Жанр: Любовные романы
Изумруды пророка
...знательно
попытался ее оттолкнуть, положил руки ей на плечи, но не смог этого сделать: всякое
сопротивление было сломлено! У нее была такая нежная кожа, а ее аромат действовал на
него как приворотное зелье. Минутой позже они уже ласкали друг друга на горе
подушек... Альдо забыл все на свете... Но когда он взял ее, то чуть не вскрикнул он
удивления: Саломея оказалась девственницей!
Она почувствовала, как он поражен, и еще крепче обняла его.
- Тише, тише! - прошептала она. - Так и должно было быть...
Позже он все-таки поинтересовался:
- Почему так и должно было быть?
- Потому что когда-то, в очень давние времена, один человек умер, отказавшись от
дара, который я преподнесла тебе сегодня...
- Но это же просто глупо! Я не Иоанн Креститель, а ты не дочь Иродиады...
- Может быть, мы были ими прежде? Разве кто-нибудь это знает?.. Во всяком случае,
когда я увидела тебя в тот вечер, я сразу поняла, что это ты - тот, кто должен был прийти,
тот, для кого я берегла себя...
Он резко отстранился.
- Что за безумие! Послушай, давай договоримся, Саломея. Я любил тебя потому, что ты
этого хотела, потому что ты сама назначила эту цену за сведения, которые я уже отчаялся
получить... И еще потому, что ты очень красива, а я всего-навсего мужчина, ничем не
лучше других...
- Ты что - сожалеешь?
Он пожал плечами, встал, обернул вокруг бедер одно из ее брошенных на пол
муслиновых покрывал и стал искать сигареты. Нашел, прикурил...
- Я бы солгал, если бы стал отрицать, что ты заставила меня пережить минуты... ну,
незабываемые, скажем так... Но ты должна знать: мы никогда больше не займемся этим
снова!
Боишься, что я стану привязываться к тебе? Нет, тебе нечего опасаться! Ты уйдешь
свободным, я больше ни о чем тебя не попрошу. Наоборот, теперь настала моя очередь
выполнять условия сделки.
Последнее слово она произнесла с такой печалью, что Альдо невольно вернулся к
дивану, сел на краешек, взял тонкую руку молодой женщины и поцеловал в ладонь.
- Назвать этим словом то, что ты дала мне возможность пережить, было бы слишком
грубо. Когда два человека, сливаясь, создают подобную симфонию, скорее следовало бы
говорить о соглашении.
Пристально посмотрев ему в глаза, в самую их глубину, она улыбнулась с неожиданной
на этом лице нежностью.
- Спасибо.
Она тоже встала и, приблизившись к жаровне, медленно потягивалась всем
великолепным телом, наслаждаясь теплом. Это зрелище было до того исполнено
чувственности, что Морозини благоразумно поспешил закрыть глаза. Ему очень не
хотелось снова поддаться искушению... Но когда он опять открыл глаза, Саломея, уже
одетая в далматику из золотой парчи, прикуривала. И к запаху его английского табака
теперь примешивался запах "Латтакии".
- Хочешь еще кофе?
Он покачал головой. И тогда она, вместо того чтобы к нему приблизиться, подтянула к
себе голубой кожаный пуф, расшитый серебром, и села напротив, по другую сторону
кофейного столика.
- Я ничего не знаю о тех людях, которые хотят, чтобы ты нашел камни, но я скажу тебе,
почему в этой стране к ним относятся как к худшему из проклятий и почему опасно даже
упоминать о них: потому что это еврейские камни...
- Мне говорили, что сам Иегова некогда дал их пророку Илии. Насколько мне известно,
Господь никогда не был евреем...
- Но зато его сын евреем был, а если ты будешь все время меня перебивать, мы никогда
не дойдем до конца...
- Извини.
- ...потому что стали причиной смерти султана Мурада и, если они вновь вынырнут на
поверхность, то, возможно, благодаря им выплывет и истина, похороненная много веков
назад и связанная с происхождением того, кого они считают величайшим из своих
правителей наравне с Сулейманом Великолепным: Мехмеда Второго Завоевателя, того,
кто поработил Византию, столицу христианства, чтобы навеки подчинить ее исламу.
- И что же это было за происхождение?
- Еврейское.
Глаза у Морозини стали почти круглыми.
- Как это может быть?
Разумеется, по материнской линии. Его мать, которую называли Хума-хатун, та, кого
сын неизменно почитал, в память о которой даже построил мечеть, происходила из
римского гетто. Ее звали Стелла: имя, соответствующее персидскому имени Эстер и
означающее "звезда", имя, которым называли девочек только в еврейских семьях. Во
время поездки с матерью и братом в Александрию ее схватили и привезли в Адрианополь,
чтобы продать там как невольницу, но благодаря своей красоте она попала в гарем
Великого Господина. Мурад влюбился в нее и сделал ее своей второй женой; первой была
сербская принцесса Мара Бранкович, дочь сербского деспота Георгия... Однажды Хумахатун
- будем уж называть ее тем именем и тем титулом, которые она носила, - увидела,
как ее муж надевает на себя ожерелье, состоявшее из крупной жемчужины и двух
изумрудов, и с ужасом поняла, что это за камни: ведь во всех городах еврейской диаспоры
оплакивали утрату пекторали Первосвященника и дополнявших ее "Урима" и "Туммима".
То, что ее муж - нелюбимый муж - носит их на своей груди, показалось ей худшим
святотатством, какое только можно вообразить, и она решилась, под видом прихоти
красивой женщины, попросить его подарить ей эти камни. Но он отказал, ссылаясь на то,
что изумруды достались ему в наследство от великого Саладина и, несомненно, вместе с
ними передается и воинская доблесть того, а это женщине совершенно ни к чему. Она
продолжала настаивать и даже открыла ему, чем были для ее народа эти камни, но теперь
он разгневался: когда же она наконец поймет, что положение, до которого он ее
возвысил, истребляет всякую память о прошлом и что ради блага и ради величия его сына
никто не должен знать, что его мать - рабыня-еврейка? Что же касается изумрудов, они
давным-давно стали военным трофеем, и из всей их истории люди должны вспоминать
лишь о Саладине. Пройдет время, и эти изумруды будет носить Мехмед...
Для той, что прежде звалась Стеллой и сейчас еще продолжала втайне исполнять
обряды своей религии, эти слова звучали богохульством. И она решила завладеть
"Светом" и "Совершенством". Это было нелегким делом, и она, возможно, даже
рисковала жизнью, но ей представлялось, что она нашла способ заполучить камни: Мурад
был хорошим правителем, он берег своих солдат, заботился о благоденствии своего
народа и чтил свой религиозный долг, но очень любил вино и вкусную еду. И, пока она
раздумывала над тем, как ей поступить, однажды вечером султан вернулся во дворец в
страшном волнении: когда он шел по мосту через Тунджу, дервиш из ордена Мевлеви, к
которому он относился с большим почтением, предсказал ему скорую смерть. Жена
увидела в этом знак судьбы и решила подождать. Несколько дней спустя после обильного
застолья Мурад приказал позвать свою любимую жену, желая удостоить ее своей любви,
но среди ночи она позвала на помощь: Мурад начал задыхаться. Через час он умер, а
Хума-хатун, Райская Птица, вернулась в свои покои, унося с собой снятые с цепи
изумруды.
Это еще не было окончательной победой: она не могла ни хранить их при себе в
гареме, ни тем более покинуть дворец и добраться до маленькой еврейской общины,
существовавшей в Адрианополе. И тогда она отважилась рискнуть и рассказала свою
историю первой жене, не зная, какие чувства может питать к ней истинная принцесса.
Но она нашла у той понимание...
Мара, дочь сербского деспота, была христианкой и страдала оттого, что отдана
безбожнику, пусть даже и султану. Конечно, она не знала унижений рабства, а ее брак был
заключен в результате политической комбинации. Мы ничего не знаем о том, какие
чувства она питала к Мураду, но известно, что после смерти сына, которого она ему
родила и который должен был править после него, она утратила всякий интерес к
придворной жизни. Единственным человеком, который вызывал ее сочувствие, была
вторая жена султана, несчастная женщина, раздираемая между голосом крови, который
пытались в ней заглушить - позже Мех-мед Второй распространит слух, будто его мать
была французской принцессой! - и любовью к сыну, воспитанному в строгом
соответствии с законами религии, которая для нее оставалась ненавистной.
После смерти Мурада Мара добилась от нового правителя, знавшего, чем обязана ей
его мать, разрешения увидеть родные края, отца и братьев. Она и увезла с собой изумруды,
намереваясь передать их еврейской общине своей страны. Ей и в голову не приходило
оставить их у себя: она знала, какое проклятие тяготеет над этими драгоценными
камнями. Кроме того, она знала, как драгоценна дружба, завязавшаяся между ней и
второй женой покойного султана: новый правитель бесконечно любил свою мать, так что
лучшего союзника и представить себе было нельзя. И она была исполнена твердой
решимости исполнить обещание. К несчастью...
- Ну вот! Значит, опять произошло какое-то несчастье?
- Несчастья всегда случаются, когда речь идет о священных предметах, запятнанных
кровью. На отряд, сопровождавший принцессу к отчему дому, напал самый грозный из
всех, кто разорял страну, и вообще самый страшный человек из всех, кто жил в те
времена: валахскии воевода Влад Дракул, о жестокости которого ходили такие легенды,
что даже турки дрожали перед ним. Его прозвали Цепеш - "сажающий на кол" - за особое
пристрастие к этой пытке. Рассказывают, он любил есть, окруженный, словно
частоколом, рядом несчастных, умирающих на заточенных кольях.
- Ну и человек! - поежился от отвращения Морозини. - И что, принцессу постигла та же
страшная участь?
- Нет, этого он все-таки не посмел сделать. Последствия могли оказаться слишком
серьезными - Бранкович был могущественным правителем. Влад удовольствовался тем,
что велел своим людям ее ограбить, а потом сделал вид, будто разыскивает преступников.
Так что, когда Мара добралась до Семендрии, изумрудов в ее сундуках уже не было...
Морозини поморщился. Только этого ему и не хватало - неужели ко всем прежним
сложностям теперь придется еще и разыскивать эти проклятые камни в неразберихе
балканских стран? Но тут же ему в голову пришел другой вопрос.
- А ты-то откуда можешь все это знать?
Я происхожу по прямой линии от любимой служанки Хумы-хатун, той, которая
обеспечивала связь между ней и принцессой Марой. Последняя, кстати, окончила свои
дни в Константинополе, как только Мехмед, относившийся к ней с искренней симпатией,
завладел этим городом. Ее вроде бы привела туда давняя любовная история. Моя
прабабка, та самая служанка, тоже обладала даром ясновидения, и три женщины часто
встречались. Хума очень страдала из-за того, что священные камни попали в такие плохие
руки - уж лучше им было оставаться у турок! - и без конца уговаривала сына выступить
против Влада, который был его вассалом с тех пор, как Мурад покорил Валахию. И она, и
Мара знали, что этот демон - Дракул означает дьявол! - украсил изумрудами пряжки,
которые носил на шляпе.
- Ей не стоило так из-за этого терзаться: разве проклятые камни не должны были
погубить того, кто обладал ими и украшал ими себя?
Только не в этом случае. Я уже сказала тебе, что этот человек был истинным
воплощением дьявола: казалось, удача была с ним неразлучна. Никогда его грабежи не
приносили столько добычи, и никогда им не владела такая яростная и неукротимая жажда
власти и богатства. Она до такой степени им овладела, что в один прекрасный день он
решил перестать платить ежегодную дань в две тысячи дукатов, которую должен был
приносить султану как его вассал. Мехмед пять лет это терпел, а затем собрал войска и
выступил в поход против наглеца; но на самом деле невыплаченная дань была лишь
предлогом. У него были две тайные причины: во-первых, он хотел вернуть Раду, младшего
брата Влада, настолько же прекрасного, насколько тот был безобразен. Во время
завоевания Валахии Мурадом Вторым мальчик был взят в заложники и воспитывался в
Адрианополе, и Мехмед с тех пор был в него влюблен. Впрочем, это была любовь без
взаимности: Раду боялся Мехмеда и при первом удобном случае от него бежал, оставив
нового султана безутешным. Во-вторых, ему стало известно, что Дракул владеет
драгоценностью, похищенной у его отца в момент смерти, - правда, имени похитителя он
не знал и так никогда и не узнал! И Мехмед решил, что как Раду, так и изумрудам настало
время вернуться в Сераль. Ты, наверное, догадываешься, с каким ужасом Хума-хатун
наблюдала за приготовлениями сына. Конечно, она оплакивала утрату священных камней,
которых лишился ее народ, но при мысли о том, что когда-нибудь они засверкают на
груди или на тюрбане Мехмеда, ее охватывал непреодолимый ужас.
Тем временем Влад, готовясь отразить нападение, обратился за помощью к своему
сюзерену, королю Венгрии Матвею Корвину: когда султан явится, ему окажут достойную
встречу...
Однако Мехмед трезво мыслил и, как и его отец, попусту кровь своих людей не
проливал. По совету своего великого визиря, которого звали Махмуд-паша, он отправил к
Владу посольство, предлагая ему приехать - вместе с братом! - для того, чтобы обсудить
создавшееся положение. Вместо ответа, Дракул прибил гвоздями парадный тюрбан к
макушке главы посольства, а всех, кто его сопровождал, велел посадить на кол. А затем
повел свои войска на турецкие позиции в Валахии, по пути грабя, поджигая и зверски
убивая все живое. Теперь уже никто не мог остановить Мехмеда, и он лично выступил в
поход против этого дьявола. После множества боев Владу пришлось бежать в Венгрию,
где его посадили в тюрьму, чтобы он осознал разницу между союзниками и врагами в
том, что касалось его излюбленного развлечения: Влад до того увлекся и забылся, что на
колу оказались и несколько венгров. Тем временем Мехмед, у которого в самом разгаре
был медовый месяц с Раду, поставил юношу, под охраной турецких войск, валахским
воеводой вместо брата...
Но удержать под замком человека, так любившего свободу, как любил Влад, было
несбыточной мечтой. Прошло много лет, прежде чем этому дьяволу удалось вырваться из
тюрьмы, но в конце концов он вернулся в Валахию, где без труда нашел сторонников:
турецкое иго породило множество недовольных. Что касается Раду, то он куда больше
времени проводил при дворе, чем на своих землях, где, впрочем, ему нелегко было бы
удержаться, поскольку он так никогда и не смог завладеть сокровищами брата. И потому
Влад, найдя свои богатства в целости и сохранности, смог уверенно раздавать обещания,
заплатить своим войскам и повести их в поход на свои прежние владения, которые ему
удалось отбить. Хотя ему так и не удалось убедить жену, которая была венгеркой и
доводилась родственницей королю Матвею, и сына присоединиться к нему. Снова
начались массовые убийства, но теперь они ограничивались лишь пленными: Владу
слишком нужны были его войска, чтобы он мог губить их ради забавы. Впрочем, к тому
времени им руководили только природная храбрость и желание навсегда изгнать турок из
страны, которую, как оказалось, он успел полюбить. Два года прошли в ожесточенных
боях, и наконец в одном из них смерть настигла Дракула. Говорят, его тело покоится под
курганом, возвышающимся посреди маленького островка на озере Снагов неподалеку от
Бухареста, где он нашел убежище и для себя, и для своих сокровищ. Впрочем,
рассказывают и другое: будто бы под курганом не лежит никакое тело и что гроб так же
пуст, как пуст сундук, стоящий у него в изножье...
- Иными словами, - вздохнул Морозини, едва Саломея умолкла, - теперь уже никто не
знает, где "Свет" и "Совершенство". Они, как мне кажется, окончательно исчезли. И ты
солгала мне, дав понять, что знаешь, где они находились.
- Я тебя не обманывала. В Румынии, или, точнее, в Трансильвании, есть город, который
называется Сигишоара. Там родился Влад Дракул, и там же родилась единственная
женщина, которую он любил: цыганка по имени Илона. Сигишоара для цыган священный
город, именно там они с незапамятных времен выбирают своего короля. И именно там
Влад каждый год встречался с Илоной. Ради него она в конце концов покинула свой табор
и стала вести оседлую жизнь. Хотя, может быть, она сделала это и для того, чтобы спасти
своих братьев от страшной мести возлюбленного. Так вот, она жила в этом городе и
родила Владу дочь, которую тот нежно любил. И, наконец, именно ей, Илоне, в минуту
смертельной опасности он передал на хранение самое ценное, что было среди его
сокровищ... в том числе и два изумруда. Они по-прежнему у этих женщин.
Морозини буквально подскочил:
- Ты что, шутишь? Ты говоришь мне о женщинах, которые жили четыреста лет тому
назад, так, словно они по-прежнему живут среди нас.
- В каком-то смысле так оно и есть: дочь Илоны так и не вышла замуж, но каждый год,
когда цыгане возвращались в Сигишоару, она встречалась со своим возлюбленным, и она
родила ему дочь, для которой повторилась та же история. И вот так, от дочери к дочери,
потомство Илоны дошло до наших дней...
- И всех этих женщин убивали одну за другой?
Ничего подобного. Действие проклятия было приостановлено ради этих женщин,
поклонявшихся камням с изображениями солнца и луны, естественных покровителей этих
детей ветра и долгих дорог. Правнучки Илоны стали в каком-то смысле... весталками,
жрицами, хранившими камни. И не забудь, что ко всему этому еще прибавлялась
страшная и гордая легенда о человеке, который хотел освободить Валахию от турецкого
ига. Так что нет никаких причин предполагать, будто "Урим" и "Туммим" покинули
Румынию...
- Откуда ты это знаешь?
- Это моя тайна. Тебе придется довольствоваться тем, что я рассказала...
Альдо не стал расспрашивать дальше. Встав, он подобрал свои вещи и быстро оделся,
внезапно охваченный нетерпением: ему захотелось как можно скорее уйти из этой
комнаты, подальше от этого дивана, на котором он нарушил клятву верности. Конечно, он
пошел на это только ради спасения Лизы, но он был слишком честен сам с собой, чтобы
не упрекнуть себя в удовольствии, которое получил при этом. Дал ли бы он так легко себя
уговорить, если бы эта женщина не была так красива?
- И все-таки мне хотелось бы, чтобы ты ответила на один вопрос...
- Спрашивай...
- О, вопрос очень простой: это еврейские камни, ты сама еврейка. Почему же, если ты
знала, где они находятся, ты ничего не сказала об этом своим единоверцам?
- Потому что я им не доверяла. Люди меняются, и я слишком сильно опасалась, как бы
рыночная ценность камней не перевесила их духовную ценность. И потом, я ждала тебя. Я
могла рассказать это только тебе... Отправляйся туда! Ищи жилище той, в чьих жилах
течет кровь Дракула. Ты найдешь "Свет" и "Совершенство", и они вернутся в Иерусалим.
Там они, по крайней мере, займут наконец подобающее им место и окажутся в тех руках,
в каких им положено находиться...
Внезапно промелькнувшая в голове Морозини мысль о Гольберге и о тех средствах,
которыми тот не гнушался ради обладания изумрудами, заставила его задуматься над тем,
действительно ли именно в такие руки следовало бы попасть изумрудам. Он в этом
сомневался, но, разумеется, вслух своих сомнений высказывать не стал.
Он уже собрался уходить, но в последнюю минуту спохватился, достал из кармана
записную книжку и на всякий случай записал трудное название города, которое Саломея
продиктовала ему по буквам: "Сигишоара"... Наконец он склонился было над ней для
прощального поцелуя, но она, поднявшись, крепко обняла его:
- Тебе действительно уже пора?
От прикосновения ее тела он дрогнул, но на этот раз у него были все основания для
того, чтобы овладеть собой. Он легонько коснулся губами ее жаждущих губ, потом мягко
отстранил молодую женщину:
- Спасибо тебе за все, что ты дала мне! Я никогда этого не забуду...
- Но никогда не вернешься?
- Кто знает? Конечно, в ближайшее время не вернусь, но... если мне удастся найти для
твоего народа "Свет" и "Совершенство", я приду рассказать тебе об этом.
Он не стал добавлять к этому, что придет с самыми благими намерениями, чтобы не
гасить радости, вспыхнувшей в прекрасных темных глазах.
- Ты обещаешь?
- Обещаю...
Выйдя в сырую и холодную ночь, он почувствовал, как навалилась на плечи усталость,
и порадовался, что его ждет машина. Он никогда в жизни не дошел бы до "Перы" пешком.
"Пора бы запомнить, что тебе уже не двадцать лет, и даже не тридцать! - сказал он сам
себе. - А сейчас тебе бы не помешали несколько часов сна..."
Он уснул в машине, водитель его разбудил. В гостинице Альдо поднялся пешком в свой
номер - он боялся заснуть в лифте. Добравшись наконец до постели, он свалился на нее,
как был, одетый и провалился в блаженный сон.
Он все еще крепко спал, когда за ним пришли: он был арестован по обвинению в
убийстве гадалки из квартала Хаскиой. Она была убита той же ночью...
Все это напоминало кошмар. И напоминало до такой степени, что Морозини
спрашивал себя, проснулся ли он действительно или эта колдовская ночь все еще длится.
Сначала его номер наполнился солдатами со свирепо закрученными усами, потом они
шли по коридорам отеля, провожаемые испуганными взглядами постояльцев, потом его
везли в тюремной машине с вооруженными до зубов охранниками... За мостом Галаты
кончились "европейские" кварталы, дальше была железная решетка и серые стены
тюрьмы рядом с минаретами Айя-Софии и наконец холодная и зловонная камера, в
которую его бросили и где ему предстояло дожидаться первых допросов. Хорошо, что он
успел прихватить с собой теплый плащ, хоть сможет согреться в ближайшие дни. Но он
был заключен и еще в одну, на этот раз - невидимую тюрьму, был огражден барьером
чужого, незнакомого языка, барьером непреодолимым, поскольку те, кто его схватил,
похоже, никакими иностранными языками не владели... Насмерть перепуганный
управляющий "Пера-Паласа" прочитал и перевел Морозини ордер на его арест и все
обвинения, которые ему предъявляют, но никаких подробностей сообщить не мог,
поскольку офицер, командовавший подразделением, ничего не объяснил.
Сидя на едва прикрытых грубым вытертым одеялом досках, которые должны были
служить ему постелью, Альдо растерянно оглядывал свое новое жилище: каменные стены,
Когда-то давно выбеленные известью, от которой теперь остались лишь туманные
разводы, соседствовавшие с подозрительными пятнами и непонятными надписями;
табуретка, ведро в углу, тяжелая, выкрашенная зеленой краской дверь с зарешеченным
окошком... Больше ничего... Изучив обстановку, он попытался понять, что с ним
произошло. Саломея убита! Но кто же ее убил, господи боже мой? И когда? Сам он ушел
от нее в три. Возможно, убийца был уже там, подстерегал, пока он выйдет. Он даже
наверняка был там, поскольку несчастная женщина была убита "ночью", но эта
уверенность была единственной брешью в выраставшей вокруг Альдо сплошной и
непреодолимой стене вопросов, ответов на которые было не найти. И это тем более его
тревожило, что порядки в новой Турции, как говорили, мягкостью не отличались.
Заподозренного и потом обвиненного в чем-то человека могли без особых формальностей
повесить или расстрелять, в зависимости от того, был ли он штатским или военным,
причем для иностранцев никаких исключений не делали.
Ошеломление прошло, уступив место подавленности, а та, в свою очередь, сменилась
гневом. Неужели он, князь Морозини, позволит вздернуть себя на виселицу, расстанется с
жизнью, которую так любит, расплачиваясь за преступление, которого не совершал?
Неужели он сдастся без борьбы? Ну нет, ни за что! К тому же и Адальбер скоро вернется.
Как только Адальбер узнает, что с ним произошло, он сделает все возможное и
невозможное, чтобы вытащить его отсюда. Уж в этом на него можно положиться: если
понадобится, он дойдет и до самого Ататюрка, только бы спасти его, Альдо...
Эта уверенность немного его утешила и ободрила, и все же день, а потом и ночь
прошли хуже некуда. Прежде всего, ему, несмотря на теплый плащ, было холодно: в
единственное расположенное под самым потолком и забранное железными прутьями
окошко свободно проникал мельтем - холодный ветер, который дул с Черного моря. И
потом, он был голоден: за все время ему всего один раз бросили кусок черствого и
заплесневелого хлеба и поставили кувшин с водой. А главное, ему казалось, что он совсем
один во внезапно ставшем таким враждебным к нему мире, что его до скончания веков
забыли в каком-то средневековом каменном мешке... К концу ночи ему ненадолго удалось
задремать, но проснулся он совершенно разбитым и с горьким привкусом во рту. Он
глотнул воды. Он готов был отдать все, что угодно, за возможность принять душ,
побриться и выпить чашу кофе, пусть даже плохого, лишь бы горячего. И еще за сигарету,
но у него отняли и его золотой портсигар, и зажигалку, и вообще все, что при нем было,
даже наручные часы. Поэтому он понятия не имел о том, который теперь час. Когда снова
появился сторож с куском хлеба, он стал показывать на запястье, надеясь, что тот поймет,
но сторож только тупо на него поглядел, пожал плечами и вышел. И снова наступила
тишина. Стены в этой тюрьме были такими толстыми, что никак нельзя было услышать,
что в ней делается.
И потому Альдо чуть было не закричал от радости, когда наутро два охранника пришли
за ним, вывели из камеры, защелкнули на нем наручники и повели куда-то по лабиринту
грязных коридоров с бесчисленным множеством решеток, при виде которых становилось
ясно, что о побеге и думать нечего. Затем они поднялись по двум лестницам, и пленник
наконец оказался в кабинете, хозяин которого, человек с длинными монгольскими усами
и впечатляющими мускулами, распиравшими хорошо сшитый костюм, куда больше
походил на янычара старых времен, чем на служащего молодой республики. Чуть поодаль
сидел и ждал еще один человек, уже немолодой на вид, с усталым лицом и глазами
навыкате. Как только Морозини вошел, он сразу представился ему на довольно скверном
итальянском: это оказался переводчик. Кроме того, он объяснил Морозини, что Селимбею
поручено вести расследование его дела.
- Я весьма вам признателен, - сказал Альдо, - но, нимало не подвергая сомнению ваши
способности, я все же предпочел бы обойтись без посредников. Будьте любезны, спр
...Закладка в соц.сетях
