тристрам уже почти оделся. Они выключили проигрыватель, прибавили
звук у телевизора. Что, вот так и оставят меня здесь в одиночестве? Да, так
и оставили... подожду, дам им минут пятнадцать. Тут меня затрясло от холода.
Сейчас бы пальто на меху. Попрошу отца — пусть подарит на Рождество. Зачем
оно тебе, сынок? Чтобы стоять на холоде, смотреть и не мерзнуть, папочка.
А-а, сынок, ну конечно. Пятнадцать минут дети чинно смотрели телевизор. Джон
Уэйн вернулся в родной городок — герой войны. Жена и сынишка писали от
радости и счастья — выдержать это я уже не мог. Я прокрался вглубь сада и
хотел перемахнуть через забор, но вдруг услышал — стеклянные двери гостиной
открываются. Я остановился, обернулся и нырнул за куст. Любовники вышли
подышать свежим воздухом. На Тристраме был какой-то жуткий военный плащ-
палатка цвета хаки, он доходил до самой земли, кажется, в него могли
поместиться минимум еще два человека. Тут же из дома выпорхнула Дженни, она
заскакала по саду, похлопывая себя руками.
— Залезай ко мне внутрь, — крикнул Тристрам. Она подходила все
ближе ко мне. Меня прошиб пот.
— Псих ты, вот кто. Еще ближе.
— Согреешься.
Нас разделяло несколько шагов. Чихну или наступлю на прутик — и меня
накрыли. Чуть выпущу газы — и все взлетит на воздух. Давай, Дженни, залезай
к нему в плащ. Иди, ради Бога. Не могу я больше стоять на одной ноге, как
цапля. Вот-вот сведет судорогой.
— Дженни, давай сюда, — снова позвал Тристрам. Она прискакала к
нему, и я с облегчением поставил на землю вторую ногу. Тристрам распахнул
плащ — милости просим!
— Повернись спиной, — распорядился он.
— Зачем?
— Сможем идти.
— Совсем очумел.
— Давай. Сама увидишь.
Она прижалась к нему спиной, и он застегнул плащ на все пуговицы. Чудо из
чудес! Четыре ноги, одно тело, две головы.
— Ты совсем сдвинулся, Тристрам.
— Иди, а я за тобой.
— Да уж не топчись на месте, а то плащ порвем. Она пошла вперед, он —
шаг в шаг за ней, абсолютно синхронно. Пошастав вприпрыжку по саду, они
остановились. Тристрам завозился, что-то его не устраивало.
— Чего тебе там неймется?
— Хочу руки тоже внутрь просунуть. Сейчас.
Вобрав голову в плечи, он накренился на сторону. Они едва не упали, но ему
удалось высвободить правую руку из рукава и засунуть ее внутрь плаща. С
левой рукой он проделал то же самое. Обе руки — под плащом. На лице его
сияла победная улыбка.
— Хорошо?
— У тебя руки холодные.
— Когда у тебя холодные, мне нравится.
— Ты совсем с катушек съехал. Холодно, Тристрам. Не надо.
Бог знает, что они делали внутри плаща. Там явно происходило что-то
загадочное. Что-то тревожное. Но что именно — я не видел. Дженни перестала
протестовать, а лицо Тристрама из победного стало сосредоточенным.
— Я тебя не чувствую, — пожаловалась Дженни.
— Просунь руки за спину.
Руки ее оказались между ними. Он вовсю шуровал руками, плащ вспучивался там
и сям. Что-то у них происходило. Этот чертов плащ ходил ходуном. Неужто они
в плаще свили себе гнездо любви? И прямо в нем занимаются любовью? В плаще?
А для меня местечка не найдется? Подумаешь, еще одно тело. Ну, может, не
самое мускулистое, но всего одно, а? Обещаю никому не мешать.
Головы их болтались вверх и вниз, тела изогнулись вперед. Они все время
перебирали ногами — не потерять равновесие, под плащом словно ходили
огромные желваки, что-то перемалывали жернова. Потом повисла жуткая тишина,
я слышал только их дыхание. Короткое, резкое — так дышат люди довольные,
счастливые, удовлетворенные. Движения их ускорились, она что-то забормотала.
Я не разобрал, но Тристрам буркнул что-то в ответ. Плащ заколыхался, как
корабль в бурю. Его болтало взад и вперед. Разворачивало вокруг оси. Едва не
опрокидывало. Внезапно распрямляло. Желваки готовы были прорвать кожу плаща.
Я весь вспотел, мне хотелось дышать в такт с Дженни, задыхаться вместе с
ней, вместе с ней стонать, работать бедрами вместе с Тристрамом. Волны от
его толчков доходили до меня, я стоял, стиснув зубы.
Исторгаемые ею звуки стали громче. Господи, сделай так, чтобы эти звуки
никого не разбудили. Пусть их никто не трогает. И меня тоже. Под плащом
творилось что-то несусветное, голова Тристрама зарылась в шею Дженни.
Господи, ну, что тебе, жалко? Пусти меня туда. Плащ прошило судорогой. И
меня. И тотчас наступил почти полный штиль.
Они задышали глубоко, послышались слова нежности и ласки.
Идти они не смогли — оказалось, что брюки Тристрама сползли к самой земле.
Обоим пришлось присесть, и он натянул брюки. Они захихикали.
— Мы психи, да?
— Мм-мм.
И они пошли, заковыляли назад, к дому. Я смертельно устал, вымок, вывозился
и вспотел. И тоже через сад заковылял к дому.
На следующей неделе на свидание в сарае они ходили дважды, и оба раза оно
длилось всего минут сорок. Я рад, что они дали мне щадящий режим. Дело шло к
экзаменам, и напряжение возрастало, к тому же каждый вечер отец вывозил меня
на вождение. Лишь однажды мы с Тристрамом вместе шли в школу и разговор вели
исключительно об учителях. И в школе неделя прошла спокойно. Если что меня и
встревожило — слегка — так это свара на крокетной площадке между Тристрамом
и кем-то из его одноклассников, но она погасла так же быстро, как и
вспыхнула, и придавать ей серьезного значения я не стал.
— Холланд, а я тебя в субботу видел.
— Что же не поздоровался?
— Ты был не один. Держал ее за ручку.
— И что?
— Ничего. Просто видел вас вдвоем. Куда вы направлялись? В лесную чащу?
— Что ты мелешь?
— Ничего. Просто так. И чем ты с ней занимался?
— Не твое собачье дело. Сгинь.
— Значит, занимался?
— Чем?
— Ну, ты даешь. Как думаешь, чем? Не ковыряньем же в носу.
— Не суйся, куда не надо, слабоумный.
— Что это мы так нервничаем? Я просто спрашиваю. Из чистого
любопытства. Значит, все-таки занимался. Смотри, пронюхают ее родители — или
школа.
— Много ты понимаешь. Вообще, по-моему, ты хочешь, чтобы я тебе башку
оторвал.
— Да ну? Может, ее на помощь позовешь?
— Нет. Сам управлюсь. Так и быть, не сейчас, но, если запоешь про это
еще раз — получишь все, что причитается. Слово даю. Понял?
В пятницу вечером Тристрам нанес мне визит. Пришел ко мне в комнату, стоял,
переминаясь с ноги на ногу, и говорил о погоде. Этот взгляд мне был знаком.
Я видел его и у других. Он начал было говорить о школе, но я перебил его.
— Кончай, Тристрам. Выкладывай, с чем пришел. Я знаю, ты хочешь о чем-
то меня попросить.
Голос мой звучал так по-деловому, что мне стало стыдно.
— Откуда ты знаешь?
— Неважно. Так в чем дело?
— Если тебе это неудобно, так сразу и скажи, ладно?
— Само собой. Ну?
— Я люблю поп-музыку, ты знаешь. Завтра вечером в колледже искусств
играет большая американская группа, и я хотел бы взять с собой Дженни. Папа
сказал, что даст деньги на билеты и все прочее, и она хочет пойти...
— ...но ее не пускает мама.
— Нет, не совсем так. Она говорит, что Дженни еще маленькая, да и я не
намного старше, чтобы ее сопровождать. Я сказал ей, что таких, как мы, там
будут сотни, но она сказала, что на других ей плевать, и вообще, если мы
пойдем, а Вероника нет, это будет по отношению к ней несправедливо. Тогда
Дженни сказала, что она уже предлагала Веронике, но та отказалась — но тут
Вероника передумала, она, мол, пойдет с удовольствием.
— И что?
— Ну, — он улыбнулся мне хитроватой улыбкой, — если ты ничем
таким не занят и тоже не прочь на них посмотреть, можешь прихватить нас с
собой — мы тебе мешать не будем. Что скажешь?
— Ты, кажется, кое-что упустил, да? Он посмотрел себе под ноги.
— Я должен сопровождать мадемуазель Веронику, так?
Он в очередной раз переступил с ноги на ногу, а я стал обдумывать его
предложение. Сводить детишек на танцы — идея соблазнительная. Но с
Вероникой? Если кто-нибудь меня увидит с этой прыщавой кочерыжкой, моей
жизни придет конец. Или не придет? Больше, чем сейчас, надо мной смеяться не
будут, но, во всяком случае, я буду с девушкой о двух ногах и двух руках, с
грудью и вожделенной мечтой всего рода мужского, заветной щелочкой. Это все-
таки серьезная компенсация. Ничего себе, парочка — Вероника и я. Курам на
смех. Но что я, собственно говоря, могу потерять? Репутацию? Получается, что
терять мне особенно нечего. Я посмотрел на Тристрама и подумал о Дженни.
— Что ж...
Он поднял голову.
— Почему нет? И Веронику прихватим. В конце концов, всегда можно
сделать вид, что ее просто нет, так же?
— Слушай, даже не знаю, как тебя благодарить. Я от тебя в отпаде.
И он засиял — ах, какой луч!
— Ну, тогда топай к Траншанам, а я через несколько минут подкачусь и
разберемся, поедет с нами безобразная сестричка или нет. Идет?
— Еще как.
Он кинулся по лестнице вниз и выскочил из дома.
Да, положеньице. Ну кому придет в голову приглашать на танцы кургузую и
безобразную кочерыжку, рядом с которой и стоять противно? Я посмотрел в
зеркало. Что ж, ответ прост. Такое может прийти в голову мне. Да-да, мне.
Именно мне. Каждая складка, каждый изгиб моего тела были оскорблением
природе. Идиотское, вытянутое и подпухшее лицо на отвислых плечах, которые
переходят в грушу — мое тело. Ну почему, почему меня сотворили на свет
таким? Мало, что сотворили, так еще и вбили в голову, что быть таким — очень
плохо. У меня засосало под ложечкой, глаза увлажнились. За что меня сделали
таким несчастным и при этом дали разум, чтобы осознавать это несчастье в
полной мере? Почему я должен смотреть на красивых людей и стонать от
зависти? И почему так надо окружать меня красивыми людьми? Куда ни
посмотришь — обязательно наткнешься на красоту. Не только по телевизору, в
кино, в журналах или газетах — везде, куда падает Твой взгляд, ты видишь
красоту. Какой сволочной мир!
Я подставил лицо под кран с холодной водой. Глаза на мокром месте,
покрасневшие губы — в таком виде я не могу показываться людям на глаза —
даже Веронике. Она еще не сказала мне
да
, а я уже в слезы. Подождем.
Все оказалось гораздо легче, чем я ожидал. Я позвонил в звонок на их двери.
Дверь с улыбкой открыла миссис Траншан; насколько она понимает, я везу
Веронику и детей на танцы? Да, подтвердил я, все так.
— Вероника! — воскликнула она. — Это Келвин. Завтра он
поведет тебя на танцы — и Тристрама с Дженнифер. Очень мило с его стороны,
правда?
Она сунула мне в ладонь пятерку. Я покачал головой.
— Ну, зачем. Какие глупости, — возразил я не очень вежливо.
— Не надо называть меня глупой, молодой человек. И знай — дареному коню
в зубы не смотрят. Возможно, этот подарок — в первый и последний раз. А
теперь иди и договаривайся с ними. Они в гостиной.
И она вдохновляюще подтолкнула меня вперед. На меня выставились Вероникины
прыщики.
— Ну что, едем? — спросил я, улыбаясь. — Там должно быть
весело.
Вероника пожала плечами. Дженни и Тристрам согласно кивнули
...Закладка в соц.сетях
