Жанр: Любовные романы
Кентерберийская сказочка
"Кентерберийская сказочка" английского писателя Уильяма Блума — это
современный вариант "печальной повести" о Ромео и Джульетте. Юная любовь не
выживает в обывательском окружении.
Дверь открылась. Вошел Фентон, строго посмотрел на ребят, и те разом закрыли
рты.
— Поговорим о яичках. Насколько я знаю, на вашем жаргоне это теперь
просто яйца, но, когда я был в вашем возрасте, мы говорили — яички.
Фентон, как всегда, был на высоте. Я проучился в соборной школе пять лет, и
на моих глазах он довел свое искусство до совершенства. Он позволил ребятам
вволю похихикать, потом благожелательно им улыбнулся.
— Вы, наверное, думаете, я собираюсь рассказывать то, что вам и без
меня известно. Кое-что, может, и известно, но я вам все выложу начистоту.
Растолкую, что за штука болтается у вас между ног, что она может и должна
делать — а чего не может и не должна. Школа мне за это деньги платит.
Я все это уже слышал, но мальчишки засмеялись.
Мел зачирикал по доске, и даже те, кто поначалу недоверчиво хихикал — так уж
вы нам все и расскажете! — сняли маску бывалых всеведов и всезнаек. Я
посмотрел на Каниса-младшего: бедняга даже вспотел, так перепугался. Да,
миленький, с тобой все ясно. Он стибрил у старшего брата одну книжонку и с
тех пор только и пел про то, как все делается и почему, и даже намекал,
трепло несчастное, что не только все знает, но и сам пробовал... а сейчас
сидит и, кажется, от ужаса вот-вот в штаны наложит. Небось, читал что-нибудь
совсем не про то, из другой оперы. И готов сквозь землю провалиться.
Волнующие слова — Вульва! Мошонка! Прикасаться! Щупать! — текли из
доктора сладкой рекой, мальчишки горделиво и важно внимали — чего же
хихикать, когда с ними на полном серьезе? — мне же хотелось расстегнуть
молнию, вытащить наружу Большого Джона и издать воинственный клич:
Иду на
вы!
Я оглядел класс, и внимание мое привлекла одна шейка. Просто загляденье, а
не шейка. Прямо глаз не оторвать. Чистенькая, загорелая, на воротник
ниспадают шелковистые кудри... Ну, повернись ко мне лицом! Пошевелись хотя
бы! Но парень сидел неподвижно. Я совсем извелся. Хотел даже украдкой
пробраться вдоль класса и глянут на него, но от волнения вспотел, смешался,
взмок и в итоге остался сидеть в своем углу.
Я услышал слово
яичники
, встрепенулся и поднял голову — Фентон рисовал их
на доске. Яичники? Но почему этот малый не желает повернуть голову?
Интересуется яичниками? Вполне возможно. Урок тянулся в том же духе. Наконец
Фентон спросил, есть ли у кого вопросы. Вопросы? Да хоть отбавляй! Сэр,
скажите, пожалуйста, когда я открою счет? И что делать, если ей вздумается
меня отшить? И когда, наконец, прелестная дама соблаговолит показать мне
свои тайны? Когда хоть одна из них поймет, что этот неуклюжий толстяк —
всего лишь форма, а содержание куда лучше? Семнадцать лет, а я еще ни сном
ни духом. Семнадцать лет, а я все еще высиживаю в школе этот дурацкий
Кембридж, и так еще ни разу... ни разу.
Доктор Фентон закончил отвечать на вопрос о плодородии, сказал, что на
сегодня с яичек достаточно, и вышел из класса. Я снова взглянул на
ангельскую шейку. Тут он повернул голову, и я едва не вскрикнул, хотелось
сгореть со стыда, едва не вскрикнул. Но почему? Да потому, что постель мне с
ним не делить, я даже не смогу к нему прикоснуться... а вот мечтать об этом
иногда буду... Закричишь тут.
Между тем он заежился под моим взглядом и посмотрел на меня; тогда я
властным орлиным взором обвел весь класс, и он отвернулся, а я снова
уставился на него.
Узнать, кто он такой, было не трудно. Вместе с остальными он чинно
направился к выходу, я хлопнул его по плечу и отозвал в сторону. Сурово
посмотрел на него.
— Как тебя зовут?
— Тристрам.
Его большие карие глаза вопросительно воззрились на меня.
— А дальше?
— Тристрам Холланд. Большие карие глаза.
— Ладно. Иди. Только больше этого не делай.
— Чего не делать?
— Не возражай. Не делай, и все.
— Но я...
— Не возражай. Исчезни с глаз.
И я отвернулся. У меня была своя тайна.
Вечер еще только начинался, а экономика и география мне надоели до смерти. Я
отодвинул книги в сторону и вздохнул. Что за кошмарная, идиотская жизнь! Я
высунулся из окна — и увидел ее. Надо же! Я ведь прекрасно ее знал. Дженни,
соседская девчонка... но такой я ее не видел никогда. Раньше это была просто
малышка Дженни Траншан, угловатая девочка-подросток, которая с визгом
таскала за волосы свою уродливую старшую сестру. И вдруг — маленькая
женщина. Вот она лежит в соседском саду и нежится под сентябрьским солнцем,
читает книгу, время от времени меняет позу, а я не могу оторвать от нее глаз
— надо же! — и, стоит ей пошевелиться, мой Большой Джон шевелится
вместе с ней. Я смотрел на нее во все глаза, упершись руками в стену. Хм-
мм... Превратилась из девочки в женщину всего за одно лето, а я только что
это заметил — даже дыхание перехватило.
А вот и сестра, Вероника, вышла и остановилась рядом с ней. Дженни подняла
голову, улыбнулась. Вероника стоит молча, лицо недовольное.
— Сегодня твоя очередь отцу лед нести. — Я вчера носила.
— Ничего ты не носила. Валяешься в саду со своей дурацкой книжкой, а я
бегай туда и сюда. Как же, тебе экзамены сдавать! Ладно, сдашь — тогда по-
другому поговорим.
— Ну, хорошо, я отнесу лед.
— Конечно, когда я уже отнесла.
— Что же ты раньше не напомнила?
— Так бы ты и побежала. Почему нет?
— Потому что ты врушка.
— Перестань. Я бы все сделала. Сама знаешь.
—
Я бы все сделала. Сама знаешь
. Уж знаю, как ты любишь ныть. Ладно,
только сдай экзамены.
Прыщеватая, широкоплечая и толстая Вероника в ярости умчалась, а у Дженни
вид несчастный, вот-вот заплачет. Но нет, не заплакала, взяла книгу и
перевернулась на живот. Подвинулся и я, чтобы удобней было наблюдать за ней,
шевельнулся и Большой Джон.
Я просидел у окна еще полчаса, вот так сидел и смотрел на нее, пока не
услышал мамин зов: ужин на столе, а я еще руки не мыл и вообще почему я не в
полной боевой готовности? Руки я и вправду не мыл, а насчет боевой
готовности... Дженни снова пошевелилась.
За едой отец завел разговор про учебу, что я обязательно заработаю стипендию
со следующего лета, а мама стала выпытывать, что входит в обязанности
школьного старосты, этот разговор я мог поддерживать, не думая, а мысли все
возвращались к лежавшей в саду Дженни. И как только мне такая чушь лезет в
голову? Ей же всего тринадцать лет, как же я могу? Нет, не могу, и не по
соображениям морали, не могу физически. Ее спальня находится в боковой стене
их дома, окно смотрит прямо на нас. А что, если забраться на крышу, а она
забудет задернуть занавески, и я, пусть мельком, но увижу ее всю, всю
целиком, или части целого, дразнящие и манящие... Нет, не могу. Тайком лезть
на крышу, сидеть там и караулить... Мерзнуть ради того, чтобы пощекотать
нервишки Большому Джону, чтобы украдкой взглянуть на нее?
— Келвин, ты не слушаешь.
— Извини.
— Сынок, ради Бога, будь повнимательнее, когда с тобой говорит мать.
Его усы махнули мне, словно в знак согласия.
— Извини, отец.
— Ты всегда извиняешься, когда уже поздно.
Его усы чуть подрагивают, когда он открывает рот... и у нее так же, когда
она шевелится?
Мама вмешивается: оставь ребенка в покое. Тут они начинают препираться.
— Папа?
— Не перебивай, когда мать говорит.
— Ну, Джордж. — Мама укоризненно смотрит на него, вздыхает. —
Что ты хотел сказать, Келвин?
— Я вот что подумал: у меня через месяц день рождения, а ты сама
говорила, что хорошо бы мне найти полезное хобби. Как насчет астрономии?
Американцы высадились на луну. Спутниковая связь. Подарите мне телескоп, а?
Школа у нас была средненькая, я был единственный, кто в этом году
претендовал на университетскую стипендию. Для меня это означало, что слишком
много приходится делать самому. Но преподаватели и остальные ученики
считали, что я здорово устроился. А раз так:
Кто завтра проведет тренировку
по футболу с младшими?
Эпплби, он все равно ничего не делает
. Ладно, черт
с ним, с этим футболом, даже с этими мальчишками — все это, что называется,
как с гуся вода; бесило меня другое — появиться на поле в тренировочном
костюме никак нельзя. Изволь, видите ли, красоваться в шортах, а ноги у меня
кургузые и волосатые, обязательно найдется какой-нибудь умник, который
крикнет:
страусиная задница
. Кому охота такое в свой адрес слышать? И ведь
я не обжора, два раза даже садился на бананово-молочную диету, но живот
всегда был при мне, да и на груди жира хватало. Когда я в одежде, все видят
только мое лицо — не Бог весть что, но не повод для оскорблений. Круглое,
будто пудинг, вполне заурядное, зато я уже брился, и это ставило меня на
ступень выше моих придурков-соучеников — все они так и ждали, когда начнут
бриться. Короче, в спортивных трусах и футболке я весь наружу, моя тайна
открыта для всех. На поле она — всеобщее достояние. Сто ярдов на пятьдесят,
тридцать орущих детских глоток. И никуда не скрыться.
И в этот раз какой-то недоносок опять выкрикнул:
— Эпплби!
Хауэрт дал мне свой свисток, и вот я стою в центре поля и жду, похлопываю
себя по плечам, подпрыгиваю, прикидываюсь спортсменом.
Ребята вразвалочку выбежали из раздевалки. Белые трусики на белых ножках, из
фиолетовых футболок торчат белые головенки. По-утиному протопали ко мне
через все поле, я дунул в свисток — половина из них забегали; остальные так
и продолжали ходить утятами. Я еще раз свистнул, на сей раз громче, — и
побежали все. Тридцать детишек — и все в моем распоряжении. Свистнул —
встали, махнул рукой — побежали. Тоже мне, власть. Я достал из кармана лист
бумаги и стал выкликать их по фамилиям, хотя что они мне? Плевать я на них
хотел.
Здесь
.
Присутствует
.
Я
. Один даже пропищал:
Явился по вашему
приказанию
. Но я не стал устраивать концерт.
— Брэнстон.
— Я.
— Холланд.
— Я.
— Кри. Холланд?
— Здесь.
Холланд с ангельской шейкой?
— Кершо.
Холланд с ангельской шейкой у меня на поле?
— Здесь.
Эта ангельская шейка будет бегать под мой свисток?
— Канис.
Ангельская шейка будет носиться по полю и дудеть на моей свирели?
— Я.
Ангельская шейка.
Я выстроил мальчишек на краю поля. Десять ярдов шагом. Десять ярдов
прыжками. Потом попрыгали на четвереньках. Потом побежали. Ангельская шейка
шел, прыгал, скакал и бежал вместе со всеми. Ах, какой способный! Прямо
божество. Я прислонился к штанге и наблюдал, как эти эпилептики носятся по
полю. После пятнадцати минут разминки я бросил им мяч, свистнул в свисток и
вышел на центр поля, прикидываясь, что мне есть до них дело. Но дело у меня
было только одно — наблюдать за Ангельской шейкой. Вот он кинулся на
перехват, промазал и упал — внутри у меня все оборвалось. Он тут же вскочил
на ноги — цел и невредим, — только вывозил грязью лицо и бок. Ничего
страшного, вымоется.
Я знал, что в душе надо быть осторожным. Они не любят, когда на них кто-то
смотрит, но я смотрел только на него — на него одного. Раньше вообще не было
отдельных душевых кабинок, все мылись вместе, но однажды губернаторского
сына схватила чья-то намыленная рука, и он доложил папочке, что ему это жуть
как понравилось; зато это не понравилось папочке, и общим омовениям был
положен конец — теперь пощупать кого-нибудь, даже из простого любопытства,
было почти невозможно.
Тристрам держался скромно. Он вошел в душевую кабинку, аккуратно обмотав
бедра полотенцем. Заняв место ближе к краю, он повернулся лицом к стене. Я
видел лишь его круглые розовенькие ягодицы, но по ним что-то себе
представить трудно. Поворачиваться он не желал... не могу же я просто так
пройти мимо, склониться ему через плечо, глянуть вниз, вздохнуть и отойти.
Он выключил воду... ну, повернись же! Но рука его метнулась к полотенцу, и
самое сокровенное опять надежно укрыто. В следующий раз сам вызовусь
провести с ними тренировку.
Мама явно была не в настроении, отец спокойно поглаживал усы. Мое появление
в гостиной осталось незамеченным.
— Но это очень важный клиент, дорогая, — сказал он ей.
— Мне плевать, кто он на работе, но в нашем доме это самый обычный
человек, и устраивать в его честь прием я не собираюсь — тем более, ты мне
говоришь об этом за час.
— Я и не прошу тебя закатывать прием — просто накормить его и его жену.
Ничего смертельного. Еды в доме, как мне известно, хватает.
— Неужели нельзя было предупредить пораньше? А то за час!
Чуть поведя плечами, словно в испанском танце, мама скрылась в кухне, а отец
мне подмигнул — никогда не знаешь, как реагировать на его подмигивания. Он
любил говорить, что, когда мне исполнится восемнадцать лет, мы с ним пойдем
в бар и как следует выпьем, — и при этом подмигивал. Я улыбался, а он
подмигивал снова.
— А кто вечером придет? — спросил я.
— Всего лишь клиент. Отнюдь не королева. А твоей матушке лишь бы шум
поднять. Он консультант по бизнесу, его компания выпихнула его в Кентербери
и арендовала ему жилище, но какое-то жуткое, вот он и собирается купить дом,
рядом с Траншанами. Пришлось пригласить его на обед — пусть посмотрит, как
мы наш дом оборудовали, а твоя матушка взяла и завелась. Со слабым полом,
мальчик мой, надо быть начеку. Верно? Как дела в школе?
Я испустил стон.
— Вот и молодец. Когда все дается без труда, тут и жди беды. Но твои
старания окупятся, увидишь. Верно?
От обязанности сидеть с ними за обедом я открутился. У меня, как всегда,
было много работы, и отец еще раз сказал, что я молодец, и подмигнул, взяв с
меня обещание спуститься вниз попозже. Мама что-то пробурчала, сунула мне
печеные бобы и пару яиц, после чего я метнулся наверх и сразу выглянул в
окно... но в соседском саду никого не было.
Когда позвонили в дверь, и снизу понеслись приветственные охи и ахи, я не
стал дергаться и продолжал спокойно заниматься. Через два часа мой нос учуял
запах сигар — значит, обеденная церемония завершилась, и сейчас явится
матушка и объявит мой выход. Я решил опередить ее и сам вышел из комнаты —
мама как раз ставила ногу на первую ступеньку лестницы.
— Вот и ты. Мы как раз о тебе говорили. Мистер Холланд хочет
расспросить тебя о школе. Там теперь учится его сынишка.
Холланд? Опять эта фамилия. Холланд? Бегающий, прыгающий и скачущий Холланд?
Переезжает на нашу улицу? Вот это номер. Не может такого быть.
Чете Холландов было под сорок, может, чуть больше сорока. Оба светловолосые,
стройные, она была в длинном, каком-то летучем брючном костюме из бархата —
я заметил, как моя мама с любопытством разглядывала его. Волосы мистера
Холланда чуть поредели спереди, зато сзади их было с избытком, он вырядился
во все синее — синий костюм, синяя рубашка, синий галстук. Ее рукопожатие
было слабым, ладонь — влажной. Он пожал мне руку крепко и по-мужски — мол,
будем приятелями. И он, и она — уж слишком красивенькие, уж слишком в себе
уверенные.
— Я и не знала, что в вашей школе есть такие взрослые ребята.
В ее голосе слышался какой-то акцент, какое-то подвывание. Она ждала ответа.
Они все ждали ответа. Но что я мог ответить? Сын Джорджа Эпплби — тихоня.
— Диана. Ну, что ты, право.
Это был глубокий и мелодичный голос культурного человека, он решил выступить
в мою защиту и незаметно для других подмигнул мне. Еще один?
— Вот уж не думаю, что я его смутила, правда же..?
— Келвин. Келвин Эпплби, — услужливо подсказала моя матушка.
— Ничуть не смутила. — Теперь пришел на помощь папочка. — Он
продолжает учиться в школе, чтобы заработать себе стипендию для Кембриджа.
— В самом деле? — Мистер Холланд улыбнулся мне. — И много ли
парней из вашей школы претендуют на стипендию?
— В этом году — только Келвин. Это опять-таки отец.
— Единственный из всей школы, — подхватила матушка.
Холланды понимающе переглянулись. А катитесь вы куда подальше.
— Ну, и что у вас за школа? Тристрам — ты его, конечно, не знаешь, он
вдвое меньше тебя, — мой сын.
— Наш сын, — вставила его жена.
— ...наш сын туда только перешел. Для него это нелегкое испытание —
привыкать после Лондона, — и он нам мало что рассказывает. Но он
освоится, это точно. Ты ведь его не знаешь?
— Там сотни мальчиков учатся. — Это матушка.
— Пусть парень сам ответит. — Это отец.
Я знаю Тристрама, мистер Холланд. Знаю вашего мальчика. Знаю каждую
складочку на его розовой шейке. Хотел бы узнать его поближе.
— Блондин? — спросил я.
— Он самый.
— Мы вместе ходим на физкультуру. Сегодня я проводил с их классом
тренировку по футболу.
— Как чудесно. — Это уже мать Тристрама. Бедняга Тристрам.
Родители, похоже, рвут его на части. — По-моему, в играх с мячом он не
силен, да? — спросила она, и мне показалось, что ее муж снова мне
подмигнул.
— Не хуже других. Многие из них вообще в первый раз футбольный мяч
потрогали. — А уж о моих шариках и говорить нечего. Ладно, хватит
умничать. Поскорее, что ли, отпустил бы меня с миром.
Но они продержали меня еще целый час, выпытывая насчет школы, моих успехов,
пели про будущие успехи Тристрама и про то, какой здесь чудесный уголок
Кентербери. Вообще-то весь Кентербери — просто чудо, но этот его уголок
особенно прекрасен. Да, конечно, жилье здесь дорогое, зато двух одинаковых
домов не сыщешь, и от одного до другого никак не меньше пятидесяти ярдов. В
один голос они сообщили, что около каждого дома стоят две машины, а возле
некоторых — даже три. Здесь самое место для синих рубашек, синих костюмов и
галстуков, а также брючных костюмов из бархата. А если я установлю на крыше
платформу и поставлю на нее телескоп, я, вполне возможно, буду видеть и тот
дом, и другой, и ту спальню, и другую. Так что, Холланды, поселяйтесь на
нашей Малберри-роу. На прощанье я пожал им руки: одно рукопожатие — слабое и
влажное, другое — крепкое и по-приятельски мужское.
Выйдя из гостиной, я попрыгал на первой ступеньке лестницы, чтобы они
услышали — я ушел спать. Сам же подкрался к их двери, опустился на колени и
прислушался. Разговор велся негромко, и я улавливал лишь отдельные слова, но
все равно стоял на коленях и вслушивался — очень хотелось узнать, что же они
обо мне говорят. До моего слуха донеслось
воспитанный
,
приятный
... это
что же, черт подери, обо мне? Да о чем угодно. Вот мерзавцы, хоть бы одно
предложение произнесли громко... наверняка это все обо мне, о том, какой я
обаятельный и зрелый человек.
Воспитанный
.
Приятный
.
Я пошел спать, и волны сна понесли меня Бог знает куда: я стал всезнающим
гуру Малберри-роу, и мир сидит у моих ног и внимает моей мудрости. Отец
отрастил висячие усы, а мать побрилась наголо. По бокам от меня устроились
Тристрам и Дженни, они преданно смотрят мне в глаза и поглаживают мои ноги.
Самое заветное их желание — дождаться моей улыбки. Они ждут ее неделями, и
когда, наконец, лицо мое расплывается в улыбке, вместе со мной расплывается
весь мир, и вокруг его глаз вспыхивают лучики морщинок. Руки Тристрама и
Дженни тянутся выше, к Большому Джону, он величественно покачивается между
ними, они по очереди его целуют. Окаменевшие ступни слегка поистерлись от
пылких прикосновений паломников, но Большой Джон неизменно силен и крепок.
Моя рука стискивает его. Увы, всего лишь моя.
На следующее утро я проснулся поздно — мама суетилась вокруг меня, отец же
возражал: иногда человеку невредно и отоспаться, а в школу он меня подвезет.
Мама: так я совсем разленюсь, отец — ничего, я это заслужил. Интересно, чем
же? И за что?
Когда мы забрались в машину, отец сунул мне пятерку и похлопал по колену.
— Ты их заслужил сполна.
— За что? То есть спасибо.
— Можно не благодарить, а за что — разве не ясно. Этих Холландов ты
смел, как ураган. Мало того, что они переезжают в дом девятнадцать, все свои
юридические дела она будут вести через мою фирму — и только через нее. А это
— немалый фронт работы. Верно?
— Ну, отлично.
— Вот видишь. Что посеешь, то пожнешь.
— В смысле?
— Любое дело нужно готовить. А значит — оказать дополнительную услугу.
Расположить людей к себе.
— Понял.
— То-то же. Посеешь семя — оно обязательно прорастет.
Во время ланча в школе вопрос переезда Холландов на Малберри-роу вдруг встал
с новой остротой. Я был дежурным по столовой и, в частности, обслуживал
стол, за которым сидел Тристрам. Какой-то обормот умыкнул у него из-под носа
порцию гороха, и Тристрам сидел, тоскливо озираясь по сторонам глазами
подстреленного оленя. Но вот увидел, что обжора напротив навалил себе гороха
столько, что едва помещалось в тарелке. Тристрам дернулся всем телом, и на
лице обжоры вспыхнула мучительная боль. В следующую секунду половина его
гороха перекочевала к Тристраму.
— Тебе это так не пройдет, — пригрозил обжора.
Я был готов прийти на помощь, совершить обряд жертвоприношения. Закричать,
что, если хоть один волос упадет с прекрасной головы Тристрама, большой
обжора превратится в двух маленьких.
— Сам будешь бить или компанию соберешь, толстопузый? — окрысился
на него Тристрам.
— Да ты...
— Что я, толстопузый?
— Ну, погоди. Я тебе сделаю.
— Неужели?
— Посмотришь.
Они умолкли и уткнулись в свои тарелки, у меня же совершенно пропал аппетит.
Я взглянул на кучку дерьма, дымившуюся передо мной, потом на Тристрама...
аппетит пропал начисто. Ненасытные зверьки подталкивали мне свои тарелки за
добавкой... ничего, поберегите желудки. Все три оставшиеся куска мяса — даже
не разрезанные пополам — я с улыбкой положил ему, он чуть вспыхнул, а
остальные застонали над своими тарелками. Что я, совсем очумел? Я и сам
слега вспыхнул.
После короткой молитвы я отловил его у выхода из столовой.
— Я вчера с твоими родителями познакомился.
— Да?
И что дальше?
— прочитал я в его взгляде.
— Ты, наверное, переедешь на нашу улицу — через дом от меня.
— Да. Я знаю.
Его слова означали
Это все?
, а мне хотелось притиснуть его к груди и
воскликнуть:
Нет, не все, сладкий мальчик с шелковой кожей. Далеко не все
.
Увы, мало ли чего кому хочется. Но я на него не обиделся. К тому же, парень
явно смутился. Как же, первогодок разговаривает с самим школьным старостой!
На его губах обозначилась легкая улыбка, и он убежал по коридору... какой
стройненький... просто загляденье...
В хорошие дни обязательно происходит что-то хорошее. Во всяком случае,
должно. А вдруг не произойдет? Наступила суббота, тот самый день. Мне
восемнадцать лет. Мальчик, сынок, малыш, в ночь с пятницы на субботу я почти
не сомкнул глаз.
— Келвин. Выйди, посмотри, что на улице. Родители с сияющими лицами
стояли на тротуаре. Я посмотрел вдоль улицы. Возле дома через один от нас
стоял грузовой фургон. Это переезжают они... переезжает он! Я вздохнул,
потом вздохнул уже по другому поводу. Откуда родителям известно, что переезд
Холландов меня так обрадует?
— Нравится, сынок?
Нравится? Что? Это замечательно, но мне что с того? Неуклюжему толстяку?
— Он даже не может слов найти от счастья. Они все знают? Но откуда?
— И цвет — лучше не придумаешь, правда?
Цвет? С ума они, что ли, соскочили? Ну, розовенький, дальше что? Может, мне
все это снится? Бред какой-то.
— Ну, скажи что-нибудь.
Я взглянул на родителей, их глаза метнулись от меня на дорогу, потом снова
на меня. Я перевел взгляд на дорогу. Вот оно что! За деревьями я не увидел
леса. Перед домом стояла голубая легковушка, мини. Подарок на день рождения!
В крыше небольшое выдвижное отверстие, и из него торчит телескоп — большой,
белый, свеженький, нацеле
...Закладка в соц.сетях
