Жанр: Любовные романы
Изумруды пророка
...- сказки и что
на самом деле юношу вовсе и не звали Арманом Дювалем... А его настоящего имени я так
и не узнал...
- Вы ни в чем не виноваты, и вам совершенно не в чем себя упрекнуть, - спокойно и
ласково сказал Морозини. - В мире так много людей, умеющих ловко менять не только
имя, но даже и внешность... Хотя... А вы могли бы нам его описать, на случай, если вдруг
доведется встретиться?..
Хранитель библиотеки очень охотно набросал словесный портрет мошенника, вот
только, к сожалению, портрет этот мог бы подойти очень многим. Лет примерно двадцать
пять - двадцать шесть, светловолосый, с серыми глазами... Однако, описывая "Армана
Дюваля", старик постепенно вошел во вкус и припомнил некоторые детали,
свидетельствовавшие о его наблюдательности. Господин Жерлан категорически
утверждал, что рост юноши составлял ровно сто восемьдесят три сантиметра, что у него
был волевой подбородок, разделенный надвое глубокой ямочкой, и что его руки с
длинными и тонкими пальцами можно было бы назвать даже красивыми, если бы
кончики этих пальцев не были слегка сплющенными...
Господин Жерлан так увлекся описанием преступника, что Адальберу пришлось ему
напомнить: они пришли сюда, в общем-то, не для того, чтобы заняться преследованием
предполагаемого похитителя, а для того, чтобы узнать продолжение одного из
фрагментов книги Ла Брокьера.
Можно ли все-таки как-нибудь познакомиться с содержанием рукописи?
- Мы ищем, - честно признался Морозини, - два драгоценных камня, о которых идет
речь в этой книге. Я держал в руках экземпляр, но у меня его отобрали прежде, чем я
успел прочесть следующую страницу.
- А можете ли вы мне сказать, о каком времени шла речь в том месте рассказа, который
вам удалось прочесть?
- Конечно. В 1432 году в Дамаске Ла Брокьеру только что довелось встретиться с
Жаком Кером...
- Ну, тогда нам будет легко отыскать продолжение... Извольте минутку подождать!
Жерлан вышел из своего рабочего кабинета с достоинством, вполне отвечавшим его
облику, и вернулся несколько минут спустя вместе с другим стариком. Новоприбывший
выглядел как брат-близнец Моисея из скульптурной группы Клауса Слютера "Колодец
пророков", которая служила главным украшением древней усыпальницы герцогов
Бургундских в картезианском монастыре Шанмоль, выстроенном у въезда в Дижон.
Длиннющая раздвоенная борода, переходящая в буйную растительность на лице,
закрывающую его до самых глаз; повелительный взгляд, который, казалось, был способен
проникнуть не только в прошлое, но и в будущее, глубокий, как даль времен, куда он
заглядывал. Однако гостям господина Жерлана с трудом удалось сохранить серьезный вид
при встрече со столь внушительным персонажем: когда их представили друг другу, они
едва удержались от хохота. Этот импозантный господин носил легкомысленную фамилию
Лафлер , разумеется, совершенно ему не подходившую. К тому же, несмотря на явную
почтительность, с которой к нему обращался хранитель библиотеки, "великий архивистпалеограф",
казалось, не переставал досадовать на то, что его привели сюда, оторвав от
куда более важных дел. Во всяком случае, всем своим видом он показывал именно это и
даже не старался скрыть дурного расположения духа. Он неохотно взял в руки
драгоценный манускрипт, все с тем же надутым видом нашел в нем нужную страницу,
небрежно, словно имел дело не с рукописью XV века, а с расписанием поездов железной
дороги, прочел уже знакомые друзьям строки, с ходу переводя их со старофранцузского, и
наконец перешел к новому тексту.
- "На нас произвел глубокое впечатление этот принц, о безвременной кончине
которого мы узнали на следующий день. Он был злодейски убит в парильне своего
дворца, после чего многих людей казнили, но никто не был абсолютно уверен в том, что
убийца находится среди них. После этого произошло поистине чудесное событие: в
городе Андрианополе мы имели честь быть представленными султану Мураду, которого
называли Мурадом Вторым и у которого в то время только что родился третий сын,
названный Мехмедом. И тогда мы смогли увидеть у него на груди, справа и слева от
крупной жемчужины, два изумруда. Это были те самые камни, которые носил совсем еще
недавно принц Дамасский, но, опасаясь обнаружить какую-то мрачную тайну, мы даже и
не стали пробовать узнать об этом побольше..."
Дальнейшее не представляло интереса для слушателей. Они горячо поблагодарили
искусного переводчика, который в ответ буркнул что-то, чего нельзя было разобрать: то
ли это было свидетельством удовлетворения, то ли знаком полного безразличия, - после
чего, взмахнув полами своего длинного редингота, господин Лафлер исчез за дверью,
грозный и всемогущий, как сам Левиафан. Прощание с любезным господином Жерланом
было куда более сердечным. И вот уже наконец друзья, покинув сокровищницу знаний,
перенеслись из прошлого в настоящее: в ресторан отеля "У колокольни", считавшегося
тогда, кстати, одним из лучших во всей Франции... Там, с наслаждением вкушая
пропитанные чесночным соусом эскарго, поданные вместе с бутылкой отличного шабли,
и великолепного петуха с "Шамбертеном", они подводили итоги прошедшего дня.
- Не слишком ли много километров мы проехали ради такой скудной информации? -
размышлял вслух Адальбер. - А знаешь, пожалуй, нет... Я не жалею об этом, потому что
даже то немногое, о чем нам только что сообщили, дает нам возможность найти то, что
мы ищем.
- Что ты хочешь этим сказать?
- А то, что, если изумруды при Мураде Втором стали частью сокровищницы
оттоманских султанов, есть реальный шанс обнаружить их там и сейчас. Такие люди
никогда легко не расставались с тем, на что уже наложили лапу. Ты знаешь их историю?
- Даже неплохо, начиная с времен Мухаммеда Второго, но почти ничего о том, что
было до этого.
Отлично, тебе не хватает знаний о не таком уж долгом периоде, потому что твой
Мухаммед был не кем иным, как тем самым мальчиком Мехмедом, который как раз и
родился в Андрианополе, когда там пребывал Ла Брокьер. Тогда он был всего лишь
третьим сыном султана Мурада, но после смерти двух своих старших братьев оказался
первым. И это был человек, который в двадцать один год покорил Византию, человек,
изобретательность и дерзость которого как военачальника не знала себе равных.
Представляешь, он не просто привел к стенам Константинополя двухсоттысячную армию
с мощной артиллерией, он еще к тому же и доставил с Босфора в бухту Золотой Рог
военные галеры по суше! Для этого он ночью, уложив на всем пути бревна и смазав их
маслом и мылом, прокатил по холмам корабли. Сам понимаешь, подобный тип ни за что
не выпустит из рук добычи, и, вполне может быть, мы сможем обнаружить наши камни в
стамбульской сокровищнице сераля...
- Это было бы слишком хорошо! - вздохнул Морозини, покачивая бокал с
"Шамбертеном" и принюхиваясь к аромату дивного напитка. - Хочу тебе напомнить, что
там, в Истанбуле, больше нет никаких султанов. А значит, сокровищница...
- Могу тебя заверить, что она-то на прежнем месте. Прежде всего потому, что
последний из султанов не так уж давно отправился в изгнание, причем так быстро, что
вряд ли успел захватить что-либо с собой. А кроме того, новый правитель страны Мустафа
Кемаль-паша, которого называют Ататюрком, вовсе не из тех людей, какие способны
разбазаривать эти сказочные скопления золота, бриллиантов и драгоценных камней всех
разновидностей, по его мнению принадлежащих всему народу, неподкупным вождем, а
следовательно и простым хранителем сокровищ которого он хочет себя представить. Да, в
общем-то, как говорят, таков он и есть...
- Что ж, может, ты и прав... Значит, мы снова садимся в милый нашему сердцу
Восточный экспресс?
Нет, сначала на пару дней заедем в Париж. Хотя бы для того, чтобы сменить
содержимое наших чемоданов. А кроме того, - продолжал Видаль-Пеликорн, - мне
придется повидаться с турецким послом, чтобы получить от него рекомендательное
письмо к правительству и к главному хранителю Сокровищницы, которая находится в
Топкапы-Сарае. У меня достаточно титулов и связей, чтобы тут не было особенных
проблем, - добавил он с видом, вызвавшим улыбку друга.
- Да уж, и скромности тоже тебе не занимать! Одновременно тебе надо будет подумать
о том, как забрать оттуда камни, если они действительно еще там, и унести свои головы...
Договорились! Значит, едем в Истанбул, но сначала...
- А тебе бы не хотелось сделать крюк и заехать домой, в Венецию?
- Нет, ни в коем случае! Вернуться в дом без Лизы - об этом не может быть и речи. Ги
Бюто просто заболеет, узнав, что случилось, а мне необходимо, чтобы он был в полном
здравии и" чтобы никакие дурные мысли его не мучили: ведь ему приходится управлять
всеми нашими делами, пока я занят поисками этих проклятых изумрудов. Любой ценой
нужно скрыть от него похищение Лизы, которую он любил бы не больше, будь она даже
его собственной дочерью. Нет-нет, не в Венецию... В Прагу!
Адальбер, который все время разговора попивал свое бургундское, поднял на друга
удивленный взгляд.
- А туда-то зачем? Ты что - хочешь повидаться с...
- Иегудой Леви? Да. И вообще, мне следовало подумать об этом раньше. Если кто-то и
может помочь нам в наших поисках, то именно он, главный раввин Праги. Взгляд этого
человека так же легко проникает в прошлое, как и в будущее. И в любом случае, я смогу
получить от него по крайней мере хороший совет...
Голос Альдо затих, стены роскошного отеля, затуманившись, отступили, и перед его
мысленным взором появился, как наяву, высокий темный силуэт величественного и
благородного человека с длинными седыми волосами, ниспадающими из-под черной
ермолки... Как будто и не прошло столько времени! Морозини охватила внутренняя дрожь
- так, будто он снова окунулся в таинственную атмосферу грозовой ночи, когда призрак
императора отвечал на зов этого человека...
- С того самого момента, как речь зашла о предметах иудейского культа, мне надо было
подумать о встрече с ним, - прошептал князь, как во сне.
- Но почему ты думаешь, что сейчас слишком поздно? Это действительно блестящая
идея. Сейчас покончим с обедом и двинемся в Париж. Я займусь всем необходимым, а ты
отправишься в Богемию. Оттуда тебе не составит никакого труда поехать прямо в
Стамбул, где мы и встретимся в "Пера-Паласе" через неделю или дней через десять...
Не прошло и двух дней, как князь уже был в Праге, где в прошлом году пережил столь
волнующие приключения в тронном зале Градчан и видел смерть так близко. В отеле
"Европа" его встретили с той неброской любезностью, с какой в подобных дворцах всегда
принимают постоянных клиентов. Ему отвели на третьем этаже тот же номер, который он
занимал прежде: с балконами над вершинами старых лип на Вацлавской площади, а в
просторном зале ресторана, украшенном пальмами в горшках и витражами работы
Альфонса Мухи, его посадили за тот же столик, к которому он успел привыкнуть в
последний свой приезд. Еще немного - и ему предложили бы прошлогоднее меню...
Впрочем, почему бы и нет, раз он и теперь находился почти в том же расположении
духа? Тогда он искал рубин Хуаны Безумной и очень надеялся что-то прояснить во время
будущей встречи с Иегудой Леви, исключительным человеком, рекомендательное письмо
к которому ему дал барон Луи Ротшильд. А сегодня вечером он с еще большим
нетерпением ждал встречи все с тем же раввином, намеченной на следующее утро,
потому что, если речь снова шла о драгоценных камнях, путеводная нить к ним оказалась
еще более запутанной, а кроме того, изумруды пророка Илии никогда не появлялись в
этом златоглавом городе. Но главное: произошли очень важные перемены с ним самим и
в нем самом. Тогда он был женат - причем насильно! - на пленительной ведьме, которую
он ненавидел. Теперь его женой была ничуть не менее очаровательная женщина, которую
он страстно любил и с которой был разлучен, и сейчас его будущее и его счастье в еще
большей степени зависели от приносящих зло именно потому, что были священными,
камней, и не было почти никакой надежды где-нибудь их найти... Он с грустью подумал о
том, как ему недостает ободряющего присутствия Адальбера, и о том, что, пожалуй,
никогда в жизни он не чувствовал себя настолько одиноким...
В прежние времена он бы, наверное, провел вечер в баре, попивая виски с содовой,
покуривая и наблюдая за посетителями, но на этот раз, закончив ужинать, он вышел на
улицу и побрел к Влтаве, чтобы посмотреть, как текут ее черные воды, поблескивающие
под огнями уличных фонарей. Он поступил бы точно так же, если бы Лиза была с ним:
они медленно дошли бы, прижавшись друг к другу, до изумительного Карлова моста и
постояли бы там, помечтали бы в тени выстроившихся вдоль него скульптур, а потом все
так же медленно, чтобы пуще разгорелось желание, вернулись бы в отель и легли бы в
широкую постель, чтобы любить друг друга большую часть ночи, если не всю ночь
целиком...
Тело Лизы, стройное, сильное и вместе с тем бесконечно нежное, источающее
одновременно необычайную свежесть и сладострастие, кружившее голову куда сильнее,
чем умелые ласки других женщин. Конечно, и о тех, прежних, у него сохранились
воспоминания, но больше от усталости и пресыщений. А от Лизы ему никогда не устать, с
ней никогда не наступит пресыщение. Он это очень хорошо понимал, особенно в те
мучительные ночи, когда его охватывали приступы какой-то первобытной ревности, когда
он терзался мыслями о том, как она далеко от него, как близко к незнакомцам, вполне
может быть, относящимся к ней с недостаточным уважением. В такие моменты он
старался успокоиться, напоминая себе о двух годах, прожитых рядом с этим
обворожительным, обожаемым нынче существом, двух годах, когда ему и в голову не
приходило, что под почти что безобразными и уж, во всяком случае, бесформенными
одеждами некоей Мины Ван Зельден скрывается чувственное, нежное тело... Даже ПланКрепен
не польстилась бы на подобные "наряды"... И тогда ему становилось немножко
легче, и тогда порой ему даже удавалось улыбнуться... В конце концов, не такое уж плохое
лекарство от тоски, способной свести тебя с ума!
Но в этот вечер лекарство не помогало. От воспоминаний Альдо стало только хуже, и
он решил не откладывать дела в долгий ящик. Вышел из гостиницы и направился к
Староместской площади, к самому сердцу Праги. Поблизости оттуда, пройдя через
средневековые ворота, по бокам которых стояли угловые сторожевые башни, можно было
попасть в древнее пражское гетто, которое называли еще Иозефовым кварталом. А здесь,
уже совсем в двух шагах, находился дом старого раввина, и достаточно было постучаться в
дверь, чтобы появилась возможность раз и навсегда покончить с этим чересчур
романтическим городом и сесть в поезд, который унесет его сначала в Вену, а уже оттуда
- в Стамбул.
Не дойдя до места, Альдо резко остановился. Постоял минутку, подумал и повернул
назад, к отелю "Европа". Нет, он не захотел рисковать: свалившись в такой поздний час
как снег на голову, он может вызвать раздражение Иегуды Леви, ведь он знал, что ночи
этого странного человека отнюдь не походили на ночи других людей. Кроме того, кровати
во всех гостиницах мира на самом деле были только тем, для чего и были предназначены:
удобным местом для сна. А сон - лучшее средство избавиться от тягостных мыслей.
Поэтому Морозини быстренько принял душ, в виде исключения позволил себе проглотить
таблетку снотворного, закрыл глаза и до утра спал мертвым сном...
Следующий день выдался холодный, серый и дождливый. В точности
соответствовавший настроению Альдо. Туго затянув пояс своего непромокаемого плаща,
подняв воротник, надвинув кепку до бровей и спрятав в карманы руки в американских
перчатках из свиной кожи, он двинулся в путь. Было обычное городское утро чешской
столицы, вокруг суетились пражане, позвякивали, проезжая мимо, трамваи. Морозини
шел к древней Староновой синагоге, такой почтенной, что о ней говорили, будто камни,
из которых она построена, принесли с собой евреи-эмигранты, и камни эти были ими
взяты из руин Иерусалимского храма. Наподобие своего священнослужителя, эта
прославленная в истории, равно как и в легенде, синагога отличалась суровой, загадочной
красотой.
Ближе другие к ней стоял дом Иегуды Леви. Князь легко узнал это старинное здание -
серое, с узкими стрельчатыми окнами, с похожей на печать шестиконечной звездой на
фронтоне, с низкой дверью, в которую он трижды ударил бронзовым молотком так, как
его когда-то научили. Но в доме никто не откликнулся, а когда он повторил условный
стук, ему показалось, что звон бронзы эхом отдается где-то в глубине совершенно пустого
дома.
Морозини подумал, что раввин и его слуга отправились в синагогу, и совсем было
решил последовать туда за ними, когда из соседнего дома, еще лучше известного Альдо,
потому что именно туда он был доставлен после драмы, разыгравшейся в Староновой
синагоге, вышел человек. Человек знакомый: хозяин этого дома, доктор Майзель, тот
самый, что лечил его когда-то. Князь, обрадованный, что встретил друга, бросился к нему.
- Как приятно видеть вас, доктор! Я хотел зайти повидаться с вами после встречи с
раввином, но раз вы куда-то уходите, я никак не могу упустить возможность поговорить с
вами!
Глаза хирурга за толстыми стеклами очков засветились от удовольствия.
- Господин Морозини! Какая нечаянная радость! Но... прежде всего: как вы себя
чувствуете?
- Настолько хорошо, насколько только возможно. Вы чудесно излечили меня, и я
никогда не смогу забыть вашего гостеприимства!
- Да полно... Оставьте... Я был счастлив, что могу оказать вам эту услугу. Может быть,
зайдете ко мне хоть на минутку?
- Но вы же куда-то шли?..
- Ничего срочного. Шел к своему книготорговцу... Это можно отложить на потом. Тем
более что, думаю, мне придется сообщить вам новость, которая очень вас огорчит...
- Что случилось?
- Вы ведь приехали, чтобы повидаться с Иегудой Леви, не так ли?
- Естественно! Поверьте, я очень привязался к нему и... Эбенезер Майзель печально
покачал головой и взял Альдо за руку, чтобы провести в свой дом.
- Отныне, друг мой, вам придется довольствоваться воспоминаниями о нем... Великого
Раввина Богемии больше нет. Но лучше присядьте - нам будет удобнее поговорить в моем
кабинете.
Морозини послушно направился за гостеприимным доктором. Жестокое
разочарование усугубляло боль, которая неожиданно пронзила его, когда он услышал
горькую новость. Целых три дня он только и думал о том, как ему смогут помочь
сверхъестественные возможности человека, зову которого повиновался призрак
императора Рудольфа Второго, друга колдунов и алхимиков. Он возлагал на эту встречу
столько надежд! Он был уверен, что выйдет из дома раввина, по крайней мере держась за
кончик путеводной нити, что услышит хоть какой-то намек, даже если Иегуда Леви не
сможет поведать ему всю историю "Урима" и "Туммима"...
И вот теперь оказывается, что ничего этого не будет. Он обезоружен, он снова стоит на
перекрестье дорог, не зная, по которой пойти, он снова колеблется, выбирая путь, так и не
успев поверить окончательно в то, что "Свет" и "Совершенство" можно будет обнаружить
в одной из богатейших сокровищниц мира. Ему было очень тяжело, но совсем не хотелось
обидеть того, кто принял его как друга, и потому, ни на миг не скрывая своих сожалений,
своего разочарования, Альдо внимательнейшим образом выслушал обстоятельный рассказ
врача о кончине человека, в котором концентрировались все духовное могущество и все
познания народа Израиля...
Само по себе событие было столь же простым, сколь и таинственным. Однажды в ночь
шаббата в алхимической лаборатории раввина, находившейся на первом этаже задней
части его дома, случился пожар. Огонь разгорелся очень сильный, но стены строения
были такими толстыми, каменные своды и железная дверь такими прочными, что это
сберегло от огня большую часть дома, но одновременно помешало прийти к раввину на
помощь. Когда на рассвете Удалось наконец проникнуть туда, где прежде находилась
лаборатория, там можно было увидеть лишь железную арматуру, пепел, спекшуюся
штукатурку да несколько косточек, которые бережно собрали, чтобы захоронить.
- Как вы думаете, что это: несчастный случай или преступление? - спросил Морозини,
которого доктор привел за собой на кухню, где стал сам варить кофе: кухарка Майзеля к
тому времени уже отправилась на базар за продуктами.
- Никто не знает, но... - хирург со значением посмотрел поверх очков на своего гостя, -
но... мне кажется, что Иегуда Леви сам разжег этот огонь...
- Самоубийство?! Таким жутким образом?
- Он же был не таким человеком, как другие. Если бы это был несчастный случай,
несомненно, были бы слышны крики о помощи, а мы - все соседи - ничего не слышали.
Кроме того, Абраам Хольц - вы с ним знакомы: он прислуживал раввину - так и не смог
найти после пожара ни одной из магических книг хозяина, а главное - редчайшее издание
- "Индрарабу", Великую Книгу Тайн, между тем у Иегуды Леви хранился один из двух
существующих в мире ее экземпляров...
- Вот вам и мотив преступления: раввина убили, чтобы похитить эту книгу!
- Нет. Она тоже сгорела: .Абраам нашел одну из застежек переплета. По причине,
известной лишь ему самому, - может быть, просто потому, что полагал: пробил его час, -
Иегуда Леви захотел умереть, унося с собой ключи от своего могущества...
Морозини помолчал, размышляя, взвешивая каждое из только что услышанных им
слов.
- Что ж, в конце концов, и такое возможно... Но одна вещь очень меня удивляет: как
мог раввин, так свято соблюдавший все традиции своего народа, покончить с собой в ночь
шаббата?
- Пожар начался часа в два. Строго говоря, это была уже не суббота, это было
воскресенье. А шаббат заканчивается в полночь... Его похоронили на кладбище - ту
малость, что удалось найти...
- Вы могли бы отвести меня туда?
- Сию же минуту, если вам угодно!..
Несколько минут спустя они уже находились на живописном старинном еврейском
кладбище, где надгробные камни волнами набегали друг на друга, как бы застыв в
хаотическом, но тем не менее прекрасном движении. Осенний ветер, поднявшийся в то
утро, шуршал мертвыми листьями, они взмывали в воздух, летали вокруг, как бабочки, и
запах отсыревшей земли сменил теперь божественный аромат жасмина и бузины дивных
летних дней. К огромному удивлению Альдо, который не переставал думать о том, как в
этом хаосе удалось найти место, достойное столь необычного человека, Майзель подвел
его к высокой стеле, украшенной завитками и древнееврейскими надписями и увенчанной
чем-то вроде огромной сосновой шишки. Там с XVII века покоился знаменитый раввин
Иегуда Лёв бен Безалел, творец и хозяин Голема, этого легендарного глиняного исполина,
которого он, используя как слугу, оживлял, вложив тому в рот записочку с магическим
словом "шем", клочок пергамента с тайным именем Бога, и который однажды принялся
разрушать все, что попадалось на пути...
- Вот здесь! - сказал хирург.
- Как это так - здесь? Вы что - положили его останки в эту могилу?
Эбенезер Майзель поднял с земли камешек, бережно положил его к подножию стелы и
трижды поклонился.
- Нам показалось, что это для него самое подходящее место, что это будет естественно,
- ответил он. - А теперь я оставлю вас здесь поразмышлять, если хотите, но надеюсь, что
мы еще увидимся и что вы не забудете дорогу к моему дому. Даже сейчас, когда его
больше нет с нами, - добавил он, движением головы указав в сторону могилы...
- Будьте в этом уверены, но сегодня мне приходится попрощаться с вами: я с минуты на
минуту уеду из Праги...
Морозини довольно долго простоял перед надгробием, припоминая слова доктора:
"Нам показалось, что это для него самое подходящее место, что это будет естественно"...
И понял правоту доктора. Он вспомнил о том, как барон Луи Ротшильд, передавая ему
записку с адресом раввина, сказал: "Вот увидите, это очень странный человек, он владеет
тайной бессмертия..." На самом деле этой тайной владеет каждая человеческая душа, но
сам факт, что прах этого человека захоронили именно здесь, словно подкреплял
достоверность другой легенды: той, что утверждала, будто Леви - это воплощение души
рабби Лёва, хозяина Голема, от которого он унаследовал его могущество и его
удивительные способности. Именно над этой легендой Морозини и размышлял дольше
всего в те дни, когда лечился после ранения в доме Эбенезера Майзеля. Особенно ясно
ему вспоминалось последнее мгновение перед тем, как он, сраженный пулей, потерял
сознание: Баттерфилд, наглый шут, явившийся в древнее святилище, чтобы убить его и
раввина, безуспешно стрелявший в последнего, издал перед собственной смертью
ужасный вопль, вопль насмерть перепуганного существа, а ему самому показалось при
этом, что стена синагоги сдвинулась с места и движется к американцу... Говорили, что
тело несостоявшегося убийцы имело такой вид, словно по нему прошелся каток для
утрамбовки асфальта... И разве не шептались люди о том, что на чердаке Староновой
синагоги лежит куча глиняной крошки, способная по велению того, кому известно тайное
заклинание, вновь обрести форму человеческого тела?.. Так что закономерно, что два
великих раввина обрели покой под этим надгробием, ведь и вправду, возможно, это был
один человек...
Морозини огляделся, выбрал поблизости белый круглый и гладкий, как морская галька,
камешек и положил его к подножию надгробия, чуть отступил, низко поклонился и, не
оборачиваясь, ушел с кладбища. Теперь ему было больше нечего делать в Праге, и он
уезжал из чешской столицы, мучась жестоким разочарованием: он ведь так рассчитывал
на удивительные возможности старика-раввина! Без его действенной помощи, без его
могущественной поддержки поиски "Света" и "Совершенства" становились куда более
проблематичными. Два часа спустя князь сел в поезд, направлявшийся к Вене, где на
следующий день должен был остановиться Восточный экспресс, который увезет его в
Стамбул.
Морозини любил Вену, а особенно - отель "Захер", хозяйка которого - последняя
представительница рода, к которому пр
...Закладка в соц.сетях
