Жанр: Любовные романы
Кентерберийская сказочка
...а его плече.
Тело его словно прошила спазма, и мои бедра сомкнулись еще теснее, все тело
напружинилось, плечи сгорбились, руками я крепко обхватил себя за предплечья
— сам себя. Раздался стон — это стонет целый мир. Или кто-то конкретно? Весь
мир дергается в конвульсиях. Уж лучше было умереть.
Он недвижно лежал на ней, а она все пыталась втянуть его в себя. Нежно,
мягко, он хотел высвободиться, но она удержала его, и он замер.
А я сидел в неудобной позе, скрючившись, все тело свело судорогой, при этом
внизу весь вымок. Дал залп — и сам не заметил. Штаны хоть выжимай. Это что
же — я кончил вместе с ними и сам не заметил? Может, я окончательно спятил?
Или это просто на нервной почве? Может быть. Может быть. Вполне возможно.
Вполне возможно. Может быть — вот все, что обо мне можно сказать. Я мог быть
на вершине блаженства, но не сумел получить удовольствие даже таким путем.
Он осторожно вышел из нее, скатился и лег рядом, положил руку ей на живот.
На бедрах поблескивал пот, волосы увлажнились. Дженни посмотрела вниз и
погладила его опорожненный сосуд. Потом отвела руку — и оказалось, что она
вымазана ее собственной кровью. Она оглядела ее изучающим взглядом — ничего,
Дженни, не беспокойся, такое происходит с каждым. Нормальный ход. Все как
полагается. Не надо дрожать от страха.
— Тристрам. Смотри. Кровь. Ты весь в крови. Из меня.
— Ничего страшного.
— Как ничего? Смотри. Ты и я — мы оба кровью заляпаны. И одеяло тоже.
— Ты не знаешь, в чем дело? Тебя в школе не учили?
— И что, что учили? Смотри.
— Вижу. Все вижу.
— И тебя это не волнует?
— Не очень. А что тут волноваться?
— С тобой уже такое было. Поэтому тебе все равно.
— Что?
— Ты с кем-то другим это уже делал.
— Нет. Неправда. Просто так и должно быть, чего же беспокоиться? Это
ведь ты.
— Так с тобой раньше такого не было? Это твой первый раз? Да?
— Ну, конечно, Дженни, конечно. — Он погладил ее по голове. —
Тебе ведь не больно?
— Нет. А ты правда не расстроился? Ты весь в крови.
— Я весь в тебе. А в этом нет ничего плохого, так? Дженни не ответила,
и он положил руку ей на живот.
Она вздрогнула.
— Ты что?
— Холодно.
Он натянул на них одеяло.
— Так лучше?
— Намного. Ты тоже в первый раз — я чувствую. И ты, и я. Ну, и как ты
себя чувствуешь? Как-то по-другому?
— Сам не знаю. А ты?
— Вроде нет. — Она склонилась к нему и легонько укусила за
ухо. — Нам совсем не так рассказывали. Но никто не заметит, да? С виду-
то разницы никакой? У нас в школе одна девочка это сделала, и все сказали,
что сразу заметили. Лично я ничего не заметила.
— Наверное, она сама кому-нибудь протрепалась.
— С чего ты взял?
— Они потому и заметили, что знали. Внешне-то никаких изменений нет.
— Да, наверное. Но почему всем остальным надо языками чесать? Их какое
дело? Ну, в любом случае это наша тайна. Я никому не расскажу.
— Даже сестре?
— Ты же знаешь, что не расскажу. Не смогу. У нас не такие отношения.
— А она уже, как ты думаешь? — спросил Тристрам.
— Что? С мальчиком была?
— Да.
— Не знаю и знать не хочу. Меня это не касается. Если у нас с тобой это
секрет, значит, у нее тоже.
— Все-таки она — твоя сестра.
— И что?
— Ты вполне можешь знать. Филип, к примеру, мне хвалился.
— Ну и зря. Наверняка все врал. Кто про это треплется, тот все
выдумывает, а на самом деле ничего нет.
— С чего ты взяла?
— С того, что так и есть. Да ладно, нам-то что. — Она
помолчала. — Я знаешь, что думаю, — сказала она, произнося
врастяжку каждое слово. — Что мы с тобой жуть какие умные. Точно?
Тристрам внимательно посмотрел на нее, увидел, как глаза ее лучатся
удовлетворением.
— Еще какие. Умнее не бывает.
И, захохотав, они накинулись друг на друга и покатились по стеганому одеялу,
урча, повизгивая и причмокивая. Такие довольные. Такие счастливые.
— И это наша тайна.
— Да. Наша собственная.
А мое тело просто чинило надо мной казнь. Сидеть в этой позе я больше не
мог, но, если встать, они почти наверняка меня услышат. Как быть? Медленно,
дюйм за дюймом, я начал приподниматься с табурета. Если они меня услышат, я
тут же умру... лучше умереть, чем уничтожить то, что создали они и чего не
было у меня. Осторожно, бесшумно я пошел по саду к дому... но какое
кошмарное пятно расплылось у меня на брюках! Влага напоминала о себе при
каждом шаге. Как могло случиться, что я этого даже не почувствовал? Неужели
слился с ними до такой степени?
Я взглянул на часы. Начало одиннадцатого. Им уже пора по домам, но, Господи,
какие силы могут вытянуть их оттуда? Ведь у них теперь будет не жизнь, а
сплошная нервотрепка — свидания урывками, втиснутые между уроками и отходом
ко сну, игра в прятки с родителями и тому подобное. Картина предельно ясная.
Кто-то должен их защитить. На цыпочках я прокрался назад к своему табурету.
Его маленький жезл плодородия снова восстал, и Дженни нежно его поглаживала.
Вид у Тристрама был смущенный. Отчего-то он оробел. Он перекатился на живот
и зарыл голову в стеганое одеяло. Дженни вздохнула и залезла на него верхом.
Она затряслась, как ковбой в седле, а вместе с ней затряслись — они еще не
настолько выросли, чтобы раскачиваться, — ее прекрасные яблочки грудей.
Давай, радость моя, прокатись на нем. Он было запротестовал, но она уже
вошла во вкус игры и решила ему не уступать. Сидя на его ягодицах, она
пришпоривала его пятками. Чуть отжавшись от пола, Тристрам поднялся на
колени. Потом распрямил ноги, и она скользнула на несколько дюймов вперед, к
его голове.
— Спорим, не продержишься? — На что?
— На что угодно.
Он начал раскачиваться из стороны в сторону и делать лягательные движения.
Дженни в полном восторге вцепилась в него. Чувствуя, что вот-вот
соскользнет, она схватила Тристрама за уши. Он взвизгнул и снова упал на
колени.
— Это нечестно.
— А мы правил не устанавливали. И она снова пришпорила его.
— Ну, ладно. Твоя взяла. — Он говорил с полузакрытым ртом, на
ковбойский манер. — Сегодня мне не повезло.
— То-то, приятель.
И она слезла на пол.
Они вытянулись на одеяле, держась за руки. Тристрам замурлыкал какую-то
песенку, Дженни подхватила. Вот бы и мне с ними! Я проглотил слюну. А он
начал поглаживать ее груди. Круглые, твердые, чистенькие яблочки, их форма
не зависела от того, лежала Дженни или стояла. Нежные розовые сосочки
медленно вздыбились, Тристрам смотрел на них во все глаза.
— Ты такая же умная, как и я. Твои груди — они меняются.
— Вовсе нет.
— Меняются. Смотри.
— Ничего они не делают.
— Сейчас нет, а раньше — да. Ты ничего не чувствовала?
— Чувствовала, конечно. Они, что, двигаются? В следующий раз ты мне
скажи, ладно?
— Ну, Дженни.
— Правда. Скажи.
Он прильнул ртом к ее груди и начал осыпать ее поцелуями, ее пальцы
поглаживали его волосы. Его рука скользнула вниз и погрузилась в шелковистый
пух. Какой он гладкий, нежный. Никаких узелков. Рука его двинулась еще
дальше, еще ниже.
— Не надо. Не сейчас. — Она вздохнула. — Не надо. Вдруг будет
больно.
— Извини.
— Ты же не расстроился?
— Нет. Жалко, но раз нельзя, значит, нельзя. Но погладить-то можно?
— М-мм.
М-мм. Чтоб я сдох. Его рука бродила вверх-вниз по ее телу, а она смотрела на
него со своей очаровательной улыбкой. Я взглянул на часы. Половина
одиннадцатого. Ребятишкам пора домой. Я взял камешек и бросил его в сад
Траншанов. Мои влюбленные замерли, превратились в слух.
— Что это было? — прошептала Дженни.
— Не знаю. На человека не похоже. Мы бы еще что-нибудь услышали. Но
вообще уже поздно. Нас вот-вот хватятся.
— А сколько времени?
— Половина одиннадцатого.
— Ничего себе!
Они уже поднялись, уже натягивали на себя одежду. И тут только я заметил.
Вот дурные! Они оба были в носках! Видно, не хотели, чтобы ноги мерзли.
Разделись догола, а носки не сняли. Две нимфы. Оделись они быстро — минуты
за две. Сложили ложе и затолкали в угол. Тристрам достал из коробки печенье,
и малые дети немного пожевали, поулыбались, загасили масляную лампу — и
исчезли.
Я задышал глубоко, шумно — все равно никто не услышит. Мне бы сейчас
вытянуться в кресле, расслабиться, зажечь сигару. Я встал, размял ноги.
Слизистое пятно подсыхало, брюки липли к коже. Я встряхнул ногами, чтобы их
освободить. Сарай был пуст... интересно, чем там сейчас пахнет? Я пролез
через дыру в заборе. Не я — Эпплби прокрался на территорию Траншанов, застыл
в стойке карате, вслушиваясь в тишину, потом шагнул к двери сарая. Взялся за
ручку двери. Один поворот — и можно входить. Вдруг раздались шаги, хрустнул
прутик — кто-то шел к сараю. Не я, кто-то еще. Только этого не хватало.
Спасите! Сердце заколотилось — так мы не договаривались. Я ретировался в
кусты — и из темноты появился Тристрам. Вошел в сарай и через несколько
секунд вышел, держа в руке свой галстук.
Выждав немного, проник в сарай и я. Ах, этот запах, эти ощущения! Какая-то
пряность, еще что-то необъяснимое. Кажется, так бы и утонул в нем. Это их
запах. Ее. Такой странный и совершенно для меня новый... и все же чем-то
знакомый, мои ноздри улавливают его уже много лет. Если на свете есть жизнь,
то вот она — здесь. И она принадлежит — хоть чуточку — мне.
ГЛАВА 16
— Сынок, давай подброшу тебя до школы. Отцовские усы приветливо махнули
мне поверх залитых молоком кукурузных хлопьев.
— Не надо, папа, спасибо. Пройдусь пешком. Погода отличная. Спасибо.
— Келвин. Ну что ты! Если отец предлагает... Что с тобой творится!
Каждый вечер куда-то исчезаешь. А теперь новость — ты предпочитаешь идти в
школу, а не ехать. Это совсем на тебя не похоже, правда, Джордж?
— Оставь парня в покое. Не хочет побыть с отцом — его дело.
— Папа, да неправда это. Просто я не хочу, чтобы ты из-за меня крюк
делал.
— Это пустяки, сынок.
Что оставалось делать? А ведь я хотел пойти в школу вместе с Тристрамом.
Хотел услышать, что он скажет. Посмотреть, изменилось ли в нем хоть что-
нибудь. Но... увы.
— Спасибо, папа. С большим удовольствием поеду.
— Только не пережимай.
— Джордж! Теперь ты.
— Приготовь еще кофе, Элис. И он мне подмигнул. Господи.
Он задом выгонял свой
ягуар
из гаража, я стоял на дороге и якобы руководил
его действиями, а сам поглядывал — не появится ли маленький Тристрам? Про
отца и машину я вспомнил лишь когда мне в лодыжки уткнулся задний бампер.
— Ты что, лунатик? Тебя зачем сюда поставили?
— Извини, папа. Замечтался.
Садясь в машину, я все-таки увидел Тристрама.
— Погоди секунду. Может, Тристрама подбросим?
— Кого?
— Парня Холландов.
— А-а, да. Парень Холландов.
И он сдал машину назад, резко нажал на тормоз прямо возле Тристрама.
— Залезай, парень. Подбросим.
Отказаться было неудобно. Боже, какой у него усталый вид! Нужно быть
смельчаком, чтобы в таком состоянии даже подумать о том, чтобы в таком
состоянии идти в школу, — нужно быть смельчаком. А что Дженни?
— Как отец? Матушка? — спросил отец. Тристраму было не до светской
беседы. Ему бы сейчас побыть одному, уйти в себя, предаться всяким
лирическим мыслям.
— В добром здравии, — немногословно ответил он. Отец засмеялся.
— В добром здравии? Один-ноль в твою пользу. А что в школе? Как школа?
Тоже в добром здравии, надо думать?
Отец. Ну как он может? У человека первое утро после той самой ночи, а он с
чем пристает?
— Нормально.
Я повернулся и посмотрел на него. Спокойный, притихший, аккуратненький в
своей школьной форме под темно-синим плащиком. Но я вижу тебя насквозь. От
меня — никаких секретов. Все как на ладони. Можешь закрываться в душевой,
сколько угодно. Я уже все видел. Ну, сладенький, красивенький Тристрамчик,
что скажешь? Под моим взглядом он заерзал. Да не хочу я тебя смутить. Знаю,
тебе требуется защита.
— Ну, как тебе в соборной школе? Не так уж плохо, верно? —
спрашивал отец. — Да и город ничего. Согласен?
Тристрам кивнул, думая совершенно о другом.
— Сегодня мы с Келвином совершим рекордный трюк — двухчасовое родео по
городу. Он учится водить, — объяснил отец Тристраму. — Выучится —
сам тебя сможет в школу подвозить. Верно, Келвин?
— Точно. Обязательно.
— Вот и молодец.
Почему-то мне показалось, что Тристрам ухмыляется за моей спиной. Я пожал
плечами — так, без всякой причины.
— Парнишка-то тихоня, да? Ногу со сцепления убирай плавно.
— Кто? Тристрам?
— Да. Я же говорю тебе — плавно.
— Понял, папа. Не то, что тихоня. Просто ему всего четырнадцать лет.
— Все равно, сказать-то ему особенно нечего. Вообще он не дурак?
— Не знаю. С виду парень толковый.
— Интересно, с Траншанами они подружились? Плохо себе это представляю.
По-моему, они друг другу нужны, как корове седло. А миссис Траншан...
— Мне она нравится. Симпатичная тетка. Слегка шумноватая, а так —
ничего.
— Слегка? Да стоит ей что-то произнести шепотом, об этом знает весь
Кентербери. Когда у нас взорвался котел, я даже не успел сантехнику
позвонить, а об этом уже знал весь город. Я приехал в тот день на работу,
так на меня все накинулись с расспросами: что да как? Ничего себе, слегка
шумноватая.
— Это ты зря, она ничего. Куда дальше — налево или направо?
Я был собой доволен — веду машину и при этом худо-бедно могу поддерживать
разговор. Приятно, когда уверен в своих силах. Вж-жж! Вж-жж! Хочешь, крошка
моя, я поглажу твои шелковистые бедра?
— Налево. Отлично. Привыкаешь потихоньку. Да, может, она не такая и
плохая. Весь город такой, если разобраться. Что ни сделай, тут же всему
городу известно — и перемывают друг другу косточки с истинным удовольствием.
Поклясться могу, про твои отметки в школе все узнают раньше нас. Маленький
городок — ничего не поделаешь. Нет, я был бы только рад, чтобы Траншаны и
Холланды подружились. Соберутся вместе две кумушки и будут лясы точить, а? И
твоя матушка вместе с ними.
Я не видел его лица, но знал — он мне подмигнул. Подмигнул-долбанул, сколько
мне надо чего сделать, сколько мне чего хочется! Надо пронюхать, будут ли
они вечером снова встречаться. Надо грызть науку и спихнуть эти чертовы
экзамены. Надо выбраться из этого Кентербери. Надо сдать экзамен на
вождение, тогда смогу ехать, когда хочу и как хочу. А хочу я посадить к себе
в машину этих детишек, чем скорее тем лучше, отвезу их в лес и буду
смотреть, как они будут пастись на травке, а сквозь деревья будет сочиться
солнечный свет. Надо завести фотоаппарат. Надо быть дома и ждать их
условного сигнала.
— Ну-ну, сынок, не нервничай. Веди машину спокойно — это ведь как в
жизни. Будешь двигаться спокойно — далеко уедешь.
— Понял, папа.
— Вот и молодец.
— Опять времени в обрез. Надоела мне эта спешка. Тристрам уронил голову
в ладони.
— Скоро выходные. — Дженни легонько опустила руку на его макушку.
— Ну, и куда мы с тобой пойдем?
— Куда угодно. Погуляем, чем-нибудь займемся. А по воскресеньям мои
всегда куда-нибудь уходят. Можем даже в собор сходить. Да мало ли куда.
— Были бы у нас велосипеды... или будь я постарше, и с машиной. Да, был
бы я постарше... у меня были бы деньги и все прочее — делали бы, что хотим.
— Ну, тогда ты был бы для меня слишком старый. Тебе было бы лет
двадцать, мама ни за что не разрешила бы мне с тобой встречаться.
— А как же Келвин?
— Ну, Келвина мы знаем всю жизнь. Когда мне было четыре, ему было
десять — какие тут возражения?
Они сидели на ватном одеяле, полностью одетые. Они пришли в сарай, раскатили
постель, нежно поцеловались, взялись за руки — и просто стали разговаривать.
— У тебя сегодня никакого странного чувства не было? — спросила
Дженни.
— Было чуток. А у тебя?
— Да. Словно сама не своя. Но никто ничего не заметил. Во всяком
случае, мне так показалось.
— Да и нельзя ничего заметить. Только ты сам про это знаешь — больше
никто.
— И второй человек.
— Но уж больше точно никто. И не может никто знать.
— Честно?
Он кивнул, и она крепко обхватила его руками. Он погладил ее шею.
— Прямо была сама не своя?
— Ну, как... просто как бы другая... не такая, как остальные. А ты ничего такого не чувствовал?
— Пожалуй, тоже.
— У тебя все по-другому — ты ведь парень. А для меня, для девочки, это
гораздо важнее.
— Ну, не сказал бы. Для меня это тоже еще как важно. Только и разницы,
что чувствую себя более или менее сносно.
— Видишь! Так в этом все дело! А я — просто сама не своя. Но для тебя
это важно? Не обманываешь?
— Еще бы. Да, может, за всю мою жизнь... за всю жизнь ничего важнее...
Не успел он закончить, как она завалила его на спину и забралась на него.
Стала зажимать ему лицо руками, чтоб нечем было дышать, при этом вовсю
хихикала. С минуту они так побарахтались, потом Тристрам вдруг обмяк. Дженни
все хихикала, а он лежал совершенно неподвижно. Поиграв с ним еще несколько
секунд, она внезапно остановилась.
— Тристрам. Ответа нет.
— Тристрам.
Она огляделась по сторонам, потом снова заглянула ему в лицо.
— Тристрам. Ну, ладно. Хватит, прошу тебя.
И она потрепала его по лицу. Он не пошевелился. Она начала сползать с него.
У меня голова пошла кругом. Кто-то словно спросил меня: а ты что здесь
делаешь, Келвин Эпплби?
— Шутка.
Тристрам захихикал.
— Тристрам, да тебя за это убить мало. Вот это точно.
— А сейчас я тебя съем. Запью чаем — и ни с кем не поделюсь. Хи-хи.
— Э, нет. Нетушки.
И вдруг — буйство плоти: он задрал ей юбку и перевернул на живот. Господи,
как ребенок, всего лишь ребенок может носить такие трусики? Откуда у ребенка
такие длиннющие ноги? В этих белых носках они кажутся еще длиннее. Он
медленно приспустил трусики, пару раз чмокнул Дженни в попку и начал шлепать
ее, как стучат на тамтамах. И даже запел под этот перестук.
— Тристрам, перестань. Хватит. Она прыснула от смеха.
Ее попка чуть вздрагивала под его ритмичными ударами. Но вот Дженни вильнула
бедрами, трусики запутались между ягодицами, и Тристрам перестал стучать на
тамтамах. Он глубоко задышал и стал тереться щекой о ее нежную кожу. Его
светлые шелковистые волосы колыхались над полоской ее трусиков. Мои ноги
непроизвольно раздвинулись, а его лицо скользило вдоль ее бедер, стараясь в
них углубиться. Дженни перевернулась на спину, трусики рассекли надвое ее
молодую поросль, и Тристрам зарылся в нее лицом, а руки Дженни поглаживали
его затылок. Улыбаясь нежнейшей улыбкой, она расстегнула его брюки, и ее
ищущие пальцы задвигались вдоль его ноги, вверх, вниз, снова вверх, она
овладела его малышом-крепышом, вытолкнула его наверх и распластала вдоль
живота, подобралась большим пальцем к верхушке... Тристрам подвинулся чуть
выше, и они снова поцеловались, играя друг с другом.
— Самое важное, — проурчал он, — Самое... самое... — Он
оказался наверху, и ее трусики сползли ниже, а потом и совсем слетели, при
этом оба они оставались в школьной форме... она раскрылась, и он вошел в
нее. Звуки, которые они издавали, были короткими, нежными, сладостными.
Никаких тяжелых стонов, никаких тягостных придыханий — просто вылетали изо
рта и рассеивались легкие струйки воздуха, они пересекались, сталкивались,
растекались вдоль их тел. Едва слышный всхлип, и через минуту — не больше —
все было кончено, его обмякшее тело накрыло Дженни, а ее руки плетьми лежали
на его спине.
— Все хорошо? — шепотом спросил он.
— Чудесно. Такое ощущение — лучше не бывает. У тебя тоже?
Он поцеловал ее в щеку.
— Тоже — и еще в десять раз больше. — И никакой крови.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую.
— Не больно?
— Нет. Словно что-то теплое и большое вошло в меня, такое большое, что
до самой груди добралось. Смешно, да?
— Да он всего шесть дюймов, не больше.
— А кажется, что намного больше. Ты-то откуда знаешь? Ты, что, его
мерил? Садился с линейкой, заставлял его встать и мерил? Ведь нет?
— Нет, конечно.
— Откуда тогда знаешь?
— Потому что он у всех такой — шесть дюймов. В школе врач рассказывал.
— Не может такого быть. Вон груди, бывают всех форм и размеров, каких
хочешь.
— А у нас не так. У всех мальчишек в школе — одинаковые.
— Ты откуда знаешь?
— Видел в душе.
— Как это? Вы что, моетесь все вместе? Смех. Вот так стоите и смотрите,
у кого чего длиннее? Смех.
— Нет же. Вообще-то у нас отдельные кабинки. Просто раздевалка у всех
общая, только и всего.
— А мы в школе так не моемся. Мыться вместе с нашими толстухами — даже
подумать страшно. — Она поежилась. — Это у нас самая любимая тема,
но чтобы вместе мыться в душе... Кошмар!
— Подумаешь.
— Точно кошмар.
Он осторожно вышел из нее. Я совсем об этом забыл — они же в одежде! —
они и сами почти забыли. Дженни на секунду зажмурилась.
— Все хорошо?
— Угу.
Дженни улыбнулась ему.
Вдруг на лицо Тристрама набежали морщинки.
— Дженни!
— Да?
— Вообще-то не стоит тебя спрашивать, но...
— Что?
— Да математика! Ты же впереди меня идешь, а я что-то спотыкаюсь.
Может, подсобишь чуть-чуть?
В голосе слышались извиняющиеся нотки.
— Пожалуйста, но почему не попросить Келвина? Пользы точно будет
больше.
Ну, еще бы.
— Неудобно. У него — экзамены, он все время занимается.
Неужели? Особенно сейчас.
— Ладно, помогу? В чем там дело?
— Потом. Приду к тебе, тогда и разберемся. Твои родители ничего не
скажут, если будут думать, что мы занимаемся.
— А на самом деле мы что будем делать?
Наутро я специально застрял в саду, поджидая Тристрама.
— Келвин! Я думала, ты уже десять минут как ушел! Опоздаешь! Что ты
копаешься? — закричала через окно своей спальни мама.
— Зарядку делаю! — прокричал я в ответ.
— Зарядку? Топчешься на дорожке — это у тебя зарядка? Что с тобой
такое? Не представляю, как ты будешь сам обходиться, когда уедешь в
Кембридж... Зарядка? Ну и ну! Давай, дуй в Школу.
— Иду, мама.
Я пошел по дорожке как можно медленнее, надеясь, что, пока добреду до
калитки, мама отойдет от окна. Не тут-то было. Я поплелся по Малберри-роу,
роняя по дороге вещи, — чтобы был предлог остановиться, — и,
подбирая их, всякий раз быстро оглядывался. Двести ярдов до поворота я
покрыл минут за пять. Уже собрался свернуть за угол — и увидел его. Я
высыпал содержимое портфеля на землю — и стал ждать.
Услышав шаги, я принялся все подбирать. Это оказалась миссис Эджкомб, жена
мэра, одна из клиенток моего отца, организатор благотворительных базаров
вместе с моей матушкой. Невысокого росточка, она всегда носила меховые шубы,
доходившие ей до лодыжек. Орлиный профиль, очки-бабочки — она воззрилась на
меня.
Я сделал вид, что не заметил ее, но она стояла и смотрела, и тут из-за угла
появился Тристрам. Я побросал учебники в портфель, поднялся — и с высоты
моего роста уставился на миссис Эджкомб.
— Чудесное утро сегодня. Все из рук так и валится. Она ничего не
сказала, просто продолжала смотреть на меня. Подошел Тристрам, и я показал
ему знаком регулировщика
...Закладка в соц.сетях
