Жанр: Мемуары
На берегах невы
...аписанный о
Гумилеве.
Мандельштам, увидев мой рисунок, неодобрительно покачал своей "отягченной баками
головой".
- Польстили, не в меру польстили вы вашему мэтру! Какой он у вас молодой,
элегантный!
- Я и не думала рисовать Гумилева, - защищалась я. - Я не умею схватывать сходства.
Ведь мой поэт совсем, совсем не похож на Гумилева.
- Мы-то это знаем. А те кто не видели будут думать, что он такой. Грех на вашей душе.
Но тут возмутился Гумилев.
- Я вовсе не желаю быть похожим на вашего конфетного поэта. Даже отдаленно. Не
желаю!
- Тогда, - советует Мандельштам, - подпиши под поэтом - Н Е с меня рисован. Я
совсем не такой. - Даже напротив. Н. Гумилев.
Во втором "№ I-ом" Гиперборея был Гумилевский "Слоненок", с его рисунком. "Не о
весне пою" Георгия Иванова, с автопортретом в снежно-чернильном раю и моя "Птица" с
изображением орла.
Этот орел всем почему-то чрезвычайно понравился, особенно Мандельштаму.
Гумилев всегда желавший всюду и во всем быть лучше остальных, заявил, что птиц
рисовать легче всего, и для третьего № Нового Гиперборея дал свою Канцону, иллюстрировав
ее петухом.
Петух получился голенастый, длинноногий и пернастый.
- Это страус, а не петух! - решил Мандельштам.
- Не страус, а петух. Самый настоящий африканский петух, - объяснил Георгий
Иванов. - Ты, Осип, в Африке не бывал, так и судить об африканском петухе не можешь и
потому "Пепли плечо и молчи!".
Я в этот номер дала "Балладу о Роберте Пентегью", с девятью котами в виде
иллюстрации. Георгий Иванов нарисовал закат, как персидскую шаль к своему стихотворению:
"И дальний закат, как персидская шаль"...
Мандельштам: "Я слово позабыл" и обратился ко мне с просьбой немного помочь ему в
его "собственноручной графике" - прибавить к ней слепую ласточку.
Я, конечно, согласилась. Он протянул мне чистый лист бумаги.
- Вот тут, в правом углу, прибавьте ласточку.
- Лучше вы все сперва нарисуйте, а потом уже я прибавлю ласточку.
- Но ведь все уже готово, только ласточки не хватает! - Мандельштам широким жестом
указал на белый лист. - Вот они, горячие снега! - Не хватает только детали - слепой
ласточки, упавшей на них. Я не стала спорить с ним и нарисовала ласточку. Мандельштам
остался ею очень доволен.
- Только слепой не разглядит, что она слепая, действительно слепая! Он провел под
ласточкой волнообразную черту и подписался.
- Жаль даже отдавать. В рамку бы вставить мой рисунок! "Музейская вещь", как говорит
сынишка Анны Радловой. - Прелесть! - восхищался он.
Четвертый 1-ый номер собирался почему-то очень долго, и я не могу утверждать, что он
"в соответствующем количестве экземпляров вышел в свет". Я видела только оригинальный
номер.
В нем Гумилев поместил свое "Слово", Мандельштам "По каменным отрогам", Георгий
Иванов "В половине сентября", Оцуп стихи про гвоздь, я "Балладу об извозчике".
Рукописные оригиналы продавались дорого только уезжающим заграницу. Остальные по
сходной цене, или просто раздавались на добрую память добрым же знакомым.
Третий 1-ый номер был отпечатан в пяти экземплярах, второй тоже в пяти, зато первый -
1-ый номер - ему повезло - в двадцати пяти экземплярах. Объяснялось это отсутствием
бумаги и прочими "сложностями и техническими трудностями" того времени.
Весной Новый Гиперборей прекратил свое существование, надобность в рукописных
журналах исчезла. Наступил Нэп.
Вскоре вышел 1-й сборник Цеха Поэтов, в "нормально-благопристойном виде".
Яков Ноевич Блох основал книгоиздательство Петрополис, стал печатать сборники стихов
в "изысканно-эстетическом оформлении".
Он отдался своему делу всей душой и с невероятным энтузиазмом привлек к участию в
нем не только поэтов, но и художников.
Начались споры о том полезно ли или нет слишком эстетическое оформление для стихов?
Гумилев считал, что стихи должны издаваться классически просто и строго, без всяких
художественных украшений, превращающих сборник стихов в предмет искусства.
Лозинский и Георгий Иванов, напротив, стояли за "художественное оформление".
Мандельштам, смотря по настроению, склонялся то на одну, то на другую сторону.
Издатель Петрополиса разрывался от волнения и сомнений, страстно советовался с
поэтами и с художниками, стремясь, по выражению Лозинского, создать "книгоиздательство
равного коему не было, нет и не будет на свете".
Конечно, как и всякое явление тогдашней литературной жизни, книгоиздательское
волнение и сомнения Я. Н. Блоха нашли отражение в комических стихах, и Георгий Иванов
написал свою "Балладу об Издателе".
Неправильно названная в Собрании Сочинений Н. Гумилева "поэмой", "Баллада об
Издателе" не является коллективным творчеством, а сочинена Георгием Ивановым. Им одним.
Ни Гумилев, ни Мандельштам не принимали в ее сочинении ни малейшего участия.
Она явилась для Гумилева и для Мандельштама такой же неожиданностью, как и для
меня.
Я присутствовала при первом чтении ее весной 21 года на квартире Гумилева и помню
впечатление произведенное ею на нас троих.
Гумилев, пришел от нее в восторг, тут же записал ее и стал читать ее всем, с кем в те дни
встречался.
Отсюда должно быть и возникло мнение, что он ее автор.
Я. Н. Блох ошибается, считая Гумилева "основным автором" "Баллады", которую он тоже
называет "поэмой". Ошибается он также, считая, что Гумилев придумал для нее и особый
размер "молоссы" (?).
"Баллада об Издателе" просто написана размером моих тогдашних баллад, в подражание
им, с теми же, как и в моих балладах, мужскими рифмами.
Поднял Блох руку одну -
переделка строки моей "Баллады об Извощике":
Не подняла лошадь ногу одну -
В Собрании Сочинений Н. Гумилева "Баллада об Издателе" неправильно напечатана с
самого начала:
На Надеждинской улице
Жил один
Издатель стихов
По прозванию
Господин
Блох.
Совершенно ясно, что в Балладе с одними мужскими рифмами, всегда рифмующимися,
невозможны дактилические рифмы - "улице", "прозванию", к тому же ни с чем не
рифмующиеся. Они абсолютно не подходят к отрывчато-барабанному ритму баллады.
Мне, наконец, удалось восстановить в точности всю балладу, которую я и привожу:
Баллада об Издателе.
На Надеждинской жил один
Издатель стихов,
Назывался он Господин
Блох.
Всем хорош - лишь одним плох
Фронтиспис очень любил
Блох.
Фронтиспис его и погубил,
Ох!
Труден издателя путь и тернист и кремнист,
А тут еще титул, шмуцтитул, заставки и титульный лист,
Книгу за книгой Блох отсылает в печать,
Издал с десяток и стал безнадежно скучать.
Добужинский, Чехонин не радуют взора его,
На Митрохина смотрит, а сердце как камень мертво.
И шепнул ему дьявол, когда он ложился в постель
- Яков Ноич! А есть еще Врубель, Рембрандт, Серов, Рафаэль!
Всю ночь Блох
Плохо спал,
Всю ночь Блох
Фронтисписы рвал.
Утром рано звонит в телефон -
На обед сзывает поэтов он.
И когда пришел за поэтом поэт,
И когда собрались они на обед,
Поднял Блох руку одну -
Нож вонзил в зад Кузмину,
Дал Мандельштаму яда стакан -
Выпил тот и упал на диван.
Дорого продал жизнь Гумилев,
Умер не пикнув Жорж Иванов.
И когда всех поэтов прикончил Блох
Из груди его вырвался радостный вздох.
- Теперь я исполню мечту мою,
Книгоиздательство я открою в раю.
Там Врубель, Рембрандт, Рафаэль, Веласкез и Бердслей,
Никто не посмеет соперничать с фирмой моей!..
Кстати, прибавлю еще специально для литературоведов.
В комментариях к экспромту № 393, написанному весной 21 года, сказано, что
составителям его не удалось узнать, кто был автор поэмы об "Умеревшем офицере".
Автором ее был Оцуп, тогда же уничтоживший свою поэму, кончавшуюся строками:
И лежит раскинув руки
Умеревший офицер.
Приведу и маленькую справку pro domo suo:
В примечаниях № 398 к Письму Гумилева сказано: и... Стих 18 "(Над Волховом встает
луна)", очевидно взято из "Поэмы о Луне" самой Одоевцевой".
Нет. Совсем не очевидно. И даже напротив. Оно никак не могло ни по ритму, ни по
содержанию быть взято из "Поэмы о Луне", напечатанной во II-ом номере "Журнала Дом
Искусства", а также в моем сборнике стихов "Двор Чудес".
"Над Волховом встает луна" - просто строчка из моего четырехстопного письма, на
которое письмо Гумилева явилось ответом.
Добавлю, что строка "Слегка стареющий поэт" взята Гумилевым из его стихотворения
памяти Анненского: "Слегка седеющий поэт".
В начале моего "ученичества" Гумилев подарил мне маленький in octavo, очень толстый
альбом из пергамента, купленный им, по его словам, еще когда-то в Венеции.
- Я буду в него записывать стихи, посвященные вам, - сказал он, подавая его мне. -
Он пергаментный, вечный. Он перейдет к вашим внуками и пра-пра-пра-внукам. Берегите его.
На первой странице сверху стояло: Н. Гумилев, а посередине: Стихи написанные Ирине
Одоевцевой ; внизу был нарисован чернилами один из всегдашних его пейзажей - пальма,
необычайно высокая и разлапистая, крошечные негры, два громадных льва, один стоит, другой
лежит и на длинноногом, двугорбом верблюде "я сам с ружьем в руках". Под этим рисунком,
изображающим охоту на львов, подпись N. G.
23
fecit - 1919.
Страницы альбома были очень малы, но Гумилев умудрялся помещать на одну страницу
три строфы своим мелким, некрасивым, "неинтеллигентным", как он сам его называл,
почерком.
Альбом этот погиб 5 августа 1921 года, после ареста Гумилева. Он был уничтожен моими
родными вместе с письмами ко мне Гумилева, черновиком его автобиографии и всеми его
книгами с надписями.
Сделано это было против моей воли, в мое отсутствие, из понятного страха - возможного
у меня обыска.
Но страх, как и большинство страхов, оказался неоправданным - обыска у меня никто не
производил и мой альбом погиб совершенно напрасно.
Да, конечно, я очень болезненно пережила гибель моего альбома, я еще и сейчас с
грустью вспоминаю о нем.
Но, с чисто историко-литературной точки зрения, гибель его не представляет собой
большой потери. Ведь Гумилев успел еще при жизни составить свою последнюю книгу и
включить в нее все стихи, которые он считал достойными быть напечатанными.
Остальные - их было немало - не представляли собой ценности, а являлись - по
выражению Гумилева - "дифирамбиальными упражнениями, далеко не всегда удачными".
Впрочем, я все же сообщила несколько из них Г. Струве и они включены во II-ой том
"Собрания Сочинений Гумилева".
Приведу еще два стихотворения из моего альбома. Они интересны тем, что показывают
насколько Гумилев был аккуратен и экономен в своем поэтическом хозяйстве.
Первое:
Конквистадор в панцыре железном,
Признаю без битвы власть твою
И в сопротивленьи бесполезном
Не грущу, а радостно пою -
В панцыре железном, в тяжких латах, -
Бант сидящий словно стрекоза
В косах золотисто-рыжеватых
И твои зеленоватые глаза,
Как персидская больная бирюза.
Строчки:
На твои зеленоватые глаза
Как персидская больная бирюза
были им повторены в стихотворении "Лес", написанном через две недели после
"Конквистадора".
И второе:
На веснушки на коротеньком носу
И на рыжеватую косу
И на черный бант, что словно стрекоза
И на ваши лунно-звездные глаза
Я клянусь, всю жизнь смотреть готов.
Николай Степаныч Гумилев.
О сравнении "бант словно стрекоза" Гумилев вспомнил больше чем через год и перенес
его во второе стихотворение, написанное уже в декабре 20 года.
Гумилев иногда из "экономии" даже посвящал свои мадригалы различным лицам.
Всем например известно - об этом уже не раз говорилось в печати - что "Приглашение
в Путешествие" посвящалось многим, с измененной строфой, смотря по цвету волос
воспеваемой:
Порхать над царственною вашей
Тиарой золотых волос
то:
Порхать над темно-русой вашей
Прелестной шапочкой волос
- были и "роскошные" и "волнистые" шапки волос, и "атласно-гладкие" шапочки волос.
Сам Гумилев - в минуты откровенности рассказывал мне сколько раз это "приглашение"
ему "служило", как и второе его "ударное" стихотворение, "С тобой мы связаны одною
цепью".
В моем альбоме их, конечно, не было, но в нем рукой Гумилева были записаны почти все
его лирические стихи, сочиненные им в это время вплоть до "Моим читателям".
Гумилев совершенно серьезно уверял меня, что они все написаны мне. Но я, несмотря на
всю мою тогдашнюю наивность и доверчивость, не верила этому, что иногда сердило его.
Все же мой альбом мог послужить материалом для датирования стихотворений -
Гумилев всегда ставил под ними точную дату.
Иногда, правда довольно редко, попадались и "разночтения", как теперь принято
говорить.
Так, в Канцоне Первой, открывающей мой альбом вместо двух последних строф,
начинающихся:
В этот час я родился
В этот час я умру
были строки:
Лишь несчастно влюбленным
Снятся райские сны.
В этом мире полночном,
Мне дороже весны
Ты, со взглядом зеленым
И такой глубины,
Что одним беспорочным
На земле суждены.
Я удивилась необычайному чередованию рифм.
Гумилев обиженно пожал плечами:
- Пожалуйста, без критики. Много вы понимаете. Правила существуют для начинающих.
А я, слава Богу, могу рифмовать как хочу. Кальдерой не даром говорил, что изучив правила
надо запереть их на ключ, а ключ бросить в море - и только тогда приступить к творчеству. И
писать по вдохновению...
Но через несколько дней он прочел мне измененный конец этой канцоны такой, как он
напечатан в "Огненном Столпе".
Я попросила его записать мне в альбом окончательный вариант, но он, не без злорадства,
отказался.
- Нет уж, пусть у вас остается прежний конец, хотя вы его и критикуете.
Больше я никогда - даже когда они мне совсем не нравились как, например, "Перстень"
- не позволяла себе "критиковать" его стихи.
Было и еще одно существенное "разночтение" - во втором стихотворении триптиха
"Душа и тело" - вместо:
И женщину люблю... Когда глаза
Ее потупленные я целую
Я пьяно, будто близится гроза
Иль будто пью я воду ключевую.
В моем альбоме стояло:
И девушку люблю, что у судьбы
Я отвоюю с яростью во взгляде
Ее прикосновенья жгут, как бы,
В ней соки бродят, будто в винограде.
Гумилев любил читать свои старые стихи, и напечатаные и те, которые он считал
недостойными появиться в его книгах. Все их он помнил наизусть.
Так он не раз читал мне стихи опубликованные уже в Париже после его смерти под
данным им Мочульским названием: К Синей Звезде.
Из них - неизвестно почему - Гумилев включил в "Костер" далеко не лучшие, "Розу"
или "Телефон".
Гумилев читал мне наизусть и надписи, сделанные им когда-то на книгах. Привожу из них
две:
Первая на "Чужом Небе" барышне, в которую он был влюблен во время войны - не
называю ее имени - написавшую строчку с двумя спондэями.
Спондэическая поэтесса,
Связной надписи не требуй
К этому Чужому Небу
Где лишь ты одна принцесса
И вторая на "Шатре", сделанная приблизительно в то же время его будущей жене, Ане
Энгельгардт:
Об Анне, пленительной, сладостной Анне
Я долгие ночи мечтаю без сна.
Прелестных прелестней, желанных желанней
Она!...
Мне она очень не понравилась, особенно усеченная последняя строка. Я немного
поморщилась, хотя "критиковать" не стала.
Он все же накинулся на меня:
- А вы думаете, что так легко "мадригалить"? Но, слава Богу, не все так требовательны,
как вы, и приходят в восторг от всякого посвящения. Ведь я - в этом они твердо уверены -
дарю им бессмертие, посвящая им стихи.
- Даже если эти стихи вами посвящены целой дюжине? Всем им дарите бессмертие? -
спрашиваю я. - Оптом и в розницу?
Гумилев уже смеется.
- Каждая считает, что ей и только ей одной. И счастлива этим.
Отправляясь на свидание. Гумилев всегда брал с собой заготовленный "мадригал". Но
иногда, занятый спешной работой, он не успевал его сочинить.
Однажды, когда мы с Георгием Ивановым сидели в саду Дома Литераторов, Гумилев
подошел к нам с озабоченным видом и, наскоро поздоровавшись, спросил, не найдется ли у
меня или у Георгия Иванова какого-нибудь подходящего к случаю стихотворения. У меня,
конечно, ничего подходящего не оказалось, но Георгий Иванов вспомнил какую-то свою
строфу о Психее, глядящейся в зеркало.
Гумилев нахмурившись выслушал ее и одобрительно кивнул.
- Ничего, сойдет. Скажу ей, что она похожа на Психею. - И тут же записал эту строфу
под диктовку Георгия Иванова, поставив под нее свою подпись и дату - июль 1921 года, а над
ней посвящение.
Эта "Психея" вернулась к Георгию Иванову, когда он собирал стихи Гумилева для
посмертного сборника, но он, к негодованию приславшей ее, не счел возможным включить
свою строфу в сборник Гумилева.
Так как часто одно и то же стихотворение приносилось или присылалось с различными
посвящениями, Георгий Иванов решил печатать такие стихи без посвящений, что вызывало ряд
обид и возмущений.
Кстати, забавное недоразумение: Георгий Иванов дал и сам стихотворение Гумилева, но
зачеркнул посвящение себе.
В типографии же сочли, что он подчеркнул посвящение, а не вычеркнул и в сборнике оно
появилось сделанным необычайно крупным шрифтом, к комическому отчаянию Георгия
Иванова.
Говоря о неизвестных стихах Гумилева я вспомнила, что мне известны два стихотворения
Мандельштама, не попавшие в его Собрание Сочинений.
Они были написаны еще времена первой мировой войны.
Первое было напечатано в газете "Копейка", кажется в 1916 году. Вот оно:
Германская каска. Священный трофей
Лежит на камине в гостиной твоей.
Дотронься, она, как пушинка легка,
Пронизана воздухом сталь шишака.
Нам только взглянуть на блестящую медь,
А им, им, героям, в бою умереть.
В те дни и в газетах и в журналах охотно печатали военные стихи и это приносило поэтам
немалый доход. Мандельштам тоже решил, скрепя серце - писать для денег.
Но дальше этой неудачной попытки, как он сам со смехом рассказывал мне, он не пошел:
- Напечатать напечатали и заплатили шесть рублей. Но редактору стихотворение совсем
не понравилось, - двусмысленное. Непонятно кто "герои" - немцы или русские? Надо было
определенно, ура-патриотично. А я не умел! Так и пришлось бросить...
Мандельштам в дореволюционные годы во время писания стихов сам варил себе
крепчайший кофе и пил его в неограниченном количестве. Теперь же, когда кофе и в помине не
было, он часто повторял с трагикомическими вздохами, сочиненную им когда-то строфу:
Я давно полюбил нищету,
Одиночество, бедный художник.
Чтобы кофе варить на спирту
Я купил себе легкий треножник.
и прибавлял: - Подумайте только, как я был счастлив. А разве я ценил?..
Раз я упомянула о "Лесе", мне следует рассказать отчего в "Огненном Столпе"
посвящение мне было снято.
Произошло это по моей просьбе, так как из-за этого посвящения в сборнике Цеха Поэтов
"Драконе" вышла неприятная история.
Некоторые участники Всемирной Литературы повели кампанию против Гумилева,
обвиняя его в том, что он открыто признается мне в любви и описывает мою наружность.
Голлербах даже нашел возможным высказать это мнение в своей критической статье о
"Драконе".
Гумилев счел меня - и главное себя - оскорбленными и дело чуть не дошло, - а может
быть и дошло - до третейского суда.
О суде я толком так ничего и не узнала. Эта история меня страшно волновала и Гумилев
стал делать вид, что все уладилось.
Я просто сходила с ума и тряслась от страха что это станет известно у меня дома.
Я умоляла Гумилева не обращать внимания на сплетни и враждебные выпады и не
разыгрывать роль рыцаря, защищающего честь прекрасной дамы.
Я не чувствовала себя оскорбленной. Ничего, кроме пустого зубоскальства в статье
Голлербаха я не находила, а реакция на нее Гумилева действительно могла принести мне
немало зла - вплоть до запрещения встречаться с Гумилевым и бывать в литературных кругах.
Но, слава Богу, все для меня обошлось без неприятных последствий и вскоре совсем
забылось.
Гумилев не сразу согласился снять посвящение с "Леса". Но слезы и упреки Ани, ей-тоже
все это стало известно, - подействовали на него. Он не только снял посвящение мне, но даже
посвятил весь "Огненный Столп" ей - что я очень одобрила, а ее привело в восторг.
Все же оставить меня совсем без посвящения в своем сборнике стихов он не желал и
решил посвятить мне "Заблудившийся трамвай". Но я отказалась и от этого, что его не на
шутку обидело.
- Мне кажется, я имею право посвящать свои стихи кому хочу, по своему собственному
выбору - хоть китайской императрице.
- В следующем сборнике сколько угодно, я буду ими страшно гордиться. А сейчас, во
избежание разговоров, пожалуйста, не надо, - просила я.
В конце концов он послушался меня, но все же сказал с упреком:
- Вы пожалеете и очень пожалеете, что отказались от такого подарка.
Да, он оказался прав - я жалею и очень жалею, что "Заблудившийся трамвай" - мое
самое любимое стихотворение Гумилева, - не посвящено мне.
Все же я с удовольствием вспоминаю, что я была первой услышавшей его.
Было это весной 1921 года. Я зашла за Гумилевым в 11 часов утра, чтобы идти вместе с
ним в Дом Искусства.
Он сам открыл мне дверь кухни и неестественно обрадовался моему приходу. Он
находился в каком-то необычайно возбужденном состоянии. Даже его глаза, обыкновенно
сонные и тусклые, странно блестели, будто у него жар.
- Нет, мы никуда не пойдем, - сразу заявил он. - Я недавно вернулся домой и страшно
устал. Я всю ночь играл в карты и много выиграл. Мы останемся здесь и будем пить чай.
Я поздравила его с выигрышем, но он махнул на меня рукой.
- Чушь! Поздравить вы меня можете, но совсем не с выигрышем. Ведь мне в картах, на
войне и в любви всегда везет.
Разве всегда?.. спросила я себя.
А он уже продолжал:
- Поздравить вы меня можете с совершенно необычайными стихами, которые я сочинил
возвращаясь домой. И так неожиданно, - он задумался на мгновение - я и сейчас не
понимаю, как это произошло. Я шел по мосту через Неву, - заря и никого кругом. Пусто.
Только вороны каркают. И вдруг мимо меня, совсем близко пролетел трамвай. Искры трамвая,
как огненная дорожка на розовой заре. Я остановился. Меня что-то вдруг пронзило, осенило.
Ветер подул мне в лицо и я как-будто что-то вспомнил, что была давно и в то же время как
будто увидел то, что будет потом. Но все так смутно и томительно. Я оглянулся, не понимая где
я и что со мной. Я постоял на мосту, держась за перила, потом медленно двинулся дальше,
домой. И тут-то и случилось. Я сразу нашел первую строфу, как будто получил ее готовой, а не
сам сочинил. Слушайте:
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лир, и дальние громы
Передо мной летел трамвай.
Я продолжал идти. Я продолжал произносить строчку за строчкой, будто читаю чужое
стихотворение. Все, все до конца. Садитесь! Садитесь и слушайте!
Я сажусь тут же в кухне на стол, а он, стоя передо мной, взволнованно читает:
Как я вскочил на его подножку
Было загадкой для меня.
Это совсем не похоже на прежние его стихи. Это что-то совсем новое, еще небывалое. Я
поражена, но он и сам поражен не меньше меня.
Когда он кончил читать, у него дрожали руки и он, протянув их вперед, с удивлением
смотрел на них.
- Оттого, должно быть, что я не спал всю ночь, пил, играл в карты, - я ведь очень
азартный - и предельно устал, оттого, должно быть, такое сумасшедшее вдохновение. Я все
еще не могу придти в себя. У меня голова кружится. Я полежу на диване в кабинете, а вы
постарайтесь вскипятить чай. Сумеете?..
- Это ведь почти чудо - говорил Гумилев, и я согласна с ним. Все пятнадцать строф
сочинены в одно утро, без изменений и поправок.
Все же одну строфу он переделал. В первом варианте он читал:
Знаю, томясь смертельной тоскою
Ты повторяла: Вернись, вернись!
Я же с напудренною косою
Шел представляться Императрикс,
вместо:
Как ты стонала в своей светлице...
и т.д.
Машенька в то первое утро называлась Катенькой. Катенька превратилась в Машеньку
только через несколько дней, в честь Капитанской дочки, из любви к Пушкину.
Догадка Маковского, что "Машенька" - воспоминание о рано умершей двоюродной
сестре Гумилева, Маше Кузмин-Караваевой неправильна, как и большинство таких догадок...
Сам Гумилев очень ценил "Трамвай".
- Не только поднялся вверх по лестнице, - говорил он, - но даже сразу через семь
ступенек перемахнул.
- Почему семь? - удивилась я.
- Ну, вам-то следует знать почему. Ведь и у вас в "Толченом стекле" семь гробов, семь
ворон, семь раз прокаркал поп. Семь - число магическое, и мой "Трамвай" магическое
стихотворение.
Он улыбался и я не знала, шутит ли он или говорит серьезно.
"У цыган" было написано им дней через десять.
- Я все еще нахожусь под влиянием "Заблудившегося трамвая" - говорил он. -
"Цыгане" одной семьи с ним. Но они, я сам знаю, гораздо слабее. Надеюсь все же, что мне
удастся перемахнуть еще через семь ступенек. Конечно, не сегодня и не завтра, а через полгода
или год - ведь "великое рождается не часто".
Через полгода...
Кстати, о неправильных догадках. Тот же С. Маковский называл стихотворение Гумилева
Дева-птица "запутанной криптограммой в романтически-метерлинкском стиле" и считал его
чуть ли не центральным в поэзии Гумилева - тогда, как это стихотворение, действительно,
стоит особняком в творчестве Гумилева, но совсем по другой причине.
"Дева-птица" - единственное стихотворение Гумилева, написанное... по рифмовнику.
Гумилев, неизвестно где, раздобыл этот рифмовник - старый, затрепанный, в голубой
бумажной обложке и со смехом читал его мне.
- Отличное пособие. Я им непременно как-нибудь воспользуюсь и вам советую.
Я выразила сомнение в том, что он им воспользуется.
- Не верите? Хотите пари держать, что я напишу стихи по этому рифмовнику? Ведь
И в мокром асфальте поэт
Захочет, так счастье находит,
а не то, что стихи в рифмовнике.
Через несколько дней он торжествуя прочел мне "Деву-птицу".
- Вот видите, я сказал, что напишу и написал! Вслушайтесь в качающийся, необычайный
ритм. А началось с рифм: - младенец - пленниц, прохладой - стадо, коровы -
тростниковой, я от них оттолкнулся и стал плести кружево, пользуясь все новыми готовыми
рифмами - высокий - щеки, нагретой - брасл
...Закладка в соц.сетях
