Жанр: Лирика
Новеллы
...ый Ванька незаметно для себя превратился в Ваньку красноречивого.
Он беспрестанно вспоминал Фрязино, Москву, углы и проулки, метро и
электрички, рассказывал о своем детстве, о брате-близнеце, о детях и об
Ирэне. Старик Гидеон, улыбаясь, что-то нашептывал Дику, а тот, умильно
кривя губы, кивал головой и просил дальше не переводить.
- Не надо, не надо, - мягко протестовал он, и его смуглое лицо теплело.
- Я все понимаю. Он опять рассказывает нам про море...
Иногда они в чисто русском смысле соображали на троих. Соображал в
основном, конечно, Ванька, но удовольствие в равной степени распределялось
между всеми участниками междусобойчика. Это были маленькие семейные
праздники. Из ближайшей лавки Ванька приносил водку. Они выпивали. Дик с
Гидеоном по рюмочке, Ванька - пять. Закусывали солеными сухариками. А
затем приступали к таинству - слушали по кругу старую морскую раковину
Гидеона.
Ванька стал приходить домой поздно. Это обстоятельство, как ни странно,
особенно радовало его недалекую жену. Ирэна считала сверхурочную работу
чем-то вроде основного направления абсорбции. В ее ограниченном
сознании Ванькины переработки ассоциировались с прохождением гиюра. "Мой
благоверный совсем объевреился! - с гордым удовлетворением говорила она
соседкам. - Работает с утра до вечера..."
Полгода эта странная команда провела в лучших олимпийских традициях.
Для каждого из них главным была не победа, а участие. В этой компании
никто никого ни в чем не убеждал. Все трое были убеждены, каждый в своем,
еще до того, как встретились. А то, что их убеждения чудесным образом
совпали, казалось им совершенно естественным. Во всяком случае, так
казалось Ваньке и Дику. Старику Гидеону в этом смысле было несколько
сложнее. Он был слишком умудрен жизнью и, пожалуй, больше притворялся.
Но даже если и так, то делал он это с неподражаемым искусством. Он хохотал,
хлопал в ладоши, пускался в бесконечные разглагольствования - в общем,
забавился вовсю. Впрочем, душа его была светла. А в светлой душе
всегда находится свободное местечко для вдохновения и восторга собеседников.
Так они и летали по волнам воображаемого моря, от вечера к вечеру, от
беседы к беседе все больше погружаясь в состояние какого-то сладкого
единения, детской влюбленности друг в друга.
Но и этой лодке суждено было попасть в бурю и разбиться в щепки. Гром
грянул, как водится, среди совершенно ясного неба. Однажды утром, прикатив
на своем велосипеде на работу, Ванька застал во втором подъезде тревожную
суету. У крыльца стоял темно-синий "Форд-транзит". Два санитара,
дежуривших в ночную, подкладывали под открытые пружинные двери кирпичи.
Для Ваньки все эти действия были достаточно привычными - в доме инвалидов
умирали часто. Но на этот раз он ощутил неприятный холодок в груди.
- Кто? - спросил Ванька белобрысого громилу Эдика - одного из ночных
санитаров.
- Доходяга из пятьдесят шестого, - ответил тот. - Давай, приступай! А
я пошел домой...
Всю глубину этой утраты Ванька осознал только тогда, когда поднялся
на второй этаж, в двадцать первый номер.
- Я все знаю, - сказал Дик. И Ванька впервые прекрасно понял слова на
чужом языке. - Ночью у него остановилось сердце... Такое сердце...
Дик плакал беззвучно. Слезы текли по его смуглым щекам и капали на
рубашку. Его лицо не выражало ни горя, ни печали. Оно было хмурым.
- У меня к тебе две просьбы, - сказал Дик тихим голосом. - Съезди на
похороны, и когда все уйдут, положи на его могилу вот это... - он повернул
свою коляску и указал правой рукой на раковину, лежащую на столе. -
А вторую просьбу я выскажу, когда ты вернешься.
Ванька спустился вниз, напросился сопровождать тело старика Гидеона в
"Хеврат кадиша", пока тело обмывали и готовили к погребению, он успел
сходить в магазин и купить все, что считал необходимым. Затем он поехал
на кладбище, где оказался единственным "родственником усопшего". Дождавшись,
пока два бородатых черношляпых могильщика закопают покойника,
Ванька вручил им обоим по двадцать шекелей и отправил восвояси. Затем он
устроился возле свежего глиняного холмика среди густого столпотворения
старых гранитных и мраморных плит, напоминавших прогнившие зубы кашалота,
достал из целлофанового пакета раковину, бутылку водки, полбуханки
темного хлеба и бумажный стакан, разместил все это у своих ног...
Выйдя из ворот кладбища, Ванька повернул на Красноармейскую, прошел
два квартала в сторону железнодорожного депо, пересек узкоколейку и у
деревянного пивного ларька, стоящего под виадуком, столкнулся лицом к
лицу со своим братом Семеном.
- Я сегодня сбегу с математики, - сказал хулиганистый Семка и протянул
Ваньке свой портфель. - Скажи училке, что у меня пузо подвело...
Он подобрал с земли сломанную ветку и стал сдирать густую маслянистую
грязь с подошвы своего видавшего виды ботинка. На улице было буднично и
серо. Массивная черная туча надвигалась на Фрязино со стороны Москвы и
грозила превратить город в сплошной селевой поток. Туча не напоминала
Ваньке ни большую черную птицу, ни большую черную рыбу, ни большой черный
корабль. Она была просто тучей - мутным скоплением больших и черных
климатических перспектив. И ни одно человеческое лицо не привиделось ему
в этом кошмаре, ни одной знакомой черты не обнаружил он в окружающем
пейзаже...
Ванька уходил. На могильном холмике - прямо под деревянной дощечкой с
именем, фамилией и номером участка, где теперь вечно предстояло "забавиться"
старику Гидеону, - лежала морская раковина. Рядом с ней стоял
белый бумажный стаканчик, до краев наполненный водкой и прикрытый сверху
неровно обрезанной темно-коричневой горбушкой.
О второй просьбе Дика Ванька догадался еще на кладбище. И когда она
прозвучала, он не выразил ни удивления, ни протеста. На следующий день,
испросив официальное разрешение у начальства, он водрузил на голову инвалида
соломенную кепку и повез его на море.
Им потребовалось всего полчаса, чтобы добраться до берега. За все
время пути они не произнесли ни слова. Ванька поставил каталку Дика в
тени спасательной будки, взял пластмассовый стул и сел рядом.
Море было спокойным и равнодушным. Необъятное жидкое пространство колыхалось
перед глазами двух великовозрастных сирот - инвалида и санитара,
- как огромная неодушевленная тряпка.
- Достаточно, - сказал Дик по прошествии, может быть, получаса. - Поехали
обратно...
Через неделю Дик исчез из дома инвалидов. Ваньке объяснили, что его
забрали какие-то дальние родственники из Америки и увезли к себе то ли в
Вайоминг, то ли в Айову.
- Они хотели везти его на теплоходе, - сказал вахтер, - но он устроил
скандал. Заявил, что ненавидит море, и потребовал отправить его самолетом.
В общем, они его забрали. Там ему, наверное, будет лучше, чем
здесь... Там все-таки Америка...
Что же касается Ибана Зохова, то он, как рассказывают его местные
знакомые, уволился из дома инвалидов, около двух месяцев проваландался в
Тель-Авиве, а затем бросил семью и уехал на родину. Во Фрязино.
Горе (Greif) - эмоция, сопутствующая скорби.
Чарльз Райкрофт.
Критический словарь психоанализа
Эта история в свое время была хорошо известна.
О ней много писали, ее обсуждали в закусочных и на рынках,
за обеденными столами и на пляжах.
Еще бы! Ни за что ни про что отрезать женщине голову!
Авицур Бар-Нигун.
Правдивые эпизоды из жизни тель-авивского рынка
Пожилой человек по имени Франц Перкат вернулся домой из заграничной
командировки и обнаружил в квартире собственную жену. Согласитесь, что
даже на обыкновенного человека такое обстоятельство может произвести неизгладимое
впечатление. А Перкат был человеком необыкновенным. Он занимался
парапсихологией, являлся членом-корреспондентом трех иностранных
академий, профессором, почетным гражданином Харбурга и председателем
международного комитета по присуждению премий имени Раймонда Луллия.
Кроме того, он был чуть ли не единственным евреем от Любека до Северо-Фризских
островов, что, безусловно, добавляло ситуации исключительности.
Итак, профессор Франц Перкат был поражен. Открыв дверь своего дома и
пройдя в салон, он обнаружил, что его жена Мария сидит в глубоком
вольтеровском кресле возле журнального столика и просматривает двадцать
шестой выпуск научного ежегодника "Психосоматика" за 17 марта 1974 года.
Прелесть ситуации заключалась в том, что, во-первых, профессор Перкат
был заместителем главного редактора этого журнала, а во-вторых, он привез
с собою из Лозанны только что вышедший в свет двадцать четвертый выпуск
ежегодника.
Профессор взглянул на календарь, висящий на стене, затем щелкнул
крышкой своих механических часов (подарок коллеги Ольбрехта Голлена из
Берна) и удостоверился в том, что на дворе проистекает апрель 1972 года.
Ни больше, ни меньше. Весьма интересная деталь: с обложки журнала, который
листала Мария, на профессора Франца Перката смотрел грустно улыбающийся
профессор Франц Перкат в парадной черной мантии и академической
конфедератке, при всех регалиях и, что особенно впечатляло, в траурной
рамке. "Невосполнимая утрата", - гласила подпись.
На журнальном столике стоял высокий хрустальный бокал, очевидно с водой.
Рядом с бокалом на полированной поверхности стола лежала большая
желтая таблетка - одна из тех, которые жена профессора принимала во время
своих частых гипертонических приступов. Седые волосы Марии были аккуратно
уложены в большой тяжелый узел. Ее лицо выглядело достаточно здоровым.
Во всяком случае, сквозь природную бледность явно проступал отнюдь
не болезненный румянец. Глаза женщины были чисты. Ни один лопнувший
сосудик не нарушал ясности этих белков. Неизменное вязаное платье темно-малинового
цвета, большая перламутровая брошь в серебряной оправе,
серая пуховая шаль на плечах, золотое рифленое обручальное кольцо на безымянном
пальце правой руки - в общем, никаких сомнений: это была именно
Мария, жена профессора Франца Перката.
Профессор отсутствовал всего две недели. Любому уважающему себя мужчине,
который хотя бы раз в жизни возвращался из командировки и заставал
дома собственную жену, будут понятны чувства, охватившие бедного ученого.
В особенности если учесть то обстоятельство, что жена профессора
Перката Мария умерла 7 декабря 1968 года в результате гипертонического
криза. Она была похоронена на еврейском кладбище в Харбурге, и профессор
раз в три месяца педантично навещал ее могилу.
Утром 14 апреля 1972 года Франц Перкат пришел в единственное в городе
отделение полиции с повинной. Он принес составленное по всем правилам
заявление, в котором с откровенностью отчаявшегося человека утверждал,
что убил свою жену.
Харбург, надо сказать, был тогда глубокой провинцией, коей, в сущности,
остается и по сей день. Расположенный на северо-западе земли Шлезвиг-Гольштейн,
между Фленсбургом и Кильским каналом, городок этот считался
и считается настолько незначительным, что слово "харбуржец" воспринимается
порою как намек на дремучую провинциальность. И если бы не
средневековый beguinage (поселок наподобие монастыря с кельями для одиноких
вдов и сирот), основанный, как свидетельствует предание, в XII веке
самим Ламбертом Ла Бегом, если бы не маленький, но весьма известный в
определенных кругах университет (XVII в.), да не эпизодические упоминания
в романах Зигфрида Ленца, то Харбург, пожалуй, никогда бы не удостоился
чести появиться (в виде едва различимой точки) на карте Германии
(учебник географии для 5-го класса, Мюнхен, Федеральное управление образования,
1969).
Начальник отделения полиции Харбурга Герхард Ритц отнесся к заявлению
Перката, можно сказать, с пониманием. Он перечитал этот примечательный
документ три раза подряд, усадил профессора в кресло, напоил его крепким
кофе с коньяком и задал ряд существенных вопросов.
Диалог, состоявшийся между Ритцем и Перкатом, можно представить таким
образом:
Ритц. Итак, уважаемый профессор, вы утверждаете, что повинны в смерти
вашей жены Марии?
Перкат. Совершенно правильно, Рихард.
Ритц. Расскажите об этом подробнее, пожалуйста.
Перкат. Я ее зарезал. Приехал из командировки, а она сидит в кресле.
Живая и здоровая. Мы долго беседовали, она пыталась убедить меня в том,
что я... Впрочем, это все детали, не имеющие к делу ни малейшего отношения...
Я взял на кухне большой хлебный тесак и вонзил ей в горло. Она
тут же умерла...
Ритц. Когда это случилось, не припомните?
Перкат. Вчера вечером...
Ритц. Ай-яй-яй...
Перкат. В этом нет ничего постыдного... Я убил ее, потому что не мог
поступить иначе... И я готов ответить за свой поступок по всей строгости
закона.
Ритц. Дорогой мой профессор, с вами, похоже, не все в порядке. Ваша
жена Мария, да пребудет душа ее вечно на небесах, умерла три с половиной
года назад. Я был распорядителем на похоронах и прекрасно все помню. Я
даже знаю, что умерла она от болезни сосудов. В муниципальном архиве,
если уж на то пошло, имеются результаты вскрытия. Вы переутомились, господин
Перкат. Вам необходим длительный отдых...
Перкат. Ожидаемая реакция... Как вы не понимаете, Рихард, что я никогда
бы не обратился в полицию с таким заявлением? Я же не сумасшедший
и вовсе не хочу прослыть таковым. Но речь идет об исключительном случае.
Впрочем, зачем тратить слова?! Вот ключи. Сходите ко мне домой и удостоверьтесь
сами: труп лежит в салоне, на ковре, возле журнального столика.
Стоит ли говорить о том, что никакого трупа в доме Перката обнаружено
не было. Более того, выяснилось, что в кухонном арсенале вдовствующего
профессора отсутствует и большой хлебный тесак. Не произвела никакого
впечатления и желтая таблетка, лежавшая на столе рядом с хрустальным бокалом.
Рихарду Ритцу удалось сделать так, чтобы о визите Перката в полицию
никто не узнал. Так что первая попытка парапсихолога доказать свою виновность
в смерти жены потерпела полный провал.
На следующий день после этого происшествия профессор Франц Перкат
взял в университете бессрочный отпуск и уехал в Израиль, куда был давно
и настойчиво приглашаем своим другом Раном Эльстадтом. А через два месяца
на балконе роскошной виллы в пригороде Тель-Авива Перкат вступил в
единоборство со своей женой Марией и отрезал ей голову.
Стоит сказать несколько слов о прошлом профессора. С Раном Эльстадтом
он познакомился в концлагере, куда оба попали по доносу, так и не преуспев
в многолетней мимикрии под арийцев. О неизбежном поражении Германии
они узнали буквально на небесном пороге, когда солдат, сопровождавший
очередную группу смертников к очередной яме, неожиданно крикнул: "Стоять!",
швырнул автомат на землю и убежал. Явился начальник лагеря, приказал
всем вернуться в бараки, вышел на центральный плац и с облегчением
застрелился. А через месяц тридцатишестилетний Франц и тридцатилетний
Ран уже оформляли временные документы в американской комендатуре.
В последующие пять лет они были неразлучны. Франц привез Рана в Харбург,
устроил его ассистентом в университет (Ран был юристом), поселил у
себя дома. В 1951 году Ран репатриировался. Он утверждал, что движим необоримой
тягой к Святой земле, что настоящий еврей должен жить в Палестине,
каких бы страданий это ему ни стоило.
- Рано или поздно ты поймешь меня, Франц, - говорил Ран. - Это зов
крови, культурно-историческая необходимость...
Но какие бы доводы ни приводил Ран, было совершенно ясно, что причиной
его скоропостижного отъезда послужила женитьба Франца на Марии.
Семейные отношения супругов складывались прекрасно. Мария принадлежала
(по ее словам) к добропорядочной, хотя и весьма бедной еврейской
семье, была прекрасно воспитана и образованна. Она работала медицинской
сестрой в харбургской больнице, ассистировала хирургу, а однажды (случай
из ряда вон) сама удалила пациенту миндалины - мальчик нуждался в срочной
операции, а вызванный хирург влип в аварию.
21 июня 1972 года, вернувшись с работы домой, адвокат Ран Эльстадт
обнаружил в своей квартире полный разгром. На полу в ужасном беспорядке
валялись газеты и журналы, кухонный стол был перевернут, поперек большого
зеркала в прихожей бежала кривая трещина, мраморный пол на балконе
был усыпан розами и осколками большой фарфоровой вазы. Спинка широкого
плетеного кресла, в котором любил сидеть Франц, была разодрана, будто
кто-то в бешенстве исполосовал ее топором. Перила балкона, стены и даже
клеенчатый навес были забрызганы густой красной жидкостью. Анализ на реакцию
гемагглютинации не оставил никаких сомнений в том, что эта жидкость
является человеческой кровью IV группы.
На следующий день Ран получил письмо, отправленное из почтового отделения
аэропорта им. Бен-Гуриона.
"Милый мой Ран! - писал Франц. - Прости меня за скоропостижный отъезд
и ущерб, причиненный обстановке твоей квартиры. М. оказалась слишком
сильной, а я уже не в тех летах, чтобы валить быка с ног одним ударом.
Но все-таки я ее одолел. Если бы не большой хлебный тесак, так кстати
оказавшийся в твоей кухне, я бы наверняка погиб.
Она мертва, Ран. Мертва окончательно и бесповоротно. Я знаю, что скоро
меня арестуют и приговорят. Собственно, поэтому я и удрал обратно в
Харбург, удрал не от страха, а из педантичности: мне необходимо до ареста
привести свои дела в надлежащий порядок.
Не суди меня строго, Ран. Ты ведь помнишь, сколько страданий выпало
на нашу долю..."
24 июня Рихард Ритц получил запрос из Бонна. А 26 июня Франц Перкат
предстал перед израильским следователем Z., прибывшим в Германию вместе
с главным свидетелем случившегося Раном Эльстадтом.
Следователь предпочел поговорить с подозреваемым с глазу на глаз. В
израильском посольстве в Бонне между ними состоялся следующий разговор.
Z. Господин Перкат, чем вы объясните такую поспешность вашего отъезда
из Израиля?
Перкат. Мне необходимо было оформить завещание у нотариуса и продать
дом.
Z. Зачем?
Перкат. А зачем оформляются завещания? Что же касается дома, то он,
как я понимаю, мне больше не понадобится. Для меня, по всей видимости,
уже приготовлены другие апартаменты...
Z. Скажите, господин Перкат, вы проводили свой отпуск у вашего друга
господина Эльстадта?
Перкат. Да. У Рана Эльстадта, если позволите.
Z. Вы приехали один?
Перкат. Один-одинешенек.
Z. Чем вы занимались в течение двух месяцев вашего пребывания в доме
господина Рана Эльстадта?
Перкат. Я писал книгу...
Z. Появились ли у вас за это время новые знакомства?
Перкат. Новых - нет... А вот старые... Послушайте, господин следователь.
Давайте перестанем морочить друг друга... Все ведь ясно как
день... Я официально заявляю вам, что виновен, я заранее согласен и с
обвинениями, которые прозвучат в мой адрес, и с приговором, который вынесет
мне суд... Чего еще? Вы ведь нашли труп! Так зачем же нам ходить
вокруг да около?!
Z. О каком трупе вы говорите?
Перкат. Боже мой! Неужели снова?!. (Перкат схватился за голову и некоторое
время стонал.) Я говорю о трупе моей жены Марии Перкат, о трупе,
который я оставил на балконе виллы моего друга Рана Эльстадта. Это я
убил Марию...
Z. В доме вашего друга, господин Перкат, были обнаружены только полный
разгром и много крови. Никакого трупа там не было.
Перкат. Был... Я отрезал ей голову... И она тут же умерла... Я убил
ее! Убил!!! Я...
Z. Успокойтесь, пожалуйста... Взгляните сюда. Это письмо писали вы?
Перкат. Да. Это мое письмо. Я отправил его из аэропорта за несколько
минут до вылета в Германию. Неужели оно ничего вам не объясняет?
Z. Увы... У вашего друга было десятка два ваших писем. Экспертиза показала,
что все они написаны действительно вами. Все, кроме этого. Это
письмо писал совсем другой человек... Человек, который, как мы полагаем,
и устроил в квартире Рана Эльстадта весь этот балаган.
Перкат. Вы хотите сказать, что это - не мой почерк? Постойте, где мои
очки!
Дальнейшее, по словам следователя, только подтвердило его подозрения
о том, что профессор Франц Перкат тяжело болен. Взглянув на неровные
строчки письма, Перкат вскрикнул, отбросил от себя треклятый листок,
обхватил голову руками с такой силой, что обе дужки его роговых очков
одновременно треснули, и со стоном повалился на пол.
Перекрестный допрос состоялся через четыре дня. Перкат, по его
собственным заверениям, уже пришел в себя и готов был держать ответ. Он
даже поклялся следователю, что будет взвешивать каждое свое слово и
сдерживать эмоции.
Z. Как давно вы знаете господина профессора?
Эльстадт. С ноября 1944 года. Мы познакомились в нацистском лагере.
Z. Господин Перкат, какие отношения складывались у вас с вашей покойной
женой?
Перкат. Мы любили друг друга. Жили в мире и согласии вплоть до ее
безвременной кончины - именно безвременной (здесь Перкат горько усмехнулся)
- в декабре 1968 года.
Z. Господин Эльстадт, вы были знакомы с Марией Перкат?
Эльстадт. Я видел ее несколько раз до их свадьбы, а затем мы общались
в течение трех или четырех недель, поскольку я жил в доме Франца. Потом
я уехал и больше Марию не видел.
Перкат. Хочу обратить ваше внимание на один весьма существенный момент.
Ран уехал из-за Марии. Он уже тогда подозревал, что она... Впрочем,
может быть, я и ошибаюсь...
Z. По какой причине вы покинули Харбург, господин Эльстадт?
Эльстадт. По той же причине, по которой большинство евреев репатриируются
в Израиль. Никакой связи с моим отношением к Марии мой отъезд не
имел.
Z. А какое, собственно, отношение было у вас к жене господина Перката?
Эльстадт. Да... никакое... Прости, Франц...
Z. И все-таки?
Эльстадт. Ну хорошо. Не буду скрывать, что я не был сторонником этого
брака и даже пытался уговорить Франца не связывать свою жизнь с этой
женщиной, но он меня не послушался. В ее облике мне все время чудилась
какая-то угроза... Я не могу точно сформулировать, но мне казалось, что
в самой глубине ее глаз, в самой темноте ее души таится весь ужас нашего
с Францем прошлого... Когда я оставался с Марией один на один (а это было
всего три или четыре раза), у меня возникало чувство, что я снова
стою на краю ямы и что на этот раз солдат уже не бросит свой автомат и
никуда не убежит...
Перкат. Раньше ты не говорил мне этого, Ран...
Эльстадт. Я жалел тебя, Франц! Ты ведь так любил Марию...
Z. Господин Перкат! По показаниям офицера харбургской полиции Рихарда
Ритца, вы однажды уже пытались доказать, что якобы убили свою жену. Чем
вы можете объяснить эти повторяющиеся попытки обвинить себя в преступлении,
которого вы не совершали и которого никогда бы не совершили, будь
ваша жена действительно жива?
Перкат. К сожалению, вы заставили меня стать слишком осторожным, чтобы
отвечать на подобные вопросы откровенно. Понимаете, она появляется
внезапно, и я вынужден ее убивать, потому что... В общем, она была слишком
разговорчивой тогда, в апреле... Нет, не могу продолжать... Вы снова
скажете, что я спятил...
Z. Еще несколько коротких вопросов, господин Перкат. Вы считаете, что
ваша жена до сих пор жива?
Перкат. Нет. Не считаю. Вы удовлетворены?
Z. Вы верите в призраки?
Перкат. В известном смысле... Ведь я парапсихолог... Но в призрак моей
жены я не верю.
Z. Насколько я понял из объяснений моих немецких коллег, вы вправе
потребовать эксгумации, если сумеете обосновать ее необходимость. Другими
словами, если у вас найдется достаточное количество улик, указывающих
на то, что ваша жена действительно жива...
Перкат. Я думал об этом. Но выкопать труп на еврейском кладбище не
так-то просто. Могут возникнуть серьезные общественные проблемы...
Z. Господин Эльстадт, вы можете дать свою оценку происходящему с вашим
другом?
Эльстадт. Мне трудно судить, насколько Франц болен и болен ли он вообще.
Я склонен полагать, что он просто переутомился. К тому же вы не
должны сбрасывать со счетов наше ужасное прошлое. Прошедшие через лагеря
смерти - люди особенные. Может быть, это прозвучит жестоко, но они остаются
смертниками до конца своих дней....
Перкат. Ах, как же ты прав, дорогой мой Ран! Ты даже не представляешь
себе, до какой степени ты прав!..
По-настоящему Перкату поверили лишь в последний, третий раз. Некий
журналист Дитер Лидтке (очевидно, псевдоним) из Киля предъявил на суд
публики магнитофонную кассету, в которой профессор Перкат признавался в
страшном преступлении - в убийстве собственной жены. Журналист скрупулезно
перенес запоздалые признания покойного профессора на бумагу и
опубликовал в газете статью под названием "Откровение некрофила".
"Я, профессор Харбургского университета Франц Перкат, заявляю, что 12
февраля 1974 года в 23 часа 25 минут в городском парке Брунсбюттеля в
третий и, я надеюсь, в последний раз убил собственную жену Марию Перкат.
Я отрезал ей голову большим хлебным тесаком, который купил за пять часов
до убийства в магазине на углу рыночной площади. И она тут же умерла.
Затем я погрузил труп в багажник своего автомобиля и отвез его в Харбург,
на кладбище, где и зарыл под памятником, поставленным 8 декабря
1968 года на могиле моей жены Марии Перкат.
Я ни в чем не раскаиваюсь и ни о чем не жалею. Я сделал то, о чем
мечтал каждый из моих товарищей по тем жутким временам, когда все мы
стояли у адских врат.
Доказательством моего преступления может служить кровь Марии, которую
я собрал в стеклянный флакон из-под туалетной воды и спрятал в моем домашнем
сейфе. Там же хранятся и отпечатки пальцев моей жертвы, которые я
догадался снять после того, как Мария умерла. Не рассчитывая на объективность
правосудия, я умудрился вдобавок ко всему записать наш последний
с Марией разговор на магнитофонную пленку. Она также находится в
сейфе..."
Далее Перкат в мельчайших подробностях описал вечер,
...Поділитися у соцмережах
