Жанр: Любовные романы
Кентерберийская сказочка
...совершает свой обряд, хотя толком не знает, что именно, но
совершает, — это он знает наверняка. Вдруг Дженни взвизгнула, рука
Тристрама метнулась прочь, и я едва не упал с моего кухонного табурета. На
лице Тристрама отразился ужас.
— Дженни. Дженни. Что случилось? Я сделал тебе больно?
Она улыбнулась ему и тут же рассмеялась. Тристрам ничего не понял.
— Что же тогда?
— Сама не знаю, но больно не было. А я тебе больно не сделала?
Она посмотрела на свою руку, все еще крепко сжимавшую его член.
— Нет. Нет, конечно. Но, Дженни, что с тобой было?
— Сама не знаю, только...
— Что
только
?
— ...было просто чудесно.
— Чудесно? И совсем не больно? Но ты как-то странно вскрикнула.
— От удовольствия.
— От удовольствия?
— Ну да. Было чудесно. Лучше не бывает. Ты молодец.
И словно в знак благодарности, словно делая ответный подарок, она соединила
пальцы в плотное кольцо, и кольцо это заскользило вверх-вниз по его упругой
дубинке. Тристрам застонал. И мне, мне хотелось стонать вместе с ним...
бедра его задвигались... как это было мне знакомо. Только рука всегда была
моя собственная. Он сделал какое-то хватательное движение, вцепился в то,
что попалось под руку, и снова застонал. Залп. Хлоп. Шлеп. Браво! Сухо и
беззвучно влажный снаряд влетел ей в руку, плюхнулся на живот, но это ее
ничуть не испугало, она стала растирать его пальцами, как бы рисуя круги.
Тристрам в изнеможении откинулся на спину, посмотрел на свой живот, с
удивлением перевел взгляд на живот Дженни. На ее лице было написано
блаженство.
— Ах, Тристрам.
Ах! И почему это
ах
относится не ко мне? Ни с того ни с сего Тристрам
заявил:
— Хочу печенье.
— Это все, что ты можешь сказать?
— Хочу печенье — пожалуйста.
— Да я не про вежливость. Это все, что ты можешь сказать?
Он в смущении взглянул на нее.
— Извини. Но я просто не знаю, что сказать. Правда.
— Но что-то сказать хочешь?
— Да. Да, но... как-то нужные слова не подберу. — Он
улыбнулся. — Будь это какая-то мелочь, слова бы нашлись, а тут... даже
в голове не умещается.
— Честно?
— Ну да.
— Ах, Тристрам, как здорово было, да?
Черт. Ничего себе спектаклик! Она вытерла руку об одеяло, потом дала ему
печенье и взяла себе. Они лежали голые поверх одеяла и лопали печенье. А у
меня мурашки уже добрались до самой задницы. Табурет-то из пластика. Надо
будет притащить себе подушечку. Но я тут же одернул себя — какую подушечку?
О чем ты вообще думаешь? Перед тобой распростерлись два ангела, а ты —
подушечка. Многим ли удается лицезреть такое? Это же божественное зрелище!
Смотри и наслаждайся.
И внимательным, всеохватывающим взглядом я окинул сцену. Так-то, детишки,
больше у вас от меня секретов нет. Я вижу все. Тело Дженни, его изящные
изгибы, чуть выступают наружу кости маленьких бедер, торчком торчат грудки,
волосы лежат вокруг головы венчиком, чуть топорщится нежный и округлый бутон
плоти. Тристрам — его Большой Джон на время завял, притулился набок,
отдыхает... И я отдыхаю — устал не меньше его. Вдруг на лицо Дженни набежала
тень, она погрустнела.
— Тристрам?
— М-мм.
— Как думаешь, то, чем мы занимаемся, — это хорошо?
— Конечно, хорошо. У меня никаких дурных мыслей в голове нет, а у тебя?
— Вроде нет, просто вспомнила, как к этому относятся другие, что бы они
о нас подумали, если бы узнали.
Она положила руку ему на грудь.
— Ничего они не узнают и вообще они дураки — все вместе. Есть только ты
и я, кроме нас с тобой никто ничего не понимает.
— А если они узнают?
— Будут слюной исходить от зависти или какую-нибудь дурость придумают.
— А родители?
— Родители — они и есть родители. Им только дай повод посердиться,
скажешь, не так?
— Да, это точно. Почему же так устроено, что люди — такие глупые?
— Вот уж такие.
Она принялась поглаживать его по животу.
— Смотри. Больше становится.
— Знаю.
— А ты его остановить не можешь? Почему это происходит? А можешь его
заставить?
— Не знаю.
— Он очень умный.
— У любого так.
— У любого?
— Если ты достаточно взрослый. Даже у меня так, Дженни.
— Правда?
— Ну да.
Он не заставил себя долго ждать. Понежился на боку — и хватит. Он отвердел,
выпрямился, заострился. Дженни обвила его рукой, обвила мой пошатнувшийся
разум.
— Какой умный, в жизни ничего умнее не видела.
— Не знаю.
— А что тебе не нравится?
— То, что потом весь мокрый — внизу. Дженни вспыхнула.
— Все равно, умный. Наверное, по-другому никак нельзя.
Ее рука продолжала скользить по окрепшему валу, бедра его задвигались в
такт, он положил руку на ее плоть. Лежа вот так, со скрещенными руками, они
напоминали дурацкие карикатуры, когда все кругом голые, но пытаются прикрыть
интимные места друг друга. Но эти детишки и вправду решили дать волю рукам.
Через полминуты они глубоко сопели в унисон, и Тристрам перекатился на нее.
Она застонала, с губ ее едва не сорвалось
не надо
, но, видно, произнести
эти слова не хватило сил. Они явно намеревались совершить свой акт — прямо у
меня перед глазами. Да, это тебе не рисуночки, не кино, не резиновые
игрушечки — совокупление без дураков, крупным планом. А мой собственный
вояка — МОЙ СОБСТВЕННЫЙ — вовсю бунтовал в штанах, требуя свободы, и я
расстегнул молнию.
Бедра Тристрама ходили ходуном, Дженни постанывала под ним. Они хотели,
чтобы у них получилось, получилось по-настоящему, а я достал моего Большого
Джона из его ларца и дал ему подышать вечерним воздухом... я вцепился в
него, глядя, как ворочаются и мнут друг друга детишки. Вдруг они
остановились. Все звуки исчезли, Тристрам скатился с нее. Уже? Так быстро?
Не может быть. В глазах Тристрама стояли слезы, Дженни была ошеломлена.
— Дженни, Дженни, прости меня. Я не знал, что нужно делать. И все
испортил.
Я был готов плакать вместе с ним. Она нежно погладила его по руке.
— Ничего страшного. Это ведь первый раз, а я... я же девственница, да?
Значит, ты должен прорвать эту штуку.
— Забыл. Это я во всем виноват. Только я.
— Нет. И я тоже. Надо было тебе помочь.
И я тоже. Привет, ребята, я виноват вместе с вами.
И они свернулись калачиком в объятиях друг друга. Им было плевать, что в
этот вечер они не довели дело до конца. Они уютно приткнулись друг к дружке
— счастливые, умиротворенные, довольные, а я сидел на холоде и держал в
руках мой жалкий член. Им там тепло... он — отец и сын, она — мать и дочь. Я
поежился, табурет подо мной скрипнул, и они это услышали.
— Слышал? — спросила Дженни. — Что это?
— Не знаю. Птица, наверное, или белка какая-нибудь. Не человек же — мы
бы его давным-давно засекли.
— А который час?
— Одиннадцать.
— Тебе уже пора, да?
— Ты бы хотела, чтоб я остался?
— Конечно, но зачем тебе подставляться? Начнут приставать, выпытывать.
— Тогда давай уйдем вместе. Ладно?
— Конечно, как же еще? Вот было бы здорово, если бы мы в одну школу
ходили.
— Мы бы учебу совсем забросили. Представляешь, идет алгебра, а мы на
задней парте держимся за руки. Эй, Холланд, прекрати целоваться и слушай. А
что касается вас, мисс Траншан...
Они оделись, уже совершенно не стесняясь друг друга, не глазея в изумлении.
Сложили шерстяное одеяло, стеганое, убрали печенье в коробку, все завернули
в пластиковый мат и убрали в угол.
— Лампа, — напомнил Тристрам.
Дженни завернула фитилек, подула — и все исчезло. Они больше не сказали ни
слова и вышли из сарая. Разошлись по своим садам, потом свистнул он, а через
несколько секунд и она.
А я сидел один на кухонном табурете, чувствуя себя паршивее некуда; Большой
Джон, скукожившись, безвольно свалился на бок.
ГЛАВА 13
Наутро за завтраком мама спросила, где я был и чем занимался вчера вечером.
Я огрызнулся — тебе какое дело? Раньше я никогда в таком тоне с ней не
разговаривал, и она, никак внешне не отреагировав, просто вышла из кухни.
Когда спустился отец, она вернулась и вела себя так, будто ничего не
случилось, стараясь, впрочем, ко мне не обращаться.
По пути в школу участок вдоль Малберри-роу я преодолел крадучись, стараясь
никому не попасться на глаза. Столкнуться лицом к лицу с Тристрамом — это
было выше моих сил. Мне хотелось увидеть его, понаблюдать за ним — но не
встречаться наедине. Я не чувствовал за собой никакой вины, мне не было
стыдно. Не было тут и зависти, а просто глубокая боль: ведь и сам он, и то,
чем он владеет, — отчасти это должно принадлежать мне. Господи, эту
глубокую боль мне причиняли они оба.
В школе какой-то мудрила-староста навесил на меня дежурство по буфету, где я
и увидел Тристрама — он стоял с группой тех же мальчишек, что в прошлое утро
кричали ему
давай к нам
. Он пил свою полпинты молока и заедал булочкой с
кремом. Вид у него был вполне обычный, и это мне напрочь не понравилось. Он
стоял с мальчишками и как ни в чем не бывало смеялся.
— Вечером пойдешь?
— Вся шайка идет.
— Фейерверк будет и все такое. Печеные яблоки, картошка — все, как
положено. Можем с собой даже Евнуха притащить, если захотим.
— Нужен он больно. Из-за него картошка в горле застрянет.
— И из классической школы народ придет. Вот уж повеселимся — особенно
если будут нарываться. Наших-то будет, самое малое, человек тридцать. Так
что всем нос натянем в случае чего. Ну, Холланд, пойдешь?
— Не знаю.
— Мамочка не пустит?
— Ладно тебе дурить.
— В чем же тогда дело?
— Просто... просто нет желания.
— Мамочка не пустит, ясное дело.
— Отвали.
— А что же тогда?
— Вы же не все идете? — спросил Тристрам.
— Как не все? Все. А ты? Что делать с мамочкой?
— Да ни при чем тут мамочка, что пристали? Не могу, и все.
— Почему? Почему?
— Не суйте свои дурацкие носы, куда не надо.
— Почему? — хором закричали они.
— Потому что занят я. Встречаюсь с кем-то. Довольны?
На мгновение наступила тишина.
— Ишь ты, какие мы важные. Холланд, важная птица.
— С нами и знаться не желает, а?
— Ну и птица. Важная птица. Птица-Холланд. Птица-Холланд.
— Это девочка.
Снова наступила тишина. Тристраму стало неловко.
— Девочка?
— Завел себе подружку, а мы ничего не знаем?
— А ты уже...?
— Мой брат — да.
— Ладно скромничать. Не придуривайся.
— Что же ты тогда с ней делал?
— Хоть поцеловал?
— Или еще что?
— Ах, какие мы благовоспитанные! Тоже мне, рыцарь нашелся!
— Ну, выкладывай!
— Так что ты с ней делал, Холланд?
— Заткнись.
— Надо же, не хочет с нами поделиться. Спорить готов, что он дело
справил. Спорить готов.
— Заткнись, сказано тебе.
— Ишь ты, как поет, важная птица. Не хочет с нами поделиться. Да нам не
сильно и надо. И вообще он все заливает, просто ему велено дома сидеть.
— Врешь.
— В чем же тогда дело?
— Сказал уже.
— Так чем ты с ней занимался?
— Тебе-то что?
— Ладно, не скромничай. Расскажи.
— Ну, чего пристали? — вдруг вклинился кто-то из мальчишек. —
Это его личное дело. Захочет — сам расскажет, верно, Холланд?
— Ну да. Рассказывать-то особенно нечего. Честно.
— Уж куда честнее. Главное, Холланд, не забудь лимон с собой взять.
Они дружно захохотали — и он вместе с ними. Выходит, вчерашнее приключение с
него — как с гуся вода? И бровью не ведет. Ну, разделась перед ним
хорошенькая девочка, потерлась об него своими прелестями — подумаешь,
великое дело! Что же теперь, на голове ходить из-за этого? Или, наоборот,
ходить тише воды и ниже травы? Каждый день кто-нибудь кого-нибудь ощупывает.
Любой школьник, кому за семнадцать, уже натрогался да нащупался вволю. А
многие через это прошли уже в пятнадцать. Нормальный ход. Познаем жизнь.
Любой журнал открой — что увидишь? Новый лосьон после бритья — голые
девочки. Новые сигареты — снова голые девочки.
Джиллиан Поче — молодая
итальянская манекенщица. Во время съемок в своем первом фильме ей пришлось
бороться — весь ее туалет состоял из трусиков бикини — с тринадцатифутовым
питоном. Он не слишком возражал, и мы его вполне понимаем
. И с какой стати
Тристрам должен быть на седьмом небе от счастья? Что ему весь этот балаган?
Тьфу! Плюнул — и попал прямо в меня.
Остаток школьного дня я был сам не свой. Пытался заниматься, но все шло как-
то наперекосяк. Да и сам я весь — наперекосяк. Никому не нужен, разве себе
самому.
Домой я брел медленно, подставляя лицо сильным, холодящим порывам ветра.
Ворошил ногой кучи листьев, оставляя с обеих сторон длинные борозды. Домой я
пришел почти в ладу с остальным миром, извинился перед мамой за утреннюю
грубость. Она великодушно приняла мои извинения.
— Это все из-за твоего телескопа. Он тебя совсем доконает. Он — и
машина. Твой отец, наверное, совсем рехнулся. Ну да ладно. Пока большого
вреда нет.
— Ты права, мамочка.
Я не мог уступить ей в великодушии и потому склонился к ней и поцеловал ее в
лоб, учуял ее запах — такой знакомый.
Потом отец предложил мне покататься, и я с радостью согласился. Я уже знал —
эти чудища на четырех колесах здорово помогают забыться. Расход физической
энергии невелик, а эмоциональная встряска — лучше не придумаешь.
— Спокойно, сынок. Спешить не надо. Говорят
поспешишь — людей
насмешишь
. А водителю спешка может обойтись еще дороже. Верно?
— Верно, отец.
Моя машина вывезет меня из этого захудалого и ничтожного мирка, захудалого и
ничтожного Кентербери. Садись за руль, жми на газ — и вот тебя уже нету. Или
можно ее запарковать возле дырки в стене сарая. И погудеть, когда они
явятся. Ну, детишки, сгоняем на природу? Красота!
— Поспокойнее, сынок. Не скрещивай руки. Пусть он в них скользит.
Посоветуй это Дженни, папа.
— Понял, папа.
Вскоре после обеда, занимаясь у себя в комнате, я снова услышал свист,
пробрался к сараю и занял свой пост до их появления. Я сидел, ждал и
улыбался. Дверь открылась — и в мою щелочку полился свет.
Дженни прибыла возбужденная, чуть запыхавшись.
— Тристрам, сегодня я вообще не могу. Вероника захотела поиграть в
карты, я отказалась. Но тогда папа сказал, что он готов сыграть, и мама
тоже, и вышло, что мне не отвертеться.
— У-у.
— Я не хотела, Тристрам, правда. Я не виновата, мама и без того
жалуется, что я уроки не делаю. Никуда не денешься, придется с ними
поиграть.
— Ладно, неважно.
— Как неважно? Я хотела побыть с тобой. Очень даже важно. Но я не
виновата.
— Ну, раз ничего нельзя сделать, значит, и убиваться нечего.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Что сказал.
— Но как тебя понять?
— Никак. Тебе прямо сейчас надо идти?
— Тристрам.
Она обвила его шею руками, и секунду-другую они стояли, обняв друг друга и
чуть покачиваясь.
— Ладно, иди. А то искать будут.
— Завтра обязательно увидимся, да? — Она помолчала. — А что,
если тебе просто к нам заглянуть и поиграть с нами?
— Нет.
— Почему?
— Там твои родители, Вероника. Не могу.
— Что уж тут такого?
— Поставь себя на мое место. Нет, ни за что.
А на мое место не хотите себя поставить, детишки? Черт вас дери!
— Да, наверное, ты прав. Значит, завтра?
— Да.
И они разошлись. Две минуты — и представление закончилось. Две минуты нытья
— и привет. Черт вас дери!
Я вернулся домой, вылез на крышу и стал смотреть на звезды. По небу плавала
четвертушка луны, звезды вовсю мне подмигивали. Звезди, звезди, моя гора,
тебе, наверное, спать пора. Подмигивают, злодейки, а сами смеются. Ха-ха,
неуклюжий толстячок. Звезди, звезди. Весь мир надо мной подсмеивается,
пропади он пропадом.
— Ну, Холланд, что ты вчера с ней делал?
— Ничего.
— Ничего?
— Шутить изволит. Шутим, да?
— Сказал же, что ничего. Она не смогла.
— Что не смогла? — прыснул кто-то.
— Это самое, что же еще. Да, Тристрам?
— Ни о чем другом думать не можете?
— Ну, ты у нас выше этого. У тебя мысли только чистые и непорочные,
ничего такого и в голову не приходит. Ах, этот Холланд, сама нравственность.
— Заткни пасть. Заткнись, понял? Сам-то вчера чем таким прекрасным
занимался? За пятиклассницами подглядывал?
— Ой, какие мы важные.
— Хватит уже. Говорю, не пришла она.
— Значит, еще встретитесь? А как ее фамилия?
— Сейчас, фамилия ему понадобилась. Ну, встретимся.
— И что ты с ней будешь делать, важная птица?
— Не умолкнешь — затолкну твою дурацкую башку тебе в задницу.
— Правда, хватит. Надоело уже.
— Угу.
Разговор был окончен — пришел черед булочек с кремом. А в кабинете истории
их уже ждал Мелый Бел. У него болезнь, будто он из секты трясунов.
Пошкодничаем над Мелым Белом, а, братва?
Масляная лампа наполняла сарай теплым, будоражащим воображение сиянием.
— Ну, как подулись в картишки? — спросил Тристрам.
— Зачем ты так? Я же хотела быть здесь — я тебе говорила. А ты чем
занимался?
— Уроки делал. А еще вечеринку пропустил.
— Какую вечернику?
— Ребята из школы ходили. Ничего особенного.
— И ты хотел пойти с ними.
В голосе Дженни прозвучала укоризна.
— Ерунда это, говорю же тебе.
— На Рождество можно будет на вечеринки ходить вместе, правда?
— Может быть.
— Было бы здорово. Она поежилась.
— Что-то я замерзла. Может, выложим одеяло и все остальное?.. А эта
вечеринка... Ты что-то важное пропустил?
— Нет.
— Честно?
— Да.
— И совсем не жалеешь?
— Ни капли.
Они принялись раскладывать свое ложе.
— Когда я вошла, ты меня даже не поцеловал. Тристрам отпустил свой
конец одеяла, встал в позу Купидона, держащего лук со стрелами, и послал
Дженни воздушный поцелуй. Она не улыбнулась, просто стояла и смотрела на
него. Потом изогнулась в поклоне, поднесла руку ко рту — и негодующе
фыркнула. На обоих лицах — полная непроницаемость. И вдруг они кинулись друг
на друга, обнялись и бухнулись на ватное одеяло. Негодование? Натянув сверху
шерстяное одеяло, они полностью под ним исчезли. Я видел под ним легкое
шевеление, слышал какое-то легкое постанывание... ну, когда же они
зашевелятся по-настоящему, и одеяло сползет? Но, как они ни ворочались, как
ни ползали друг по другу, одеяло продолжало их укрывать. Вот выпростались
маленькие стопы Тристрама, они яростно зашуршали, стараясь освободиться от
ботинок. А вот и ножки Дженни — им решить эту же задачу куда проще: чуть
подвигала стопами — и туфли слетели прочь. Появилась рука — чья? — и
услужливо стянула с Тристрама ботинки. И сразу же ноги его ускользнули под
одеяло. Потом из-под него выскочили джинсы, юбка, блузка, рубашка, джемпер,
куртка. На какое-то время на поверхности одеяла установился штиль. Потом
волны задвигались снова. Возникли мягкие очертания тел, равномерно
двигавшиеся вверх и вниз. Из-под одеяла выпорхнул бюстгальтер, а вскоре и
белые школьные трусы — его, — и ее трусики с фиолетовыми цветочками,
наверняка хранящие тепло ее тела... сейчас бы зарыться в них головой... я бы
нежно Гладил их, прижимал к лицу, а сам смотрел бы, подглядывал и умирал от
избытка чувств.
Одеяло снова затихло. Из-под него не доносилось ни звука, и все казалось
таким легким, воздушным. Вот сейчас дуну как следует в свою дырку — и все
сметет ураганом. Они не шевелились, и от ожидания у меня засосало под
ложечкой. Ведь что-то они там делают? Должны Ведут глубинную разведку, но
так деликатно и медленно, что глаз просто не в состоянии уловить движение
Может, моя беда именно в том, что я все увидел слишком быстро и оттого все
пропустил? И теперь я обречен на смерть — умру, едва увижу какое-то
шевеление? Сколько же можно ждать?
Наконец одеяло шевельнулось — но я только поежился. Вот бы мне к ним в
кокон! По одну сторону — тепленькая Дженни, по другую — Тристрам, оба трутся
об меня, стараясь пробиться друг к другу. Я ощущаю ее груди, все остальное.
Его взведенный курок. Не кожа, а сплошной шелк, и все это — через меня,
боже, боже, а они даже и не знают, что я с ними, думают, что их только двое.
Они вталкивают, всасывают меня в себя, я сливаюсь с ними воедино.
По одеялу пошли ритмичные и плавные волны. Если смотреть только на одеяло и
отключить остальную часть комнаты, кажется, что пол совершает какое-то
вращательное движение... на мгновение я даже забыл о телах под одеялом и
завороженно следил за накатом волн.
Вдруг она вскрикнула, и я едва не вскрикнул вместе с ней. Эй, не смей делать
ей больно! Уж лучше мне. МНЕ. Одеяло ритмично задвигалось, даже можно что-то
промурлыкать. Об-ла-ди, об-ла-да, я покачивал головой в такт. Да, но что-то
здесь не то. Что я, собственно говоря, вижу? Танцующее одеяло! И польше
ничефо, а какая мне ратость от танцующефо отеяла?
Тут одеяло начало медленно соскальзывать с них. Появились его светлые
волосы, плечо. Где-то под его волосами — ее лицо, повернутое в мою сторону,
открытый в поцелуе рот и наглухо захлопнутые глаза. Дальше его спина...
одеяло на мгновение застыло у основания его позвоночника, но неудержимо
продолжало сползать в сторону. Сама судьба устроила для меня этот стриптиз —
не для них, для меня. По его телу медленно заструился Прохладный воздух. Его
упругие круглые ягодицы наносили мощные удары, описывали круги и выходили на
цель, замирали в засаде и бросались вперед, атаковали, ноги вытянулись,
будто по струнке, а пальцы ног вонзались в стеганое одеяло, помогая ему
вонзаться в нее. Ее ноги, чуть белее, тоньше и изящнее, чем у него, были
согнуты в коленях, они двигались взад и вперед, стиснув его бедра. Не упасть
бы с табурета. Руки ее порхали, время от времени касаясь его спины или
головы. Его же руки были накрепко сжаты в кулаки. Вот правый кулак разжался,
рука поднялась к ее лицу, погладила его, но для него это было Слишком, он
снова стиснул руку в кулак и упер его в пол. Какими тонкими линями очерчено
его тело! Кажется, остановись сейчас мгновенье — и все его тело будет
полностью симметричным. А ее ягодицы расплющены о пол, груди смяты его
грудью. Она открыла глаза — большие, ищущие, — а он вдруг повернул
голову в мою сторону: зубы стиснуты, резко обозначились скулы, кожа
натянута. Тут же их глаза встретились, и на лицах появилась истома, а о
своих телах они забыли и думать.
Забыли, и все тут. Взлетели в заоблачные выси и забылись в грезах. Зато
забыть об их телах не мог я. Но кто я, собственно, такой? Или что? Его
бедра? Или ее живот? Я вонзаюсь, или вонзаются в меня? Я вижу, как
натягивается мышца на его бедре, как сокращаются ягодицы, как обхватывают
его и тут же расходятся ее ноги, — от этого зрелища можно сойти с ума.
И я свожу свои бедра, крепко сжимаю их. Я — это они, Тристрам и Дженни, но
при этом я смотрю на них со стороны — неужели такое возможно? Задница моя
елозит по табурету, я смотрю, как они совокупляются, при этом я сам тараню
Дженни, а Тристрам ввинчивается в меня. Мне подвластна любая высота, и сам я
могу быть покоренной вершиной.
Она снова вскрикнула, и я ищу ее лицо, но оно скрыто затылком Тристрама, он
разжал руку и поглаживает ее волосы и что-то шепчет, а ее руки уже не
сражаются с воздухом, а надежно лежат на его плечах. Он перестает шептать.
Его ноги расслабленно вытянулись на полу. Ее голова покоится н
...Закладка в соц.сетях
