Жанр: Любовные романы
Кентерберийская сказочка
...— проходите, не останавливайтесь. Он понял и прошел
мимо, а я поклонился миссис Эджкомб и догнал его.
— Кто это?
— Жена мэра. Я бы от нее не отвязался, так что ты меня спас. Считай, я
твой должник. — Это я здорово придумал. Здоровиссимо. — Чем могу
тебе отплатить? Одолжить деньги, помочь с уроками, сделать за тебя
математику? Приказывай.
— Ты серьезно?
— Что?
— Поможешь мне с уроками? Заглотил наживку вместе с удочкой.
— Если тебе надо, почему нет? Я же сказал, с меня причитается. Да и
отвлекусь заодно. Свои уроки вот где сидят. Может, и Дженни требуется
помощь.
— Что это ты вдруг про нее вспомнил? — спросил он удивленно и чуть
воинственно.
— Может, у нее тоже проблемы с уроками.
— Возможно.
— Вот и займемся все вместе. Кажется, в ее песне поется именно так?
— Я ее спрошу. Но сам приду точно.
Понятно. Задавать ей такие вопросы может только он.
Я удивленно поднял брови, и он смутился.
— Ведь я сам ее давно знаю. — Я улыбнулся. — Вы, значит,
подружились?
Он вспыхнул.
— Более или менее.
— Ну и отлично. Она вообще отличная девчонка. К тому же, хорошенькая.
— Ты считаешь?
— Все так считают.
Он обдумал мои слова. Это было что-то новое. Не просто Дженни, но
хорошенькая Дженни, которую считают хорошенькой и другие.
— Да, правда.
Он улыбнулся — кажется, впервые лично мне, глядя мне прямо в глаза. Как-то
даже чересчур дружелюбно, чересчур доверчиво. Я улыбнулся в ответ.
— Келвин? — Похоже, ему стало легче называть меня по имени. —
Ты ведь ее родителей хорошо знаешь, да? Как думаешь, они не станут
возражать, если я позову ее в кино или куда-нибудь погулять?
— А что им возражать? Даже рады будут. Миссис Траншан только с виду
такая мегерка. А если к ее отцу по-доброму подкатиться — вообще никаких
проблем.
Он шел рядом, пиная бурые листья. Будь я хорошенькой девчонкой, я бы взял
его за руку, замурлыкал песенку и заскакал, шаркая ногами по листьям. Увы. Я
— всего лишь неуклюжий толстяк. Ничего, еще возьму свое.
ГЛАВА 19
В пятницу вечером они вдвоем нанесли мне визит. Я сидел за столом и думал:
каково им должно быть друг без друга? А ведь скоро их обязательно засекут —
не его так ее, — где это ты болтаешься по вечерам? Не родители так
Вероника, либо старший брат Тристрама — от этого, судя по его младшему
брату, ничего хорошего ждать не приходится.
— К тебе посетители, — объявила мама официальным тоном, открыв
дверь в мою комнату. — Внизу.
— Может, пусть поднимутся сюда, мамуля?
— К тебе в комнату?
— Ну да. Вы ведь с папой для чего сделали из моей комнаты конфетку?
Чтобы я мог принимать гостей и вас не тревожить, правда же?
Тристрам и Дженни стояли у нижней ступеньки лестницы и ждали. На сей раз
школьной формы на них не было. И за руки они не держались, а я привык к
другому. Сверху я посмотрел на них. Они застенчиво улыбались. Ну, что,
ребята, устроите для Келвина представление? Живьем, прямо у него в спальне.
И не нужно ему будет никуда подглядывать. Никакого дурацкого табурета,
никаких пятен на брюках.
— Заходите, дети мои! — воскликнул я, потирая руки.
— Келвин! — Это матушка.
— Давайте, поднимайтесь.
Тристрам было шагнул вперед, но остановился и пропустил Дженни. Моя комната
произвела на них впечатление. На кровати взбиты две подушки — мамочка свято
исполняла эту обязанность. Возле стола — вращающееся рабочее кресло и
удобный стул. А в углу — знай наших! — собственный телевизор.
Жестом я пригласил их войти.
— Мы насчет математики — Дженни тоже поплыла.
— Вам что, делать нечего — в такой прекрасный вечер думаете про
математику? Ну, показывайте.
Я сидел на кровати, и они уселись по бокам от меня. Математика, говорите?
Тристрам открыл учебник и положил его мне на колени. Он прикоснулся ко мне —
как приятно!
— Так. Ну, и что тут непонятно?
Тристрам показал. Но я смотрел не на страницу, а на его палец. Он ко мне
прикоснулся.
— Ой, извини. Так что именно?
Он показал еще раз. Я достал чистый лист бумаги и принялся объяснять, в чем
тут дело. Они склонились ко мне и так и сидели, не отодвигаясь. Возле меня
им было удобно. Я сидел, боясь пошевелиться, едва дыша.
Но я всегда умел делать два дела сразу и все им растолковал, а они сидели,
прижавшись ко мне. От такого тесного общения я вдруг завелся. Господи,
зашевелился, родимый. Большой Джон, прикрытый учебником алгебры, рос как на
дрожжах — того и гляди, книжка поднимется. Выше, выше. Старый фокус: дудочка
заиграла — змея поднялась. Я кашлянул и встал с кровати.
— Минутку.
Я вышел и открыл дверь в туалет. Постоял там, стараясь отдышаться. Высунулся
из окна. Фу. Порядок? Взял себя в руки? Ну и отлично. Я вернулся и сел за
стол.
— Здесь будет удобнее.
Теперь они могли коснуться только моих плеч. Не нужны мне ваши
прикосновения... нет, нужны! Я показал им, как решить задачу, объяснил
теоретическую подоплеку. А мне кто-нибудь что-нибудь покажет?
— У тебя второй канал работает? — спросила Дженни, разделавшись с
математикой.
— А что там?
— Хорошая музыкальная программа, но мама с папой всегда многосерийку по
другому каналу смотрят, а когда их нет, ее смотрит Вероника.
Взгляд такой просящий — кажется, все бы ей отдал, абсолютно все. Ничего не
проси — просто бери. Я включил телевизор, и Тристрам, думая, что я не вижу,
толкнул Дженни локтем в бок. Она пискнула. Я повернул голову. Она с невинным
видом сделала большие глаза; он виновато потупился. Ну, Бог с вами. Чем
дольше просидите, тем лучше. Спинами они вжались в стену, вытянутые ноги
свисают с кровати. Я устроился в своем рабочем кресле — пусть посидят
рядышком, вдвоем. Или с диким воплем кинуться на них и втиснуться между
ними?
Заработал телевизор. Пять парней, чуть постарше меня, бацали по гитарам и
выколачивали из них бешеные звуки. Хорошенькие костюмчики. Хорошенькие
мордашечки. Длинные волосы. Длинные тела. А какая фигура у ударника — никто
не знает. Вполне могу быть ударником. Шумят себе ребята и не комплексуют —
позавидуешь. На заднике по лесу в замедленном темпе бежала девушка.
Обнаженная — следом за ней, развеваясь, летела ее одежда. Плавно порхали
светлые волосы. Бедра ее скрывала голова ударника. А Дженни и Тристрам
держались за руки. Жаль, что я не курю Сейчас бы откинуться в кресле,
положить ноги на стол — мои детишки бы порадовались. Группа пела что-то о
неразделенной любви. Они все вместе познакомились с ней, пошли к ней домой,
вместе провели вечер, ели тосты с мармеладом, потом гуляли с ней по зоопарку
— и вдруг она исчезла. Оказывается, она полюбила другого и теперь проводит
вечера с ним, ест тосты и мармелад с ним, гуляет по зоопарку с ним. И все
это происходило на фоне бежавшей обнаженной девушки. Дженни и Тристрам
подмурлыкивали и покачивали в такт головами. Началась новая песня — на
экране позади группы появились шесть полуголых танцовщиц. Ну, это уже,
кажется, чересчур. Наплыв — и вместо них возник длинноволосый красавец, он
целовал девушку с прекрасными зубами; мы видели только верхнюю часть их тел,
но они тоже были обнажены. Дженни и Тристрам мурлыкали, не отводя от экрана
глаз, даже когда программа закончилась. Я переключил канал. Девушка
рекламировала зубную пасту. Как много зубов! Теперь она точно соблазнит
своего кадра, и он ее долбанет на закате солнца.
— Вот и отпелась ваша музыка. Но вы приходите, когда захотите
посмотреть.
— Правда?
— Конечно. Залетайте без разговоров. Алгебра, телик, какие-то проблемы
— залетайте.
Сейчас уйдут... как мне их удержать? Чем? Нечем. Разве что загнать в мою
постель? А самому балдеть в кресле?
Я проводил их до двери на улицу. Благодарностям не было конца. Прямо
подставляй щеку под поцелуи. Восемнадцатилетний дядюшка на все времена.
Я закрыл дверь, выждал секунд двадцать, потом сам выскользнул за ними.
Прокрался к калитке. Уже перевалило за одиннадцать, и они едва ли побегут в
свой сарай, но мне хотелось увидеть, как они будут прощаться. Невесть откуда
взявшийся ветер яростно хлестал по лицу. Я просунул голову за калитку. Ежась
от холода, они стояли перед домом Дженни.
— Давай завтра с утра сделаем все уроки, тогда они не будут против,
если мы с тобой весь день проведем вместе. Как думаешь? — спросил
Тристрам.
— Я в субботу утром обычно по дому помогаю. Придется идти с мамой по
магазинам.
— А Вероника?
— Что Вероника? Она никогда ничего не делает. Только выступает.
— Может, мне с тобой по магазинам пройтись?
— Тогда не успеешь уроки сделать.
— А куда мне спешить, ты-то их делать не будешь. Ну, сделаю, дальше
что? Когда пойдешь?
— По магазинам? В десять.
— Я подгребу к десяти, а там поглядим, что получится.
Они посмотрели друг на друга.
— Тристрам, вот бы у нас с тобой был домик, собственный, без родителей!
Делай, что хочешь, и ни на кого оглядываться не надо. Я бы и училась лучше,
будь ты всегда рядом. И экзамены бы вместе сдавали, вообще все вместе.
— Кажется, твоя мама в окно смотрит.
— Брось ты. Нет, правда, здорово было бы. Представляешь? Свой домик.
— Класс, конечно. Слушай, она точно смотрит. Я пойду.
— А поцеловать?
— Но кто-то из твоего дома смотрит.
— Никого не вижу. Поцелуй.
— Не могу. Смотрят, говорю же тебе.
— Сдрейфил, вот и все.
— При чем тут
сдрейфил
? Говорю тебе, занавеска шевельнулась. Что
будешь делать, если сейчас твоя мама объявится?
— Помашу ей рукой.
— Как же, помашешь.
— Ну, ладно. Завтра в десять.
Она взяла его за руку и стиснула ее. Как оказалось, за ними наблюдала не
миссис Траншан. Родители Дженни сидели в гостиной и смотрели телевизор.
— Все прекрасно, девочка моя? Келвин тебе помог? — спросил отец.
— Да, все так понятно нам растолковал. Он такой умный. А комната у него — вы бы только видели!
— Верно, парень толковый. Этот далеко пойдет, дальше любого из нас.
— Между прочим, уже двенадцатый час, — укоризненно заметила мама.
— Так мы же были в соседнем доме.
— Пф-фф.
— Они были в соседнем доме, дорогая, — поддержал Дженни отец.
— Пф-фф.
Миссис Траншан, кинув на дочь обиженный взгляд, вышла из комнаты.
— Ну, что ты беспокоишься? Ребенку захотелось с кем-то
пообщаться, — объяснил отец. — А твоя сестра весь вечер
прокуксилась у себя в комнате. Как парень Холландов? Странно, что мы так и
не познакомились с его родителями. А ты с ним, значит, подружилась?
— Ну, так.
— Хорошо, когда есть с кем дружить по соседству. Когда друг рядом — это
здорово.
Говоря это, он продолжал смотреть телевизор. Дженни поцеловала отца в лысину
и уселась на ручку его кресла.
— Два сапога пара!
Миссис Траншан вернулась в комнату, она уже улыбалась. Потрепала Дженни по
голове.
— Давай, девочка, иди спать.
— Мамуля, мне почти четырнадцать лет!
— Именно. Так что шагом марш и по дороге не забудь пожелать доброй ночи
Веронике.
Через три ступеньки Дженни взбежала по лестнице и распахнула дверь к сестре.
— Чего тебе?
Вероника сидела на кровати и замазывала коричневым кремом какие-то пятнышки
на лице.
— Просто заглянула сказать привет — и спокойной ночи. Чем занималась
вечером?
— Уроками. Экзамены скоро. Тебе хорошо, можешь пока что бить баклуши,
но скоро и ты дорастешь до экзаменов. Тогда увидишь.
— Что увижу?
— Все.
— Что все?
— Увидишь.
— Я хочу знать сейчас.
— Увидишь, что так больше не выйдет — делать все, что тебе вздумается.
— Что именно?
— Например, встречаться с соседом. Дженни вздрогнула.
— Ты это про что?
— Про то. Я вас видела.
У Дженни задрожали колени.
— Что видела?
— Как вы стояли у калитки и держались за руки. Дрожь в коленях унялась.
— Мы просто друзья.
— И держимся за ручки, да?
— Да. Мне все равно, что ты там видела. Мы друзья, и все.
— Увидишь, — угрожающе прошипела Вероника.
— За что ты так на меня злишься?
— Кто? Я?
— Да, ты. Будто сама не знаешь. — Дженни попыталась
улыбнуться. — Мы же сестры.
— Дура ты, вот что.
— Почему?
— Увидишь.
Проследив за прощанием Тристрама и Дженни, я тихонько вернулся к дому.
Оказалось, что я забыл ключи, и пришлось пару раз нажать на кнопку звонка,
прежде чем мама открыла дверь.
— Опять ключи забыл. И почему без куртки? Как-нибудь голову забудешь.
— Это точно.
— А эта парочка — просто прелесть. Прямо как елочные украшения.
Ну, мама.
— Есть в тебе что-то поэтическое. Я обнял ее.
— Просто все так быстро растут. Ты, например. Уже водишь машину, скоро
уедешь в Кембридж — только тебя и видели. И в доме станет пусто.
— А ты с отцом?
— Нет, тут другое. Подумалось об этом, когда Тристрама и Дженни
увидела.
Я поцеловал ее и выбрался на крышу — вдруг удастся узреть, как Дженни
залезает под одеяло? Но занавески на ее окне были задернуты.
— Смотри. Снова они.
Мама показала вглубь Хай-стрит. Я повернул голову и увидел миссис Траншан, а
вместе с ней — Дженни и Тристрама. Умный ход, ничего не скажешь. Я помогу
твоей мамочке, и никто ничего не заподозрит, — какой хороший и милый
мальчик, умненький Тристрам. С утра отец взял меня кататься, потом мама
уговорила помочь ей с покупками. И вот тебе на — мои детишки.
Мы подошли к ним в магазине зеленщика — миссис Траншан как раз представляла
Тристрама хозяину.
— А это существо — Тристрам Холланд. Его семья только что въехала в
соседний дом — где раньше жили Харви.
Хозяин магазина с сочувствием посмотрел на Тристрама.
— Надеюсь, живется тебе неплохо, — сказал он, будто по соседству с
миссис Траншан такое было почти невозможно. Тристрам кивнул.
Тут миссис Траншан увидела нас.
— Жуткая нынче погода. Моя мама согласилась.
— Вы знаете парня Холландов?
— Ну, мама, — запротестовала Дженни. Я подмигнул Тристраму, потом
Дженни.
— Я показываю ему город, — объяснила мне Дженни, — а он помогает нам делать покупки.
Мы все вошли в мясную лавку, и миссис Траншан представила Тристрама старшему
мяснику.
— Рад с тобой познакомиться. Твоя мама открыла у нас счет.
Ни у моей мамы, ни у миссис Траншан счета в мясном магазине никогда не было.
Он никогда не требовался. Они понимающе переглянулись.
Дальше мы пошли по магазинам вместе, и нельзя было не заметить, как мои дети
тянутся друг к другу, — не потому, что вместе несли огромную кожаную
сумку. Просто это было видно — виднее некуда, наверняка это замечали все
прохожие. Казалось, что они — близнецы, и люди обращали на них внимание,
улыбались... ну, что вы пялитесь, катитесь своей дорогой, нечего вмешиваться
в чужую жизнь!
Я плелся за этой парочкой, а мамы возглавляли шествие. Я вдруг ощутил себя
четырнадцатилетним, и это было здорово. Тристрам в каждом магазине проходил
обряд представления, и Дженни все больше становилось неловко за свою маму,
но Тристрам держался молодцом.
— Собор уже посмотрел? — спросил его я.
— В общих чертах, — ответил он без энтузиазма.
— Дженни днем могла бы тебя туда сводить, — намекнул я... ну,
сейчас кто-то из них спросит, какого черта я лезу с советами. Энтузиазма у
Тристрама чуть прибавилось, Дженни толкнула его локтем в бок. Надо спросить
у мамы, сказала она мне, вообще-то она обещала помочь дома со стиркой. А
что, если со стиркой поможет Вероника, опять намекнул я, но они в унисон
застонали. Вероника котировалась исключительно низко.
Мы догнали мам — моя говорила, что с удовольствием пойдет домой пешком, тем
более, что у нее сегодня такой замечательный помощник, как я. Но миссис
Траншан заявляла, что подвезет нас на машине. Мама с не меньшей
настойчивостью отказывалась — ехать с таким водителем ей было просто
страшно. Победа оказалась за миссис Траншан. Она водила огромный
хамбер
,
который ее муж поддерживал в идеальном состоянии, сколько я себя помню.
Почти идеальном — она сжигала сцепление всего пять раз, а врезалась во что-
нибудь — ну, сколько? — всего раз двадцать?
Стиль жизни миссис Траншан диктовал манеру вождения. Пешеходы на
перекрестке? По газам — и прямо на них. В пятидесяти ярдах на дороге сидит
голубь? По тормозам, подождем, пока пташечка улетит. Однажды она вот так
пятнадцать минут прождала мертвого дрозда — когда же он упорхнет? Поняв, в
чем дело, она постаралась осторожно его объехать, не рассчитала и задним
колесом впечатала его в асфальт. С месяц она не могла прийти в себя, и,
сколько ее ни убеждали, что птица уже была мертва, — ничего не
помогало. Наверняка, когда она сама умрет, все будет точно так же, —
чтобы ее в этом убедить, потребуется сто лет.
Моя мама сидела с пепельным лицом, вцепившись руками в сиденье. Я сидел
сзади, Дженни — между мной и Тристрамом. Правая нога Дженни и левая нога
Тристрама — встык. Я все видел, все понимал.
— Мамуля, я тебе днем нужна? — спросила Дженни.
— Мне? А в чем дело?
— Я подумала: а что, если показать Тристраму собор?
— Ты теперь у нас специалист по соборам? Музыка, тряпки и соборы. Я
думала, он давно там побывал: зря, что ли, в соборной школе учится?
— Во время уроков собор закрыт, — объяснил я.
— По-моему, это прекрасная идея, — вступила в разговор моя мама,
обратившись к миссис Траншан. Кажется, выражать свое мнение в присутствии
миссис Траншан осмеливалась только моя мама.
— Вы считаете?
К детишкам это уже не имело никакого отношения.
— Да, да. Прекрасная.
— Только чтобы к чаю вернулись. Иначе его матери это может не
понравиться.
— Обязательно понравится.
Дженни локтем заехала Тристраму в бок. Я резко свел колени.
Замаскироваться было делом нехитрым. Надо что-то на себя накинуть — и Келвин
уже не Келвин. Не могу же я через весь город тащиться за детишками, как есть
— каждые две минуты меня будет кто-то окликать:
О-го-го, да это Келвин
Эпплби!
Очки я не носил никогда. Кепку — тоже. Зонтик — тем более. В
придачу ко всему этому — длинный плащ, шерстяной шарф: и перед вами мистер
Никто. Я стащил у мамы старые очки от солнца и выломал темные стекла. В
отцовском хозяйстве раздобыл потертую матерчатую кепку, которую он никогда
не надевал, а зонтиков в прихожей стояло сколько угодно.
Нашлось и ветхое отцовское пальто, и один из его шарфов.
Из родительской спальни я увидел, как Тристрам и Дженни прошли мимо, тут же
выскочил на улицу и уже там напялил пальто. И сразу почувствовал себя каким-
то подозрительным типом. Натянул на лоб кепку — и превратился в замызганного
старичка. А что, почему не войти в образ? Я нацепил на нос очки, завращал
зонтиком. Все, это уже не я, это кто-то другой.
Одноклассники меня не узнают, можно не беспокоиться. В Кентербери на
незнакомых людей не смотрят, в лучшем случае могут скользнуть по ним
взглядом. Вот если тебя представят — другое дело. Перейдя через
железнодорожное полотно, я завернулся шарфом по самый подбородок. Я
поигрывал зонтиком и шел, чуть отклонясь назад, а живот выпятился. Ну, и кто
меня узнает? Детей я пока не видел, но это неважно — я же знаю, куда они
идут. Свернув с Уотлинг-стрит, чтобы обогнуть кинотеатр, я их увидел —
оказалось, что я вполне мог их проморгать. Когда они проходили мимо дома, я
не заметил, что на них — байковые куртки, а сейчас они укрыли головы
капюшонами. Что ж, надевайте хоть плащ-палатки, вам меня не провести. Дженни
держала Тристрама за руку в левом кармане его куртки, и куртка под тяжестью
их рук перекосилась. Через каждые несколько шагов они натыкались друг на
друга.
Ступив на территорию собора, они остановились, подняли головы. Дженни
указала на главную башню, а Тристрам попытался цапнуть ее за вытянутую руку.
Она увернулась, он погнался за ней. Минутку они подурачились, попрыгали —
потом чинно вошли в собор. Туристский сезон окончился, и посетителей почти
не было. По церкви бродило человек пять, их шаги отдавались гулким эхом. С
крылечка я следил за моей парочкой, нас разделяло ярдов пятьдесят. На
дальней стене висел брезент, футов восемьдесят на шестьдесят — собор словно
взял их в рамку. Крохотные человечки в капюшонах, ищущие поддержки друг у
друга.
— Здорово тут, да?
Дженни стиснула руку Тристрама.
— Ты про собор что-нибудь знаешь?
— Так, не особенно. Вон там сидит архиепископ, а все это — для хора.
Она широко простерла руки.
— Откуда ты знаешь, что он сидит тут, а не там?
— Потому что вот это — трон архиепископа. Так и называется. А это —
клирос, то есть хоры. Этому клиросу уже сто лет.
— Тебе тоже.
— Мне-то почему?
— Как же, все знаешь.
— Дурачок.
— От такой слышу. А сесть можно?
— Нет, конечно.
— Почему?
— Тогда надо молиться.
— Подумаешь — притворимся, будто молимся, а сами просто поболтаем.
Господь возражать не будет, больно ему надо. Ему, небось, эти молитвы
надоели до жути, еще и кайф словит от нашего трепа.
— Конечно, больше ему слушать некого, как нас с тобой. И вообще, Бога
не трогай.
— А если он слышит только тех, кто в церкви? — размышлял
Тристрам. — Тогда обязательно нас послушает. А остальным до нас нет
дела.
Они уселись на церковную скамью. Тристрам вздохнул.
— Что вздыхаешь?
— Да школа. Учат совсем не как в Лондоне. Старое закрепить не успеешь,
а уже нового целая куча. А в конце семестра — экзамены. Завалишь — потом
аукнется.
— У меня то же самое.
— Правда, что ли?
— Да. А почему вся твоя семья переехала, а брат остался в Лондоне?
— У него выпускные экзамены, решили, пусть там доучится. Вот он и живет
в интернате, а я — здесь.
— И что, ты недоволен?
— Нормально. Но в той школе мне больше нравилось. Тут не парни, а
размазня.
— А живется тебе здесь как?
— Тоже нормально.
— И все?
Он обдумал ее вопрос.
— Нет. Не все. — Он снова помолчал. — А чудно, правда?
— Что?
— Да насчет нас с тобой. Как все вышло. Меня девчонки никогда не
волновали.
— А сейчас?
— Только некоторые. А именно — ты.
— Сдашь ты свои экзамены, — вдруг переменила она тему.
— Ты-то откуда знаешь?
— Чувствую. Знаю. И я сдам. Стало быть, и дрожать нечего. Так?
— Так.
Они поднялись, прошли мимо алтаря и оказались в часовне Троицы.
— Это гробница Бекетта, архиепископа, его убили. Вот эта — Черного
принца, а эта — какого-то из Генрихов.
— Каких Генрихов?
— Королей, каких же еще?
Вернувшись к клиросу, они спустились в склеп.
— А сюда можно?
— Вообще-то открыто. Тут сами тела захоронены. Мне тут нравится.
Дженни хихикнула.
— Ну, ты чокнутая.
— Нет, правда. Тут и пахнет как-то по-особому, и полазить интересно.
— Пошли назад, в другой раз полазим.
— Да интересно же! И спрятаться есть где. В прятки можем поиграть.
— Совсем сдурела.
Он взял ее за руку, прижал к себе, и они нежно поцеловались.
— Нельзя. Тем более здесь, внизу. Вообще в церкви.
— Говорю тебе, Господу это нравится.
Она рассмеял
...Закладка в соц.сетях
