Жанр: Мемуары
На берегах невы
...еты, рифмоидом жальче - мальчик и так
далее, а потом привел все в порядок, кое-что кое-где подчистил и получилось совсем хорошо. И
даже глубокомысленно.
Нет, по-моему совсем не хорошо. Мне эта "Дева-птица" совсем не понравилась, в
особенности
Никому не нужны мои губы
И бледные, длинные щеки,
первого варианта.
Мы с Георгием Ивановым, Мандельштамом и Оцупом дружно осудили зту "Деву-птицу",
будто сошедшую, по выражению Георгия Иванова, с картины Самокиш-Судковской. И даже
посмеялись над ней - конечно, не в присутствии Гумилева, а за его спиной.
Но, когда на следующем собрании Цеха, Гумилев огласил свою "Деву-птицу", никто не
только не осудил ее, а все покривили душой и превознесли ее.
Было это так: На собраниях Цеха, происходивших в Доме Искусств, пили чай с
пирожными-эклерами - ведь НЭП уже начался.
Каждому члену Цеха полагалось по эклеру. Георгия Адамовича не было и решили его
оставшимся эклером наградить автора лучшего прочитанного стихотворения.
В тот вечер Мандельштам читал: Я слово позабыл, что я хотел сказать.
Георгий Иванов: "Легкий месяц блеснет".
Я - Балладу об Извощике, Нельдихен - о двух с половино-аршинной кукле, остальные
- уже не помню что и о чем.
Голосование производилось поднятием рук.
И вот все руки, как по команде, поднялись за "Деву-птицу".
Все - за исключением одного Лозинского, голосовавшего за моего "Извощика".
Вряд ли Лозинскому больше нравился мой "Извощик", чем мандельштамовское "Я слово
позабыл" или "Легкий ветер вздохнет" Георгия Иванова, - вкус у него был безукоризненный.
Лозинскому просто очень хотелось, чтобы пирожное досталось мне, единственной женщине в
Цехе Поэтов.
К стыду моему и я не задумываясь подняла руку за Деву-птицу - так велик был престиж
и власть громовержца-самодержца Зевса-Гумилева.
Никто из цеховцев при нем не мог даже
...сметь
Свое суждение иметь.
Гумилеву, впрочем, и в голову не пришло, что мы все занимаемся "подхалимажем". Наше
голосование его ничуть не удивило, он принял эклер - как заслуженную награду. И съел его.
Я привела этот забавный случай с эклером, как пример взаимоотношений между
Гумилевым и нами всеми.
Н. Оцуп старался, после смерти Гумилева, создать миф о своей дружбе с Гумилевым.
Никакой особенной дружбы между ними не только не существовало, но Гумилев, в последний
год своей жизни, стал относиться к Оцупу очень сдержанно. Он не мог ему простить его
участия в первоначальном Союзе Поэтов, возглавляемом Блоком и враждебном Гумилеву.
Оцуп, несмотря на его утверждение, никакой роли в восстановлении 2-го Цеха не играл и
был таким же рядовым членом его, как Рождественский, Нельдихен, я и остальные
новоизбранные члены Цеха.
Я не стала бы касаться этого неприятного вопроса (с Оцупом я до самой его смерти была в
наилучших отношениях) если бы неправильные сведения о Гумилеве, автором которых
является покойный Н. Оцуп, не начали проникать в печать - в Собрании Сочинений Н.
Гумилева, редактированных Г. Струве и Б. Филипповым немало ссылок на Оцупа, дающих
совершенно ложное понятие о Гумилеве и о его последних днях.
Вот, например, комментарий к экспромту Гумилева - кстати самим Гумилевым
читавшийся так:
Не Царское Село - к несчастью,
А Детское Село - ей-ей!
Не лучше ль быть под царской властью,
Чем стать забавой злых детей?
а не как напечатано в "Собрании сочинений":
Что ж лучше: быть царей под властью
Иль быть забавой злых детей?
Привожу примечание № 394, стр. 334 из "Собрания сочинений" Н. Гумилева, т. II:
"По словам покойного Н.А. Оцупа, это - последний написанный Гумилевым экспромт.
Вот что писал Оцуп, вспоминая о последних днях жизни Гумилева: "Мы встречались каждый
день и ездили вместе в бывшее Царское, тогда уже Детское Село - Гумилев читать лекции в
Институте Живого Слова, я проведать мать. С ней и Гумилев подружился. Ей написал он свой
последний экспромт (о Царском Селе)..."
Оцуп ошибается - экспромт этот был сочинен Гумилевым не летом 21-го, а летом 19-го
года.
В 19-ом году Гумилев действительно часто ездил в Царское и даже перевез с помощью
своих слушателей-красноармейцев всю свою многотомную библиотеку из своего
Царскосельского дома на квартиру на Преображенской улице № 5, куда он переехал из
квартиры Маковского в начале 19-го года.
Оцуп пишет, что летом 21 года Гумилев каждый день ездил в Царское Село читать лекции
в Живом Слове - и дальше о дружбе Гумилева с его матерью.
В 19-ом году Гумилев действительно часто обедал у Оцупа в Царском. Брат Оцупа
служил в Шведском Красном Кресте и Оцупы продолжали жить "по буржуйски", принимая
поэтов, уже начавших подголадывать.
"Живое Слово" выезжало летом на дачу в Царское не в 21-ом, а в 19 году. Но Гумилев там
лекций не читал. Живое Слово обосновалось в Царском на летний отдых и никаких занятий -
кроме ритмической гимнастики, танцев и музыки - в нем не происходило. С конца 20 года
Гумилев прекратил чтение лекции в Живом Слове за отсутствием слушателей.
Гумилев посетил однажды вместе со мной Живословцев в августе 19-го года на их летней
даче. В тот же день он повел меня в свой Царскосельский дом, все в нем мне показывал и
подробно рассказывал обо всем происходившем там.
Я и сейчас помню обстановку всех комнат нижнего этажа.
В то время жена М.Л. Лозинского жила в верхнем этаже его дома вместе с маленьким
сыном и дочкой.
В 21 году дом Гумилева был уже давно занят не то под Детский Приют, не то каким-то
учреждением и Гумилев в Царское не ездил.
Оцуп здесь явно путает даты. К тому же и мать Оцупа в 21-ом году уже жила не в
Царском Селе, а в Берлине.
Восстанавливая экспромт Гумилева о Царском Селе, я вспомнила еще один его экспромт,
относящийся к тому же 19-му году, обращенный к тогдашним большевизанствующим поэтам:
Мне муза наша с детских лет знакома,
В хитоне белом, с лирою в руке.
А ваша муза в красном колпаке,
Как проститутка из Отделнаркома.
Чтобы понять этот экспромт надо знать, что арестованные проститутки содержались не в
тюрьмах, а для исправления отбывали срок наказания в каком-то государственном учреждении,
заменяя уборщиц. Красные колпаки на их головах напоминали им и остальным гражданам о их
недавней позорной профессии.
Гумилев, рассказывая о проститутках в красных колпаках, недоумевающе разводил
руками.
- А казалось бы красный фригийский колпак для большевиков самое святая святых!
О причине гибели Гумилева существует много догадок, но в сущности мало что известно
достоверно.
На вопрос: был ли Гумилев в заговоре или он стал жертвой ни на чем не основанного
доноса, отвечаю уверенно: Гумилев бесспорно участвовал в заговоре.
Да, я знала об участии Гумилева в заговоре. Но я не знала, что это был заговор профессора
Таганцева, - ни имени Таганцева, ни вообще каких-либо имен участников заговора он мне
никогда не называл.
Об его участии в заговоре я узнала совершенно случайно.
Вышло это так:
В конце апреля я сидела в кабинете Гумилева перед его письменным столом, а он, удобно
расположившись на зеленом клеенчатом диване, водворенном по случаю окончания зимы из
прихожей обратно в кабинет, читал мне, переплетенные в красный сафьян "Maximes"
Вовенарга.
- Насколько они глубже и умнее, чем "Maximes" Ларошфуко. Это настоящая школа
оптимизма, настоящая философия счастья, они помогают жить, - убежденно говорил он. - А
вот пойдите, о маркизе Вовенарге у нас мало кто даже слышал, зато Ларошфуко все знают
наизусть. Слушайте и постарайтесь запомнить: "Une vie sans passions ressemble a la mort". До
чего верно!
Я, как я это часто делала слушая то, что меня не особенно интересовало, слегка вдвигала и
выдвигала ящик его письменного стола. Я совершенно не умела сидеть спокойно и слушать,
сложа руки.
Не рассчитав движения, я вдруг совсем выдвинула ящик и громко ахнула. Он был туго
набит пачками кредиток.
- Николай Степанович, какой вы богатый! Откуда у вас столько денег? - крикнула я,
перебивая чтение.
Гумилев вскочил с дивана, шагнул ко мне и с треском задвинул ящик, чуть не прищемив
мне пальцы.
Он стоял передо мной бледный, сжав челюсти, с таким странным выражением лица, что я
растерялась. Боже, что я наделала!
- Простите, - забормотала я, - я нечаянно... Я не хотела... Не сердитесь...
Он как будто не слышал меня, а я все продолжала растерянно извиняться.
- Перестаньте, - он положил мне руку на плечо. - Вы ни в чем не виноваты. Виноват я,
что не запер ящик на ключ. Ведь мне известна ваша манера вечно все трогать. - Он помолчал
немного и продолжал, уже овладев собой. - Конечно, неприятно, но ничего непоправимого не
произошло. Я в вас уверен. Я вам вполне доверяю... Так вот...
И он, взяв с меня клятву молчать, рассказал мне, что участвует в заговоре. Это не его
деньги, а деньги для спасения России. Он стоит во главе ячейки и раздает их членам своей
ячейки.
Я слушала его, впервые понимая, что это не игра, а правда. Я так испугалась, что даже вся
похолодела.
- Боже мой, ведь это безумно опасно!
Но он спокойно покачал головой.
- И совсем уж не так опасно. Меня вряд ли посмеют тронуть. Я слишком известен. И я
ведь очень осторожен.
Но я все повторяла, не помня себя от страха:
- Нет, это безумно опасно. Как бы вы ни были известны и осторожны, безумно опасно!
Он пожал плечами.
- Даже если вы правы и это безумно опасно, обратного пути нет. Я должен исполнить
свой долг.
Я стала его умолять уйти из заговора, бросить все. Слезы текли по моему лицу, но я не
вытирала их.
- Подумайте о Левушке, о Леночке, об Ане, о вашей матери. О всех, кто вас любит, кому
вы необходимы. Что будет с ними, если... Ради Христа, Николай Степанович!..
Он перебил меня. - Перестаньте говорить жалкие слова. Неужели вы воображаете, что
можете переубедить меня? Мало же вы меня знаете. Я вас считал умнее. - Он уже снова
смеялся. - Забудьте все, что я вам сказал и никогда ни о чем таком больше не спрашивайте.
Поняли?
Я киваю.
- И клянетесь?
- Клянусь.
Он с облегчением вздыхает.
- Ну, тогда все в порядке. Я ничего вам не говорил. Вы ничего не знаете. Помните -
ровно ничего. Ни-че-го! А теперь успокойтесь и вытрите глаза. Я вам сейчас чистый носовой
платок из комода достану.
И все же, с этого дня я знала, что Гумилев действительно участвует в каком-то заговоре, а
не играет в заговорщиков.
Да, я знала. Но это было какое-то "абстрактное знание", лишь слегка скользнувшее по
моему сознанию, не вошедшее в него, не связанное с реальностью.
Оттого ли, что Гумилев больше никогда не напоминал мне о "том" разговоре, будто его
действительно не было, или оттого, что я в те дни уже начала понемногу отдаляться от него и
чувствовать себя слегка вне его жизни и всего, что происходит в ней, - ведь я только что стала
невестой Георгия Иванова, и Гумилев, не сочувствовавший этому браку, всячески старался
отговорить меня от него, но хоть это и странно, я действительно, по своему невероятному
тогдашнему легкомыслию, совсем не думала об опасности, грозящей Гумилеву.
Гумилев вернулся в Петербург в июле 1921 года в Дом Искусства, куда он переехал с
женой, еще до своего Черноморского путешествия.
Гумилев всегда отличался огромной работоспособностью и активностью (хотя и считал
себя ленивым), а теперь, отдохнув и освежившись за время плаванья, просто разрывался от
энергии и желания действовать.
Он только что учредил: "Дом Поэтов", помещавшийся в Доме Мурузи на Литейном. В
том самом доме Мурузи, где когда-то находилась "Литературная Студия", с которой и начался,
по его определению - весь Новый Завет.
- Вы только вспомните, кем вы были, когда впервые переступили этот священный
порог, - насмешливо говорит он мне. - Вот уж правда, как будто о вас: "Кем ты был и кем
стал". А ведь только два года прошло. Просто поверить трудно. И все благодаря мне, не
вздумайте спорить.
Да. Я не спорю. Я сознаю, что я ему многим - если не всем - обязана.
- Без вас, Николай Степанович, я бы никогда в жизни...
Но он не дает мне докончить.
- Предположим даже, что вы мне благодарны, говорит он, - меняя шуточный тон на
серьезный - Пусть так. И все-таки вы скоро отречетесь от меня, как, впрочем, и остальные. Вы
и сейчас уже отреклись от меня и только притворяетесь, чтобы не обидеть меня. Но я ведь
чувствую, я знаю!
- Неправда, - быстро говорю я. - Я никогда, никогда не отрекусь от вас.
Но я не успеваю объяснить ему почему я всегда буду ему верна - к нам подходят
Лозинский и Адамович и разговор становится общим.
Здесь в сутолоке Дома Поэтов "выяснять отношения" трудно, да, к тому же, сам Гумилев
учил меня никогда не "объясняться".
"Дом Поэтов" своего рода клуб, почти ежевечерне переполняемый публикой.
Гумилев нашел необходимого капиталиста - некоего Кельсона. Гумилев уговорил своего
брата Димитрия, юриста по образованию - стать юрисконсультом Дома Поэтов и даже...
кассиром. Гумилев всем заведует и все устраивает сам. Он душа, сердце и ум "Дома Поэтов".
Он занимается им со страстью и гордится им.
В "Доме Поэтов" очень весело. Судя по аплодисментам и смеху посетителей, им,
действительно, очень весело, но нам, участникам и устроителям еще гораздо веселее, чем им.
Мы с Гумилевым по-прежнему продолжаем ежедневно видеться, но всегда на людях - в
Доме Искусств, в Доме Поэтов, в Доме Литераторов, куда он теперь, ведь он далеко живет,
редко показывается.
Никаких "задушевных" разговоров с глазу на глаз мы больше уже не ведем. Хотя и он
успел сообщить мне, что снова влюблен, счастливо влюблен, - с чем я его и поздравила. Все
же, он снова и снова уговаривал меня не выходить замуж за Георгия Иванова. - Но все это
происходи-ло как-то вскользь, мимоходом, случайно. - я была слишком занята своей личной
жизнью.
Гумилев мечтал создать из "Дома Поэтов" что-то совершенно небывалое.
Кроме чтения стихов предлагается еще и "сценическое действо", сочиненное и
разыгранное поэтами.
- Я чувствую, что во мне просыпается настоящий Лопе де Вега и что я напишу сотни
пьес, - говорит он смеясь. - Они будут ставиться у нас, как в Испании 17 века, грандиозно и
роскошно, со всяческими техническими усовершенствованиями и музыкальным
аккомпани-ментом.
Пока же представления скорее походят на веселый балаган.
Гумилев, большой поклонник и почитатель д'Аннунцио, решил достойно почтить его на
сцене "Дома Поэтов".
Сюжетом для одного из первых спектаклей послужило взятие Фиуме.
Несмотря на то, что в "Доме Поэтов" еще отсутствовали "технические
усовершенствова-ния", сражения на воде и суше происходили в невероятном грохоте и треске
"орудий".
Гумилев, конечно, играл главную роль - самого д'Аннунцио и был довольно удачно
загримирован по его портрету.
Мне поручили "символическое воплощение победы", что было нетрудно.
Мне полагалось только носиться по полю сражения с распущенными волосами и
лавровым венком в протянутой руке, а в сцене апофеоза возложить лавровый венок на чело
д'Аннунцио - "увенчать его славой".
Все шло благополучно, но, когда я, стоя за спиной сидящего на табурете д'Аннунцио,
торжественно возложила венок на его голову, венок сразу соскользнул на его глаза и нос. Мне
пришлось снять его и держать его над его головой в вытянутой руке.
Гимилев не изменил своей величественной позы и сохраняя невозмутимоое спокойствие
"даже бровью не повел".
Уже за кулисами он, указывал широким жестом на себя и на меня, и произнес с
трагикомическим пафосом:
- Венчанный и развенчанный победой.
Нет, не д'Аннунцио, а Гумилев!..
и только тогда присоединился к неудержимому хохоту всех участников "Взятия Фиуме".
В начале лета 1921 года Гумилев переехал с Преображенской в Дом Искусств вместе с
вернувшейся к нему из Бежецка Аней. Леночка, двухлетняя дочка Гумилева и Аня, была
помещена в Детдом, управляемый женой Лозинского.
Я зашла к Гумилеву накануне его переезда. Меня впустила Аня. Ее хорошенькое личико
сияло. Наконец-то исполнилась ее мечта, она вырвалась из опостылевшего ей Бежецка, она
снова в Петербурге и - "подумайте как чудесно! Мы будем жить в Доме Искусства, где мне
даже хозяйством заниматься не надо и всегда с утра до вечера можно встретить столько
знакомых и все знаменитости. Это просто рай, мне все еще не верится!" - и блеснув на меня
своими прелестными темными глазами, она, вся извернувшись, звонко кричит:
- Коля, Коля, Коля, к тебе твоя ученица!
Я застаю Гумилева за странным занятием. Он стоит перед высокой книжной полкой, берет
книгу за книгой и перелистав ее кладет на стул, на стол или просто на пол.
- Неужели вы собираетесь брать все эти книги с собой? - спрашиваю я.
Он трясет головой.
- И не подумаю. Я ищу документ. Очень важный документ. Я заложил его в одну из книг
и забыл в какую. Вот я и ищу. Помогите мне.
Я тоже начинаю перелистывать и вытряхивать книги. Мы добросовестно и безрезультатно
опустошаем полку.
- Проклятая память, - ворчит Гумилев. - Недаром я писал: Память, ты слабее год от
года!
Мне надоело искать и я спрашиваю:
- А это важный документ?
Он кивает.
- И даже очень. Черновик кронштадтской прокламации. Оставлять его в пустой квартире
никак не годится!
Черновик прокламации?? Я вспоминаю о заговоре. Да, он прав. Необходимо найти его. И
я продолжаю искать с удвоенной энергией.
- А вы уверены - спрашиваю я снова, безрезультатно просмотрев еще несколько
десятков книг - вы уверены, что действительно положили его в книгу?
Он раздраженно морщится.
- В том то и дело, что совсем не уверен. Не то сунул в книгу, не то сжег, не то бросил в
корзину для бумаг. Я с утра тружусь, как каторжник, - все ищу проклятый черновик. Ко мне
заходил Жоржик Иванов и тоже искал. Кстати, он просил передать вам, что будет ждать вас в
Доме Литераторов с двух часов.
С двух часов? А теперь скоро четыре и значит он стоит уже два часа на улице, поджидая
меня. Он всегда ждет меня перед входом в Дом Литераторов, а вдруг я - зная, что опоздала, -
не зайду туда, а пройду мимо.
Гумилев оборачивается ко мне.
- Вам, конечно, хочется бежать? Ну и бегите. Все равно мне не найти проклятого
черновика. Верно я его сжег. И ведь никто здесь не поселится. Ключ от квартиры останется у
меня. Я смогу приходить сюда когда хочу, - уже улыбаясь, он оглядывается на дверь - смогу
назначать здесь любовные свидания. Очень удобно - pied-a-terre, совсем как в Париже.
Он начинает ставить книги обратно, а я торопливо надеваю свою широкополую шляпу и
прячу под нее бант.
- До свидания, Николай Степанович.
- Не говорите никому о черновике, - доносится до меня его голос и я кивнув наскоро
Ане, готовящей что-то в кухне на примусе, выбегаю на лестницу.
После ареста Гумилева, при обыске на Преображенской, 5, чекисты искали более умело и
тщательно, и нашли черновик.
В списке предъявленных Гумилеву обвинений значилось: принимал деятельное участие в
составлении контрреволюционной прокламации.
Моя последняя встреча с Гумилевым.
Та последняя встреча, неожиданно открывающая глаза вспоминающего на многое, чего он
не только не видел, но о чем даже не подозревал, освещающая "нездешним светом" того, с кем
происходит она, эта последняя, роковая, незабываемая встреча, звучащая последним, траурным
аккордом, ставящая последнюю необходимую точку, после которой уже ничего добавить
нельзя.
Такой последней роковой встречи, редко происходящей в действительной жизни, но
совершенно неизбежной в разукрашенных фантазией воспоминаниях, у меня с Гумилевым не
было.
Не было ни "нездешнего света", ни траурного аккорда, ни необходимой последней точки.
Ведь в жизни чаще всего, как у Кузмина в "Картонном Домике". Судьбой не точка
ставится в конце, А клякса.
Мы теперь жили далеко друг от друга и уже вместе не возвращались домой.
Все же Гумилев был по-прежнему откровенен со мною.
Так, я узнала от него что его роман развивается очень удачно.
- Я чувствую, что вступил в самую удачную полосу моей жизни, - говорил он. -
Обыкновенно, я, когда влюблен, схожу с ума, мучаюсь, терзаюсь, не сплю по ночам, а сейчас я
весел и спокоен. И далее терпеливо ожидаю "заветный час свиданья". Свидание состоится в
пятницу, 5-го августа, на Преображенской пять и, надеюсь, пройдет "на пять".
Я поздравила его и смеясь спросила:
- Раз вы так счастливо влюблены вы, надеюсь, не будете больше уговаривать меня не
выходить замуж?
Но он покачал головой.
- Еще как буду! Влюбляйтесь сколько хотите, но замуж выходить за Георгия Иванова не
смейте!
- А оставайтесь навсегда ученицей Гумилева! - прибавила я. - У вас пренесносный
характер, Николай Степанович. Удивляюсь, как я могла так долго терпеть - и я смеясь сделала
ему глубокий реверанс.
- Как это прикажете понимать?
Вежливое: Вот хомут вам и дуга, Я вам больше не слуга, то есть больше не ученица? -
спросил он тоже смеясь. - Так что ли?
Разговор этот происходил 2 августа 1921 года в столовой Дома Искусства, куда я зашла на
минутку по дороге в Летний Сад, где меня ждал Георгий Иванов.
Взглянув на часы я вдруг вспомнила, что он уже давно ждет и не отвечая на вопрос
Гумилева, торопливо попрощалась с ним.
- До свидания, Николай Степанович, всего вам наилучшего.
Он проводил меня до внутренней винтовой лестницы.
Я сбежала по ступенькам, обернулась и взглянула наверх.
Он стоял перегнувшись через перила и улыбаясь смотрел на меня.
- Кланяйтесь Жоржику и будьте счастливы! До свидания! - сказал он, и помахал мне
рукой на прощанье.
Гумилева арестовали в среду 3-го августа.
В тот вечер, проходя мимо Дома Искусств, Георгий Иванов предложил мне зайти к
Гумилеву.
Но я торопилась домой, был уже десятый час.
У подъезда Дома Искусств ждал автомобиль. Но это нас не удивило.
НЭП уже успел пышно расцвести и автомобиль у подъезда не наводил больше ужаса.
Если бы мы в тот вечер поднялись к Гумилеву то, конечно, тоже попали бы в засаду, как в
нее попали многие обитатели Дома, желавшие навестить Гумилева, в том числе и Лозинский.
Впрочем, всех их, продержав сутки на Гороховой 2, выпустили, убедившись в их полной
непричастности к заговору.
В. Ходасевич ошибался, описывая свою эффектную "встречу - точку" с Гумилевым.
Возможно, что эта встреча была именно такой, но только она никак не могла произойти
3-го августа и Ходасевич никак не мог в ту ночь "поздно засидеться у Гумилева". Когда
Гумилев вернулся к себе, там его уже ждали приехавшие за ним чекисты.
Все описанное Ходасевичем, по всей вероятности, происходило 1-го или 2-го августа.
О том, как Гумилев вел себя в тюрьме и как погиб, мне доподлинно ничего не известно.
Письмо, присланное им из тюрьмы жене с просьбой прислать табаку и Платона и с
уверениями, что беспокоиться нечего, "я играю в шахматы" - приводилось много раз.
Остальное - все только слухи.
По этим слухам Гумилева допрашивал Якобсон - очень тонкий, умный следователь. Он,
якобы, сумел очаровать Гумилева, или во всяком случае, внушить ему уважение к своим
знаниям и доверие к себе. К тому же, что не могло не льстить Гумилеву, Якобсон прикинулся, а
может быть и действительно был - пламенным поклонником Гумилева и читал ему его стихи
наизусть.
По слухам Гумилев во время долгих бесед с ним не только не скрывал своих
монархических взглядов, но даже сильно преувеличивал их. Так он якобы с восторгом
вспоминал о своем пребывании в лазарете Александры Федоровны в Царском. Гумилев
действительно находился там на излечении после контузии и уверял, что он был влюблен в
Великую Княжну Татьяну, ухаживавшую за ним.
О том, что Великие Княжны прелестны, особенно Татьяна Николаевна, он говорил и мне,
но о своей влюбленности никогда не упоминал.
На вопрос о том, был ли виновником гибели Гумилева какой-то провокатор, я ответить не
берусь.
Не исключена возможность, что провокатор действительно существовал.
Но, во всяком случае, Георгий Иванов и Ходасевич говорят не об одном и том же лице.
Предположение Ходасевича настолько фантастично, что на нем даже останавливаться не стоит.
Георгий Иванов говорит о молодом человеке хорошо известном мне, но я не уверена, что
Георгий Иванов не ошибается. Никаких неопровержимых данных в том, что этот молодой
человек действительно предал Гумилева, ни у Георгия Иванова, ни у меня не было. И поэтому я
не считаю возможным возводить на него такое чудовищное обвинение.
О причине гибели Гумилева ходили еще и другие разнообразные слухи, но так как они все
не поддаются проверке и ничего не уясняют, то я их и приводить не хочу.
Смерть Блока. Его похороны.
Арест Гумилева. Неудачные попытки его спасти. Даже заступничество Горького ни к
чему не привело. Расстрел Гумилева.
Нет, я ничего не могу рассказать о том, что я тогда пережила.
У французов существует выражение douleur sacree - священная боль.
О ней лучше всего молчать.
И ведь уже столько раз описывали смерть и похороны Блока.
И столько было рассказов "очевидцев" о том, как умирал Гумилев...
... И нет на его могиле
Ни холма, ни креста, ничего.
Но любимые им серафимы
За его прилетели душой,
И звезды в небе пели:
- Слава тебе герой!..
То, что Анастасия Николаевна бросилась с Тучкова моста в Неву, выяснилось лишь
весной 22-го года. После ледохода ее труп прибило к берегу. Тогда же обнаружился и
очевидец-свидетель - какой-то матрос видел, как пожилая гражданка "из бывших барынь,
наверно", без шляпы, в черной разлетайке вбежала на Тучков мост и остановилась. Шел дождь.
Торопиться, бежать естественно, а останавливаться и смотреть через перила в воду - и чего в
ней увидишь? - странно. Он уже хотел подойти к ней, спросить, не потеряла ли она
что-нибудь, как вдруг она перегнулась и бросилась в воду. Он подбежал. Но ее уже не увидел.
Только круги по воде. Потонула, что тут поделаешь? Ведь не сигать же за ней в Неву?
Неизвестно, сообщил ли он властям о происшествии. Во всяком случае, Сологуб о том,
что какая-то "из барынь" утопилась, ничего не знал. Все его поиски не дали результатов.
Впрочем, мало ли женщин бесследно исчезало в те дни? Милиция этим не интересовалась.
Ничего контрреволюционного в таких исчезновениях не усматривалось.
Анастасия Николаевна ушла, когда Сологуба не было дома. На вопр
...Закладка в соц.сетях
