Жанр: Лирика
Новеллы
...феры человеческого духа, пропитавшие собою
весь мир, объединившие его в единое целое. Впрочем, не буду докучать тебе
псевдонаучными разглагольствованиями.
Я пишу это письмо из маленького городка Миту. Он находится на юге Колумбии.
Мой новый друг Докудзин привез меня сюда, пообещав познакомить
с... Сольвейг. Не удивляйся, это маленькая певчая птичка, обитающая в
местных лесах...
В мои планы входит строительство китайского домика. Если мой друг
сможет добиться разрешения на это строительство, я, может быть, останусь
здесь навсегда..."
На строительство домика в долине Апопориса у Лиора ушло всего полгода.
Он привык использовать свою бессонницу в собственных интересах и работал
почти круглые сутки. Все это время он снимал комнату в одной из
деревень и почти не общался с людьми. Изредка его посещал Докудзин. Он с
интересом выслушивал подробности проекта и задавал весьма неожиданные
вопросы. Особенно его заинтересовало устройство колодца - одного из
главных атрибутов "инфраструктуры" домика.
- Зачем колодец, если рядом река? - спрашивал он.
- Как же ты не понимаешь! - восклицал Лиор. - Ведь колодец - это
осеннее жилище бога. В нем может не быть воды - это не так уж важно.
Главное, чтобы к приходу осени он был вычищен и прибран...
В конце концов домик был построен. Докудзин помог Лиору с рабочей силой,
а в строительстве колодца и сам принял деятельное участие.
Прожив на берегу Апопориса несколько зимних месяцев, Лиор обратился к
местным властям с предложением проводить в домике экскурсии и читать
лекции о Древнем Китае. Поначалу на это предложение вроде бы откликнулись
и прислали к Лиору две или три экскурсии. Но потом дело заглохло -
слишком уж в далекое захолустье забрался этот чудак, слишком уж хлопотно
было посылать к нему туристов.
В домике Лиор Григ прожил без малого год. По утрам уходил в лес в надежде
услышать песню Сольвейг. Он расспрашивал местных жителей об этой
птице, но получал слишком невразумительные ответы, чтобы делать из них
какие-то выводы. Похоже, птицы действительно были истреблены. Днем Лиор
лежал на своей традиционной циновке и читал книги, которые, собственно,
и составляли все его имущество. Вечером и ночью он писал трактат. Он задумал
его еще в Сорбонне. "По следам Докудзина. Очерки о поисках очага"
- так называлось творение Лиора Грига, так и не увидевшее свет.
В эти вечера Лиор бывал по-настоящему счастлив. Именно здесь, в глухой
колумбийской провинции, он, казалось, нашел то, что искал. Бог земли
вел себя на редкость дружелюбно. Почти так же дружелюбно, как и его тезка.
Лиор даже задавался иногда вопросом - не является ли колумбиец Докудзин
земным воплощением древнего китайского божка.
"Современные психоаналитики, - писал он брату в Израиль, - определили
бы мое состояние как нечто среднее между дромоманией и раздвоением личности.
На самом же деле это не так. Если б я был настоящим дромоманом, я
давно уже оставил бы Колумбию. Кроме того, мои блуждания не были бесцельными.
Я искал Докудзина и, кажется, нашел его. Что бы там ни говорила
современная наука, только здесь меня покинуло ощущение полного и абсолютного
одиночества. Только здесь я обрел то, что должен обрести каждый
человек на земле, - чувство очага.
Ты знаешь, Эди, мы ведь с Докудзином беседуем по ночам. Не с тем, который
колумбиец, а с тем, который китаец. Или японец. Он, правда, не показывается
мне на глаза. Но его слова я слышу достаточно отчетливо. Это
очень умный и требовательный собеседник. Да к тому же ужасно упрямый: до
сих пор категорически отказывается рассказать мне, каким образом и зачем
он переселился в Колумбию, покинув свои китайские и японские убежища..."
Однажды, возвращаясь теплым сентябрьским утром с прогулки по лесу,
Лиор встретил недалеко от своего домика Докудзина. Обычно тот приезжал
под вечер, причем исключительно по воскресеньям. Этот неурочный визит
показался Лиору весьма странным. Он хотел было узнать у друга, не случилось
ли чего, но не успел.
Докудзин был явно взволнован. Его лицо было исцарапано, глаза бегали,
костюм был испачкан глиной. Он как-то мельком кивнул Лиору, махнул рукой,
пробежал по гравийной дорожке к автомобилю и поспешно уехал.
Больше Лиор его не видел. Собственно, больше он вообще не видел людей
(солдаты и заключенные не в счет) - буквально через полгода он полностью
потерял зрение. Это случилось в одной из тюрем Боготы в результате
третьего - относительно удачного - покушения на жизнь Лиора.
В конце октября, в одну из душных ночей, Лиор дремал, сидя на циновке
перед разбросанными листками рукописи. Полудрема была составной частью
его бессонницы. Именно в этом состоянии он беседовал со своим богом.
Глаза Лиора были прикрыты наполовину. Губы тихо шептали ивритские слова
с частыми вкраплениями китайских терминов. Очнулся он около пяти часов
утра. Очнулся со странным, томящим чувством, будто что-то важное в окружающем
его мире изменилось. Несколько минут он тщетно пытался уловить
эти изменения и вдруг услышал пение птицы. Лиор не сразу понял, что
именно это пение его и пробудило. Ему потребовалось время, чтобы окончательно
прийти в себя и осознать наконец, что слышит он не что иное, как
песню Сольвейг. Необыкновенно чистый и высокий голос на разные лады выводил
одну и ту же хрустальную фразу:
"до-ку-дзин-до-ку-дзин-до-ку-дзин". Лиор, смущенный, воодушевленный, обрадованный,
ринулся к низенькому окошку, но вместо птицы увидел во дворе
своего домика... солдат. Их было не менее двух десятков. Они на цыпочках
разбегались по двору и окружали домик со всех сторон.
Через минуту Лиор уже сидел на крыльце с большим кровоподтеком под
глазом и тщетно пытался высвободить закованные в наручники руки. Он ничего
не понимал. Офицер, командовавший операцией, орал ему прямо в лицо
только одно английское слово: "Where?!!"
- Где?! - орал офицер, обжигая лицо Лиора жутким чесночным перегаром.
- Где он?!
- Кто? - Лиор чувствовал, что происходит что-то страшное, какая-то
катастрофа. Ему вдруг пришли на память слова, вычитанные в какой-то китайской
книге: "Бог гибнет прежде человека".
- Кто вам нужен? Что вы делаете со мной?! - интуиция подсказывала Лиору,
что вот-вот произойдет несчастье, крушение, бедствие, что через
несколько минут прекратит свое существование что-то очень важное для него,
может быть сама жизнь.
- Кто вам нужен? - спросил он еще раз.
- Докудзин! - прокричал офицер и огромным кулаком сильно ударил Лиора
по губам.
"Им нужен бог?! О, им нужен мой бог!! Они пришли отнять у меня бога!!!"
Лиор заплакал. Слезы покатились по его щекам и обожгли разбитые
губы.
- Где?! - вновь заорал офицер и еще раз ударил Лиора по лицу. - Скажешь
или нет?!
- Да-да, сейчас... - забормотал Лиор. - Я не знаю... Я не могу... Какое
вам дело до этого...
После очередного удара он вспомнил, что на дворе стоит осень, и обреченно
кивнул в сторону колодца. Когда солдаты опускали в колодец на веревке
одного из своих товарищей, Лиор вскочил с крыльца, крикнул: "Докудзин,
берегись!!!"- и без сознания рухнул на траву.
Из колодезного тайника были извлечены три тяжелые брезентовые сумки.
В одной находились гранаты и взрывчатка, в двух других - героин.
Лиор очнулся уже в тюрьме. Из уютного китайского домика, где было
тепло и сухо даже в сезон проливных дождей, Лиор был перенесен в грязную
выгребную яму - иначе эту тюрьму не назовешь. Ему инкриминировали связь
с наркомафией, хранение наркотиков и оружия. За все это в совокупности
его ожидали как минимум три смертные казни. И если бы не вмешательство
израильского консула да не внезапная слепота, Лиора бы не стало уже тогда
- в Колумбии.
Эди Григ проявил незаурядные организаторские способности, подняв на
спасение брата чуть ли не всю мировую общественность. Тогда, в середине
семидесятых годов, израильские газеты день за днем давали сводки о продвижении
процесса по освобождению Лиора Грига.
Колумбийская полиция подозревала его в связях с главарем одной из
наркошаек, Докудзином, застреленным бразильскими пограничниками при попытке
нелегального перехода границы. Главари конкурирующих между собою
банд, не успевшие свести счеты с самим Докудзином, пытались ликвидировать
его "приятеля" - они не сомневались в том, что Лиор помогал Докудзину
осваивать европейский и ближневосточный рынок наркотиков и, естественно,
слишком много знал.
Дважды его пытались зарезать. В первый раз Лиора спасла его вечная
бессонница - он успел закричать, когда ночью один из сокамерников набросился
на него с жестяным лезвием, сделанным из консервной банки. Во второй
раз проявил хорошую реакцию охранник. На одной из прогулок в тюремном
дворе Лиора подозвал к себе тюремщик. Этот был вооружен уже самым
настоящим ножом и непременно сделал бы свое грязное дело, если бы с вышки
не раздался выстрел. Тюремщик упал с размозженной головой прямо под
ноги заключенному.
В конце концов Лиора отравили. В его кружку с водой подсыпали какой-то
местный яд. Но концентрация этого яда оказалась, очевидно, недостаточной.
Преступникам не удалось отнять у Лиора жизнь. Но они лишили
его зрения.
Наконец освобождение состоялось. У ворот тюрьмы в Боготе Эди Григ
принял своего истощенного и незрячего брата в объятия.
- Бедный мой "маленький Григ", - всхлипывал он. - Я увезу тебя домой,
в Израиль. Там тебе будет хорошо, поверь мне. Там ты забудешь весь этот
кошмар. Там мы найдем тебе хорошее занятие. Это ничего, что ты не видишь...
Ты ведь сильный мальчик, ты ведь справишься с этим... Мы еще будем
счастливы с тобой, Лиор!..
Странно было наблюдать за этим сорокатрехлетним солидным человеком,
который рыдал, одной рукой обнимая брата, а другой размазывая обильные
слезы по своим смуглым холеным щекам. К зрелости Эди постигла участь
большинства благополучных людей - он стал чрезвычайно сентиментален.
В доме брата Лиора встретили прекрасно. Ему отвели просторную комнату
с балконом, предоставили все удобства, и даже приставили помощницу-китаянку,
с которой Лиор время от времени пробовал говорить на китайском.
Жена Эди и два его сына (тринадцать и пятнадцать лет) выказывали по
отношению к несчастному родственнику максимум тепла и такта.
Жизнь Лиора выглядела довольно насыщенной. Эди и его старший сын Мики
начитывали на магнитофон нужные статьи, сам Лиор - сначала в сопровождении
китаянки, а потом и самостоятельно - выходил на ежедневные прогулки
по городу.
Внешне все было хорошо. Но если бы Эди хоть немножко знал своего брата
раньше, он бы заметил, что тот огонь, который горел в душе Лиора всю
его жизнь, не угас, что "дурь" и "блажь" все еще продолжают терзать его
лишенное зрения сознание.
По вечерам семья собиралась за ужином в огромном салоне. Ели, пили,
разговаривали. Однажды, в один из таких вечеров, Мики попросил дядю
рассказать о китайском домике.
- Ты действительно этого хочешь? - спросил Лиор.
- Да, - сказал Мики. - Я помню твои письма из Китая и Кореи. Ты писал
тогда, что бог Докудзин неуловим, что его невозможно поймать даже в местах
его традиционного обитания.
- Да, я помню, - сказал Лиор. - Поймать бога невозможно. Поймать его
- значит убить...
Лиор помолчал немного, а потом с горечью добавил:
- Бог гибнет прежде человека. И это самое страшное. Знаешь почему?
Потому что человек после этого обязан жить дальше. А как жить дальше?
Ведь бога уже нет? Как можно жить на ощупь? Оказывается, можно. В этом и
заключается месть бога за допущенную человеком ошибку.
Китайский домик... Теперь это всего лишь красивая легенда... Без Докудзина
все это теряет смысл...
- А можно воскресить бога? - спросил Мики. - Ведь он, по идее, должен
быть бессмертен. Его смерть - это лишь случайный эпизод, уход в другие
сферы. Ведь правда?
- Ты хорошо начитан, - сказал Лиор. - Ты спрашиваешь, можно ли воскресить
Докудзина? Не знаю... Не уверен... Я ведь всю жизнь именно этим и
занимался...
Его лицо приобрело странное выражение. В вечернем сумраке оно выглядело
зловещим. Если бы это было не лицо слепого, его выражение можно было
бы определить как хитрое и даже коварно-хитрое.
- Для этого нужно построить идеальный китайский домик, - продолжил
Лиор, - домик, который занимает единственное место в мироздании, место,
предназначенное только для него... Это невероятно трудно... Для этого
нужна особая земля, особая страна, особая интуиция... Мне это никогда не
удавалось...
Он помолчал секунду и тихо добавил:
- К тому же необходимо полное отсутствие людей...
- Эй, кончайте философствовать! - крикнул с балкона Эди. - Идите лучше
смотреть, какой фейерверк устраивают сегодня над городом...
Лиор пропал тихой августовской ночью. Утром Эди обнаружил на обеденном
столе записку, написанную крупным неровным почерком слепого: "Включи
магнитофон".
"Дорогой мой Эди, - голос Лиора казался холодным и механическим. - Я
уезжаю. Пока не знаю куда. В "Обществе слепых" я нанял себе надежного
провожатого. Милый мой брат, эта попытка будет последней. Обещаю тебе.
Если и она закончится неудачей, я вернусь и буду жить у тебя до конца
своих дней. Это действительно последняя попытка, Эди. Поэтому, прошу тебя,
не мешай, не преследуй меня. Со мной будет все хорошо... Обещаю писать
тебе так часто, как только смогу... А пока прощай..."
В течение полутора лет Эди исправно получал по почте магнитофонные
кассеты с "письмами". Сначала они приходили из Рабата, затем из Нуакшота
и, наконец, из Найроби.
Последнее такое "письмо" Эди получил за несколько дней до официального
извещения о трагической гибели брата.
"Мне кажется, я опять чем-то прогневил бога, - говорил Лиор. - На
днях обнаружил на юго-восточном склоне крыши мертвую птицу. По моим
предположениям, молодую дрофу. Если бы ты знал, Эди, насколько это дурной
знак. Эпизод с мертвой птицей на юго-восточном склоне крыши описан
аж в трех японских источниках Х века. Ты знаешь, я так счастлив, что
смогу наконец проверить правильность моих расчетов. Это же прекрасный
случай провести эксперимент. Впрочем, ты не волнуйся. Сто к одному, что
я снова ошибся и ничего не произойдет. Я подожду еще месяц-другой, а потом,
наверное, вернусь в Израиль. Если ты, конечно, не возражаешь. А пока
прощай, брат!.."
Лиор погиб через три недели после того, как надиктовал это письмо.
Погиб в автомобильной катастрофе. Многотонный грузовик, принадлежавший
британской компании по торговле крупным рогатым скотом, по непонятной
причине свернул с проселка и врезался в китайский домик Лиора.
"Врезался" - сильно сказано. Грузовик просто подмял этот домик под
себя, как картонную коробку. Лиор, лежавший в это время на циновке возле
очага, был раздавлен насмерть.
Это случилось в Кении, недалеко от озера Рудольф, в сорока пяти километрах
к северу от небольшого городка Лодвар.
В кузове грузовика - в специально разгороженных стойлах - находились
несколько коров и быков. Когда полиция прибыла на место аварии, животные
громко мычали и пускали слюни...
Вместе с гробом Лиора нотариус передал Эди Григу небольшой пакет. В
нем была магнитофонная кассета. На пакете печатными буквами было выведено:
"Передать моему брату Эди Григу в случае моей безвременной кончины".
В день похорон Эди был вне себя от горя. Он вдруг почувствовал, что
всю жизнь его связывали с младшим братом какие-то незримые нити, что он
очень любил этого чудака, и чем меньше знал о нем, тем сильнее любил.
Эди был настолько безутешен, что просто-напросто забыл о пакете.
Как-то раз Мики попросил у отца разрешения послушать музыку. Он поставил
кассету, включил магнитофон и на минутку вышел из комнаты. Когда
он вернулся, отец стоял возле динамика и... плакал. Слезы ручьями текли
по его гладким шоколадным щекам. Комнату наполняла симфоническая музыка.
- Где ты взял эту кассету? - сквозь всхлипы спросил Эди.
Мики показал на забытый пакет, лежащий на книжном стеллаже прямо над
магнитофоном.
- Что это, пап? - спросил он.
- Это Григ... Песня Сольвейг... - и Эди прерывающимся голосом прошептал:
- Спи, мой милый!.. Я буду охранять твой сон... Я так долго тебя ждала,
и ты пришел ко мне...
Эту историю поведала мне Лили Розен, переводчица с китайского. Несколько
лет назад она обслуживала израильскую делегацию на Всемирном
женском конгрессе в Пекине.
- Если бы не случай, я бы и не вспомнила о китаисте Лиоре Григе, -
сказала она. - В рамках конгресса у нас было несколько экскурсий. Одна
из них - в Юймынь. Там нас повели в музей под открытым небом, который
назывался "Уголок Древнего Китая". Здесь был отстроен целый район китайских
домиков. Местный экскурсовод подробно объяснил их устройство,
показал кухонную утварь, рассказал про традиции.
Музей этот появился совсем недавно. По словам нашего гида, идея принадлежала
одному муниципальному чиновнику из Ланьчжоу.
Домики стояли достаточно скученно. К каждому из них вела аккуратная
дорожка, посыпанная мелким серебристым гравием. Весь городок был организован
с исключительной педантичностью. В нем царил идеальный порядок.
И только к концу экскурсии мы увидели маленький китайский домик, стоявший
на отшибе. Он никак не вписывался в стройную симметрию всего городка.
К нему даже не вела гравийная дорожка.
"Этот домик покинут богом, - сказал экскурсовод. - Хозяева вынуждены
были оставлять такое жилище, чтобы избежать несчастий". Он вздохнул и
развел руками, как бы говоря о том, что жизнь его далеких предков была
чересчур осложнена предрассудками.
"А откуда хозяева узнали, что их дом покинут богом?" - спросила я.
"А отсюда", - ответил вежливый китаец и показал на чучело большой
птицы, которая полусидела-полулежала на одной из покатых соломенных граней
крыши.
К двери этого домика была прикреплена табличка с иероглифами. Это было
традиционное послание дому от его хозяина. Оно гласило:
Когда вернется маленький божок,
Мы станем жить по-прежнему, дружок.
Для убийства потребно как непосредственное,
так и отдаленное окружение, средняя годовая температура,
средний процент землетрясений и человеческий климат.
Здесь все сопряжено одно с другим.
Фридрих Дюрренматт. Правосудие
Дело было в конце декабря в одном из портовых городов Чермного моря
несколько землетрясений назад. Газеты сетовали тогда на сейсмологов за
то, что они не вникли в логику стихии и не предупредили население о надвигающейся
опасности.
Впрочем, опасность была не из ряда вон. Эпицентр землетрясения находился
в двухстах пятидесяти километрах от берега, на дне прохладного моря,
на том самом дне, по которому некогда ступала нога Моисея и его
паствы. В городе Эйлате особых разрушений не произошло. Разве только
провалилась в канализационные тартарары часть шоссе между муниципалитетом
и пляжем, пошли трещинами стены нескольких домов и покосилась опора
высоковольтной линии. В общем, разрушения были минимальными, ущерб оценивался
невысоко, жертв, как утверждали газеты, не было, не считая, конечно,
слегка ушибленных, придавленных и пострадавших от шока.
А две недели спустя в одной из городских больниц скончался от острой
сердечной недостаточности некий весьма пожилой господин по имени Алекс
Кеблер. В больницу он попал через несколько часов после подземного толчка
с сильным отеком легких, никакого отношения к буйству стихии не имевшим.
По словам его дочери Елены, Кеблер был вздорным стариком, изводившим
своими капризами всю семью. Целыми днями он просиживал в старом плетеном
кресле на террасе своего дома, читал газеты, интересовался политическими
скандалами и постоянно призывал к себе кого-нибудь из близких: то плед
накинут не так, то соломенная шляпа надета неправильно, то солнце не
греет, то дождь не идет. Старик был немощен, не мог самостоятельно ходить.
Время вытопило из него все жизненные соки, оставив от былого здоровья
только мощный глубокий баритон. Когда-то Кеблер был оперным
премьером. Пел в разных театрах классический репертуар. Больших высот в
своей профессии не достиг, но однажды ему довелось спеть на одном из
итальянских международных фестивалей партию Риголетто. "Я бы согласился
вечно носить горб, - говаривал он, - если бы мне разрешили хоть немного
попеть в La Scala".
Впрочем, речь совсем не о том. Через три месяца после смерти старика
Кеблера в местную полицию пришло анонимное письмо. В нем говорилось, что
старик умер вовсе не от сердечного приступа. Он был убит.
Письмо было написано по-английски, в мрачных романтических тонах и не
давало никакой ясной информации. Правда, оно содержало несколько указаний
на ряд очень тревожных улик. В частности, авторы письма (вместо подписи
стояло слово "Мы") предлагали полиции проверить, почему в результате
землетрясения обвалилась терраса дома Кеблера, и намекали на то, что
это - неудачная попытка покушения на жизнь старика.
Следователь Z., который уже четвертый год маялся в заштатном Эйлате
от безделья, с изматывающим нетерпением ожидая перевода в столицу, вызвался
заняться этим делом. Больше от скуки, чем из желания выяснить истину.
И что же вы думаете? В результате он действительно пришел к выводу,
что старика убили. Правда, доказать он так ничего и не смог. Да откровенно
говоря, и не пытался, поскольку слишком уж много неясностей и несуразностей
было во всей этой истории. К тому же в полиции с самого начала
считали анонимку дурацкой шуткой, а родственники покойного никаких
исков не предъявляли.
К тому моменту, когда Z. с анонимным письмом в кармане впервые пришел
в дом Кеблеров, терраса была уже восстановлена. Вернее, была построена
новая. Обломки же старой, благодаря нерасторопности местных властей, все
еще лежали серой каменной грудой на самом краю обрыва. (Терраса выходила
на море и нависала над крутым каменистым берегом, поднимавшимся на два
метра над водой.)
Покопавшись в обломках, Z. обнаружил, что две стальные балки, на которых
крепился балкон, в местах разлома были оплавлены. Ни жаркое южное
солнце, ни землетрясение не могли явиться причиной такого феномена.
Здесь, без всякого сомнения, кто-то поработал автогеном.
Поговорив с родственниками покойного, а их в доме насчитывалось не
меньше десяти (дочь с мужем и тремя взрослыми детьми, сестра-иждивенка,
два пожилых племянника с женами), Z. выяснил, что в момент землетрясения
старик находился в доме. За несколько минут до толчка он вызвал громовым
голосом свою сиделку и приказал переместить себя в дом.
- Это было что-то новое, - рассказала Елена. - В последние десять лет
он ежедневно просиживал на балконе с утра до трех часов дня, то есть до
обеда. А иногда просил даже обед вынести на террасу. А тут вдруг в одиннадцать
часов утра заявил, что хочет в дом.
- Я спросила его, что случилось, - сказала сиделка. - В ответ он пробормотал
что-то странное, что-то вроде "боюсь упасть". А потом, когда я
привезла его в дом, он потребовал достать из комода какую-то папку,
раскрыл ее и начал перебирать бумаги, качая головой и приговаривая:
"Верди... Верди..."
Некоторые обстоятельства повергли следователя Z. в полное смятение:
ему пришлось окончательно усомниться в том, что старик умер естественной
смертью. При разборе архива старика оказалось, что Кеблер на протяжении
последних тридцати восьми лет ежегодно на Рождество получал поздравительные
открытки из Европы. Они были написаны разными почерками, отправлены
из разных мест (были открытки из Цюриха, из Вены, из Турина, из Палермо,
из Ганновера). Открытки содержали обычные поздравления с христианским
Рождеством, но все до единой заканчивались жуткой фразой: "Просто
так ты не умрешь, Кеблер!" Вместо подписи стояло все то же "Мы".
Отсутствовала только последняя открытка - за тот самый год, в который
произошло злополучное землетрясение. А первая, датированная 20 декабря
1957 года и отправленная из Рима, содержала странную приписку: "Твою
дочь зовут Елена, Кеблер!"
Сорокалетняя дочь Кеблера (толстая, неопрятная женщина, по всей видимости,
унаследовавшая от отца его вздорный характер) матери не помнила:
"Отец говорил, что она умерла во время родов. Я так и не смогла добиться
от него ни ее имени, ни ее родословной. Он часто повторял, что я не
должна знать об этом в моих же интересах. А то, что записано у меня в
документах, - фикция. Ах, да оставьте вы это дело, Боже мой! Он был
вздорный, глупый, выживший из ума старик! Я, конечно, жалею его, но ведь
он умер от старости! Он достаточно пожил, достаточно поездил на наших
шеях, ни в чем, слава Богу, не нуждался!.."
Но, пожалуй, самые интересные сведения предоставила следствию восьмидесятичетырехлетняя
сестра Кеблера Хана. Несмотря на свой преклонный
возраст, она обладала удивительным свойством не только помнить прошлое
до мельчайших подробностей, но связно и даже художественно излагать это
прошлое. Впрочем, главное было вовсе не в этом. Хана была единственным
человеком в семье, который высказал абсолютную уверенность в том, что
старик Кеблер пал от руки убийцы.
- Я знала, что это рано или поздно произойдет. Конечно, никто из нас
не забудет умереть. Всему на этой земле приходит конец. Но Алекс умер не
просто так. Он был наказан. Ах, если бы я знала, за что!.. Ведь он, в
сущности, был добрым и безобидным человеком... Его, безусловно, убили. В
этом я не сомневаюсь...
Она говорила тихим голосом, почти шепотом. Но ее речь была очень богата
интонациями. Следователю, как он сам впоследствии признался автору
этого рассказа, было чертовски приятно слушать эту старуху. В семье,
между прочим, Хану считали если не вздорной, как ее покойного брата, то
слегка подвинувшейся рассудком. ("Одного поля ягоды, - хмыкнула Елена. -
Представляете,
...Поділитися у соцмережах
