Жанр: Лирика
Новеллы
...сь. Она
очень опасна. Ты даже не представляешь себе, насколько опасна она для
мужчины... Для художника...
Мартин сделал большой глоток прямо из горлышка бутылки.
- Сегодня я выгнал ее уже в третий раз. И ничего. Приходит на следующий
день как ни в чем не бывало. То ли воздух ей здесь нравится, то ли
освещение. Сейчас она, наверное, сидит в кафе с кем-нибудь из этих. Думаешь,
они все разошлись по домам? Как бы не так! Эти оловянные солдатики
наверняка ждали ее у подъезда. Потом, наверное, передрались, как мартовские
коты...
Чем больше Рон ухаживал за Шошаной, тем больше запутывался в своем
отношении к ней. Она его влекла, как влекла любого. Она притягивала к
себе мужчин, как магнит - железные опилки. Но в то же время она не делала
никаких предпочтений. Со всеми была одинакова. Со всеми была сердечно
равнодушна.
По стечению обстоятельств, Рон оказался первым, кто сделал Шошане
предложение. Она согласилась с таким же дежурным чувством, с каким говорила
свое непременное "здрасьте". После нескольких лет супружеской жизни
Рон понял, что она с такой же легкостью могла выйти замуж за любого, кто
раньше, чем он, удосужился бы предложить ей руку и сердце. За кого угодно.
Даже за плешивого и многодетного Рика Корена.
Поначалу Рон изо всех сил пытался придать их отношениям романтический
характер. Но все его устремления разбивались о коровье равнодушие Шошаны.
О, нет, она вовсе не была холодной. В постели она вытворяла такие чудеса,
о которых Рон до женитьбы и не подозревал. Она отдавалась с великим
самозабвением, она вела себя, как настоящая самка, она рычала, кусалась,
мурлыкала, становилась то нежной, то неистовой. Но отдавалась она,
увы, не Рону. Она отдавалась природе, процессу слияния, так сказать. И
Рон это чувствовал. Если бы на его месте в эти минуты оказался кто-то
другой, Шошана получила бы то же самое удовлетворение.
Поначалу этот факт страшно терзал писателя. Но в конце концов, будучи
довольно умным и сильным человеком, он сумел убедить себя в том, что если
нет любви к другому, значит, нет и измены. О том, что среди прочих
она не любит и его самого, Рон старался не думать.
По прошествии трех лет супружеской жизни - Рон тогда писал роман о
Катастрофе - ему захотелось, как и Мартину Лессу, провести эксперимент.
Он решил совершить очередную попытку преображения Ио и повел Шошану к
знакомому врачу Герцлю Кацовски, который в своей клинике в Иерусалиме
творил гинекологические чудеса.
- Слушай, Герцль, - сказал Рон, зайдя в кабинет и оставив жену в коридоре.
- Я хочу, чтобы ты обследовал ее и, если понадобится, меня, и
сказал совершенно определенно, почему у нас нет детей. Понимаешь, я хочу...
Мы хотим ребенка...
Обследование длилось несколько недель. По его окончании Кацовски позвонил
Рону и пригласил к себе. "Только приходи один, - сказал он. - Без
жены..."
Разговор между врачом и писателем был более чем странный.
- Я тебе должен сказать сразу, - начал Кацовски, - что я ничего не
понимаю...
- Разве это возможно? - попытался пошутить Рон.
- Получается, что возможно, - совершенно серьезно сказал Кацовски. -
Здоровья у твоей Шошаны хватило бы на десятерых. Тебе тоже грех жаловаться.
Она не использует никаких противозачаточных средств и, как я понял
из ее слов, даже не знает, что это такое. Но те процессы, которые
должны неминуемо происходить в ее, извини меня, чреве, почему-то не происходят.
Это-то мне и непонятно...
Знаешь, Рон, может быть, мой совет прозвучит несколько неожиданно, но
своди-ка ты ее к... Миницу.
- И кто это мне советует?! - запротестовал Рон. - Ученый, профессор,
человек строгих правил и точных знаний?!
Кацовски пожал плечами. Их общий знакомый Георг Миниц был известным
экстрасенсом. Он занимался лечением на расстоянии, телепатией, астрологией,
гаданием, лозоходством - в общем, всем тем, что Герцль Кацовски от
души презирал и с откровенным отвращением называл дремучей чушью.
- Ты знаешь, как я отношусь к этому шарлатану, - сказал врач на прощание.
- Я уверен, что ничего серьезного он тебе не скажет. Но, может
быть, он просто найдет ответ, который тебя удовлетворит. Я такого ответа
дать тебе не могу...
Миницу потребовался всего час, чтобы все разложить по полочкам. Трудно
сказать, удовлетворил Рона диагноз экстрасенса или нет, но поэтическое
содержание, заложенное в нем, имело вполне определенный смысл.
- Она не может забеременеть, - сказал Миниц.
- Почему? - спросил Рон.
- Потому что не хочет.
- Не хочет забеременеть от меня?
- Нет. Она просто не хочет ребенка. Ее нежелание сильнее любых противозачаточных
средств. Понимаешь, она самодостаточна. Ей хватает ее самой.
Ей никто больше не нужен...
Миниц сделал паузу, а потом тихо добавил:
- Даже ты...
- Я это знаю, - твердо сказал Рон.
Услышав такое признание, Миниц повеселел.
- Тогда все становится гораздо проще, - хохотнул он и хрустнул
пальцами. - Слушай. Она представляет собой очень редкий тип самодостаточных
людей. Она живет окружающим миром в целом, а не отдельными его
частями. Пока окружающий мир существует цельно, пока эта цельность осязаема,
она полностью удовлетворена. Как только этот мир начнет дробиться
в ее сознании на части, у нее появятся нормальные человеческие потребности.
Любовь, модная одежда, деньги, дети и прочее. Сейчас она как бы
находится в состоянии счастливого (для нее) и несчастного (для тебя)
сна. Беременность может стать одним из первых признаков ее пробуждения -
признаком того, что она начала выделять тебя (или кого-нибудь другого)
из окружающего мира... Но должен тебя предупредить. Такая метаморфоза
будет очень болезненной и может закончиться трагически...
- Для нее?
- Для тебя...
После этого разговора прошло время. Рон заканчивал роман. Как-то незаметно
для себя он стал встречаться с другой женщиной, знакомой еще по
университету. Она его, кажется, любила. К Шошане он постепенно привык.
Их отношения определились. Они стали откровенно холодными. С редкими
чувственными всплесками по ночам. Рон не осторожничал и однажды откровенно
рассказал жене о том, что у него есть любовница. Реакция была
обычной.
В марте 1979 года Рон поехал на неделю в Варшаву. Для романа требовались
кое-какие материалы из истории Варшавского гетто.
Роясь в архивах, Рон набрел на душераздирающую историю Златки Горовиц,
польской еврейки, замученной нацистами в 1943 году. К материалам
прилагался страшный по своей животной откровенности дневник гестаповского
ублюдка Отто Кигера, который был награжден железным крестом за изобретение
изощреннейших пыток.
Это был даже не дневник, а четкие, педантичные инструкции с примерами
из богатого опыта палача. Каждое новое наставление начиналось гомерически
циничной фразой: "Возьмем нормального человека..."
Кигер, наверное, мечтал стать вторым Шарлем Сансоном де Лонгевалем,
основавшим знаменитую династию французских палачей. Но где уж сентиментальным
и по-своему гуманным Сансонам было тягаться с этим извергом. Ни
бичевание, ни четвертование, ни гильотина ни в какое сравнение не шли с
теми воистину сатанинскими способами пыток и убийства, которые разрабатывал
Кигер.
"Берем нормального человека, лучше - женщину, - описывал изверг пытку
Златки Горовиц. - Делаем вокруг соска непрерывный круговой надрез. Этот
надрез нужно производить маленькими, желательно затупленными маникюрными
ножницами. Края надреза должны быть рваными - так эффективнее. К концу
этой операции объект, как правило, устает кричать, так что работать становится
спокойнее.
Затем следует раскалить на огне тонкое стальное кольцо, сделанное наподобие
согнутого бритвенного лезвия. Кольцо должно быть укреплено на
длинной деревянной ручке. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Главное на данном этапе, чтобы
объект не потерял сознания, чтобы он продолжал чувствовать боль.
Затем резким движением кольца вниз . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . "
Дальше шла торопливая приписка: "На этом этапе она потеряла сознание.
Пришлось сделать перерыв..."
Вернувшись из архива в гостиницу, Рон позвонил домой - в Рамат-Ган.
Голос Шошаны был далеким, но и за несколько тысяч километров в нем ощущалось
монотонное равнодушие. В коротком дежурном разговоре Рону удалось
выяснить, что она не одна, что в квартире кто-то есть. Это его не удивило,
как, впрочем, и то, что Шошана сказала в конце разговора: "Я соскучилась.
Приезжай скорее". Это были пустые слова, которых за их супружескую
жизнь было произнесено немало. Это была пустая измена, и далеко не
первая в их совместной жизни. Но что-то в его душе все-таки шевельнулось,
какой-то замочек щелкнул в его мозгу.
Рон стряхнул с себя оцепенение, спустился в бар, выпил бутылку пива,
поднялся к себе в номер и завалился спать.
Наутро он направился в аэропорт. Там, в одном из киосков, купил небольшой
маникюрный набор. Все два часа полета из Варшавы в Лод он водил
по лезвию миниатюрных ножниц маленьким напильничком для зачистки ногтей.
Около трех часов дня Рон открыл дверь своей квартиры в Рамат-Гане. Он
вошел в прихожую, аккуратно поставил кейс возле обувного ящика, снял с
себя куртку, рубашку и туфли. Вынул из маникюрного набора ножнички, положил
их в карман брюк и заглянул в салон.
Шошана лежала на софе, укрытая радужной простыней. Таким образом она
проводила почти все свое время. Увидев в дверях мужа, она слабо кивнула
и сказала свое неизменное "Здрасьте..."
Она была довольно сильной. Рон даже не предполагал, что сопротивление
будет таким длительным и упорным. Наконец ему удалось связать ей руки и
ноги изорванной простыней. Затем он замотал ее рот полотенцем. Шошана
выбилась из сил и лежала теперь, не двигаясь. Рон вытащил ножницы, поднес
их к левому соску Шошаны и медленно стал погружать в грудь нижнее
лезвие. Когда выступила кровь и маленькая красная росинка прокатилась по
белой матовой поверхности груди, Рон взглянул в глаза жене и оторопел.
Они - эти два холодных и равнодушных глаза - смотрели на него с выражением
какого-то напряженного ожидания. Впрочем, нет. Не совсем так. Выражение
этих глаз поразило Рона в первую очередь тем, что они вообще
что-то выражали. Трудно было определить чувства, которые теснились в
этом взгляде. В нем были и страх, и мольба, и благодарность, и вожделение.
В этих огромных глазах Рон увидел себя, свое искаженное лицо. И тут
он понял, что Шошана - эта белоснежная корова Ио - смотрит на него, на
Рона, на своего мужа, который внутри ее глаз впервые обрел конкретные
очертания - очертания взбешенного зверя. И Рон закричал. Закричал так,
как не кричал никогда. Хриплые рваные звуки вырывались из его груди, вырывались,
казалось, вместе с сердцем, вместе со всеми внутренностями...
"Нет!.. - кричала Златка Горовиц. - Не надо!.. Не надо!.." И не могла
уже кричать... Окровавленные ножницы жгли основания большого и указательного
пальцев. Кольца их напоминали согнутые дугой бритвы. "Возьмем
нормального человека, - вспомнил Рон. - Работать нужно в эластичных резиновых
перчатках, чтобы не замарать руки кровью и испражнениями..." Окружающий
мир взорвался и разлетелся на мелкие осколки. Действительность
пошла вразнос. Пропало все - комната, софа, связанная Шошана. Перед глазами
Рона плясало в кровавых бликах его обезображенное мукой лицо, лицо
самца, зверя, убийцы...
Рон проснулся хмурым утром с сильной головной болью. За окном его номера
уже бегали автобусы и автомобили, польская столица медленно пробуждалась
от сна и устремлялась в новый рабочий день. Горло Рона горело.
- Вы так сильно кричали, - сказала ему молоденькая портье, - что я
хотела уже вызывать "скорую помощь".
- У меня это бывает, - хрипло ответил Рон, еще не оправившийся от
кошмара.
В Рамат-Ган он прибыл через двое суток. Около восьми часов утра он
открыл дверь своей квартиры, аккуратно поставил дипломат возле обувного
ящика, снял с себя куртку, туфли и на цыпочках прошел в спальню.
Шошана спала, разметавшись на большой семейной кровати. Ее умиротворенное
лицо было спокойно. Нагое тело, как всегда, источало белизну и
здоровье. Здоровье и желание. Желание и равнодушие. Радужная простыня
скаталась и лежала бесформенным комком в ногах.
На левой груди Шошаны, прямо над налитым янтарным светом соском, воспаленно
сиял неровный сиреневый рубец.
Рон закашлялся. Она открыла глаза и впервые за много лет уставилась
не в потолок, а на стоящего в дверях мужа.
- О, здрасьте... - протянула она, и ее тонкие темные брови слегка
дрогнули. Она проследила за взглядом Рона и, кивнув на сосок, сказала: -
Чистила яблоко и порезалась...
Потом она сладко потянулась - точно так же, как когда-то в мастерской
Мартина Лесса, - и поманила мужа к себе: - Иди сюда, ну иди же... Я соскучилась...
И впервые за много лет писатель Рон Мор поверил словам своей жены.
С этих пор Шошана переменилась. Метаморфоза была так стремительна,
что Рону даже не потребовалось эксплуатировать свою профессиональную
наблюдательность, чтобы замечать каждое новое движение, жест, каждую новую
реакцию в ее поведении.
Шошана стала проявлять заинтересованность в его делах. Перестала валяться
днями на софе. Ходила по магазинам. Звонила ему на работу. Напрашивалась
с ним в командировки. Она стала ревновать его к любовнице и однажды
устроила жуткую сцену с битьем посуды и хлопаньем дверями.
Она преобразилась. На ее белоснежных бедрах откуда ни возьмись обозначилось
несколько досадных синяков, упругий живот стал рыхлым, на боках
появились складки. Ее чувственные пухлые губы все чаще можно было видеть
ярко накрашенными. Однажды Рон поймал себя на том, что чувствует исходящий
от жены запах пота. Раньше он этого не замечал.
Преображение Шошаны произошло за какие-нибудь два-три месяца. Она
стала мелочной, сварливой, непоседливой, неопрятной. Она приставала к
Рону с идиотскими фантазиями, требовала, чтобы он больше зарабатывал, и
иногда выслеживала его, когда он отправлялся в библиотеку или на работу.
Рону понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, что его жена
непроходимо глупа, что она - простая базарная баба. Выяснилось, что у
нее, у этой богини, у этой спящей красавицы, совершенно отсутствует
вкус. Одевалась она вызывающе и вульгарно. Ее разговор был безграмотен,
мысли пошлы, ее подозрительность переходила всякие границы. Вдобавок ко
всему она стала стремительно толстеть. Через полгода после возвращения
Рона из Варшавы в ней невозможно было узнать Шошану, позировавшую художнику
Мартину Лессу в его мастерской.
В конце концов Рон понял, что уже не любит свою жену. Он понял, что
такая она ему не нужна. От белоснежной коровы Ио не осталось ни рожек,
ни ножек. Богиня канула в небытие, уступив место своему неудобоваримому
образу и подобию.
В один прекрасный день Рон объяснился с Шошаной. Объяснился холодно и
откровенно, как привык объясняться с ней раньше.
- Я не люблю тебя, - сказал он. - Ты мне неприятна. Я ухожу. Ты можешь
оставаться здесь. И, прошу тебя, давай расстанемся мирно. Тебе все
равно меня не удержать...
Шошана выслушала эти слова молча, с каким-то зловещим холодом в глазах.
На мгновение Рону показалось, что перед ним сидит молодая Шошана,
девушка, богиня, корова Ио. Но пять слов, произнесенных "богиней", вернули
его на землю.
- Я не хочу больше жить, - мстительно сказала она. Затем тяжело поднялась
с кресла и шаркающей походкой пошла на кухню. На ее оплывших ногах
были плюшевые тапочки с помпончиками в виде совершенно идиотских белых
ежиков.
Стало быть, они расстались. Рон оставил Шошане квартиру, а сам перебрался
к любовнице, на которой вскоре женился. А через три месяца вышла в
свет прелестная повесть писателя Рона Мора "Белоснежная корова Ио".
"Р. забыл ее гораздо быстрее, чем предполагал, - писал Рон в этой повести.
- Ему так хорошо жилось нормальной жизнью, обыденными заботами,
так хорошо спалось с нормальной женщиной, которая, кстати, души в нем не
чаяла, что образ его бывшей жены умалился в памяти до случайного эпизода.
Но Ио напомнила о себе самым трагическим образом.
Как-то ранней весной Р. гулял по тель-авивской набережной. Погода
стояла на редкость чудесная. Южное солнце еще только набирало силу. Мир
был полон запахов и света.
Неожиданно внимание Р. привлекло маленькое радужное пятно в дальнем
конце пляжа. Сначала ему показалось, что это обрывок какого-то плаката
или брошенное покрывало. Но подойдя поближе, Р. понял, что принял за
пятно девушку в цветастом платье. Она сидела прямо на песке и смотрела
на море.
Р. почувствовал, что какая-то теплая волна поднимается с низа живота
и обдает сердце. На мгновение он ощутил сладкое удушье... Это продолжалось,
наверное, несколько секунд. Очнувшись, Р. провел рукою по глазам,
сплюнул и поспешил домой.
Через несколько дней он снова увидел эту девушку. Она сидела на прежнем
месте в прежнем платье. Сейчас Р. знал уже совершенно определенно,
что именно такое платье было на Ио во время того самого сеанса у Художника.
Р. подошел поближе. У девушки были светлые волосы и довольно полные
белые руки. Она не загорала. Она просто сидела и дышала воздухом.
- Ио?.. - окликнул Р. Она обернулась, и он понял, что пропал. Да, это
была Ио. Та же богиня Ио, только чуть постарше, слегка похудевшая, но
такая же крепкая, такая же полная жизненных сил.
- Здрасьте!.. - произнесла она тягуче, одними губами (или Р. только
показалось, что она это произнесла?). Выражение ее лица было такое же
отстраненное, как и в прежние, счастливые для нее времена.
- Ио, это ты? - не унимался Р.
Она встала, плавным движением Киприды стряхнула с платья песок и пошла
в сторону одного из роскошных отелей. Очарованный Р. двинулся за
ней...
Она обогнула отель, вышла на улицу Аяркон и пропала из виду. Р. бросился
в одну сторону, в другую - ее нигде не было. Он побежал обратно к
морю, но и там никого не обнаружил. Р. сел на гранитный парапет и достал
сигарету. Прикуривая, он вновь увидел ее. Она стояла у распахнутого окна
отеля на третьем этаже и призывно махала ему рукой. Он ринулся в отель,
чудом не попав под колеса пронесшегося мимо автобуса. Перебежав дорогу,
он увидел, что Ио выходит из дверей маленького кафе, расположенного в
соседнем здании. Вернее, сквозь двери: табличка "Closed" даже не шелохнулась.
Эта была самая настоящая гонка. Гонка за лидером. Р. бежал изо всех
сил, он задыхался, спотыкался, один раз даже упал, разбив колено и разорвав
брюки, но бежал, бежал без остановки. Мозг сверлила единственная
мысль: "Только бы не упустить ее! Только бы не упустить!.." Названия
улиц сменяли друг друга со скоростью титров в старых кинолентах: Фришман,
Дизенгоф, Давид Бен-Гурион, Адаса, Ибн-Гвироль, Арлозоров...
Внезапно его окатила ледяная волна разреженного кондиционированного
воздуха: Р. бежал по стерильным коридорам больницы. Он поднимался по
ступенькам, заглядывал в разные двери, вновь спускался, наталкивался на
людей, извинялся на ходу, и бежал, бежал, бежал... Цветастое платье, как
призрак, время от времени возникало в дали коридоров, указывая ему дорогу.
Силы Р. были на исходе. Он чувствовал, что его бедное сердце вот-вот
выскочит из горла. На одной из многочисленных лестниц Р. споткнулся. Он
попытался ухватиться за перила, но ослабевшие пальцы сорвались с никелированной
стойки. Р. потерял равновесие, покатился по ступеням вниз и потерял
сознание...
Он стоял посреди просторной больничной палаты и ежился от холода.
Прямо перед ним, у маленького зарешеченного окна, на казенной больничной
тележке лежал труп, с головой накрытый радужной простыней.
Р. сделал три механических шага вперед и резким движением заводной
игрушки сорвал покрывало.
Перед ним лежала Ио. Совершенно голая и безумно прекрасная. Она была
мертва. Смерть вернула ей все утраченное в последние месяцы. Она лежала
нагая, умиротворенная, сердечно-равнодушная, как прежде. Она уже не ощущала
целостности окружающего мира - она стала его неотъемлемой частью.
Ее тело уже не дышало, но всем своим естеством - естеством смерти -
страстно хотело дышать. Каждая линия, каждый изгиб были продуманы и выверены
Высшим Существом, Абсолютным Мастером, Демиургом. И только небольшой
глянцево-бледный шрам вокруг левого соска немного портил общее
впечатление..."
На самом же деле Шошана вовсе не умерла. Через год после развода с
Роном она обратилась к религии, вернулась к ответу, так сказать, вышла
замуж за пожилого ешиботника, нарожала ему целую армию детей и, кажется,
была счастлива.
Так что в этом смысле писатель Рон Мор что-то напутал.
Маньяк (франц. maniaque, от греч. mania - безумие,
восторженность, страсть) - умственно необразованный человек,
имеющий болезненно высокую потребность действовать.
Клод Буайе. Словарь для моих друзей
Ехали медведи
на велосипеде.
В ямку бух!..
Раздавили сорок мух!
Из детских присказок
Грянула увертюра. Первая скрипка сразу же сфальшивила, и Альберто Савинио*,
стоявший за дирижерским пультом, швырнул в скрипача партитурой.
На фоне закрытого бархатного занавеса, на котором льежскими умелицами
был вышит огромный синий козел, появился Жан Поль Сартр в обтягивающем
трико телесного цвета и огромном напудренном парике. Он сделал несколько
безумных танцевальных па, громко взвизгнул и прыгнул в оркестровую яму.
Грохот падения заглушили ударные инструменты, вступившие на три с половиной
такта раньше времени. Первая скрипка снова дала маху, взяв вместо
фа диез соль. Савинио запустил в скрипача кочергой, которую использовал
в качестве дирижерской палочки.
Вдоль по авансцене пронеслись взвихренным пассажем Хайдеггер, Беренбойм,
Буссеман и Гуссерль. Они держали друг друга за короткие поролоновые
хвостики, торчавшие из-под складок их пестрых юбочек. Веселая стайка
промчалась и сгинула в кулисе, откуда незамедлительно послышался звук
массового столкновения с декорацией, подобный грохоту горного обвала.
Занавес медленно пополз вверх, сопровождая свое движение диким механическим
скрипом старых театральных лебедок и какими-то нечленораздельными
ритмическими звуками, напоминающими русское "Эй, ухнем!".
На сцене, в свете красных и желтых софитов, высился огромный беломраморный
эшафот, сработанный в виде изящного унитаза. На его крышке, воздев
голову к колосникам, стоял напудренный до мертвенной бледности Меир
Хаберман. Он стоял, распираемый изнутри какой-то торжественной силой: то
ли сознанием исполненного долга, то ли послеобеденными ветрами. Он был
совершенно наг и держал перед собою связанные шелковым шнурком руки, в
данном случае прекрасно заменяющие фиговый листок. На его голой груди
висела небольшая табличка, на которой неоновым светом пульсировала надпись:
"Это есть партызан!"
Увертюра достигла апогея. Савинио отобрал у скрипача инструмент и переломил
его о колено. Музыкант не растерялся, достал из под стула маленький
детский барабан и, подобно игрушечному кролику с батарейкой "дураселл"
в энном месте, врезал такую дробь, что со щек стоявшего на сцене
Хабермана посыпалась пудра.
Вновь ураганом пронеслись по сцене хвостатые девицы. И тут же появился
толстый палач в белом фраке и замшевой перчатке на правой руке. В
этой фигуре даже с галерки сразу же узнавался Клод (Франсуа Люсиль де)
Буайе.
Крутанувшись несколько раз на босой ноге, палач совершил три легких
прыжка и пухлой замшевой рукою ухватился за серый ворсистый канат, свисавший
из монументального ржавого бачка, расположенного над эшафотом.
Скрипач врубил последнюю скорость. Дирижер трясся в такт барабанной
дроби, мертвой хваткой вцепившись в деревянный пульт. Девицы снова выскочили
на сцену, но, увидев палача, тут же с визгом удрали обратно в кулису.
Приговоренный продолжал стоять с видом мученика, каждое случайное
движение которого может окончиться конфузом. Палач привстал на носки,
затем, кряхтя, присел, потом опять привстал, махнул свободной рукою и
неожиданно повис на канате всей тяжестью своего большого тела.
Оркестр взорвался какофонией, тубы полезли на верхи, флейты засвиристели,
как безумные, валторны, гобои, кларнеты, тромбоны закашляли и зачихали,
пустил громоподобного петуха геликон, и все потонуло в урагане
нескончаемой овации...
Известный бельгийский теолог, мистик и парадоксалист Клод Буайе был
человеком выдающимся по трем причинам: будучи теологом, он не верил в
Бога, занимаясь мистикой, утверждал, что Дьявола не существует, а в предисловии
к своей последней книге "Парадоксы от Буайе" заявил, что прожил
совершенно банальную жизнь обычного льежского обывателя.
Скончался Буайе весной 1956 года в столице Бельгии от сахарного диабета.
Итоговую черту под своей "банальной жизнью льежского обывателя"
Буайе подвел таким образом. Перед тем как впасть в предсмертную кому, он
заявил своему секретарю Рихарду Беренбойму:
- Жил грешно, а умер смешно.
Беренбойм, образованный по всем статьям выпускник Сорбонны, филолог,
лингвист и полиглот, снабдил эти последние слова мэтра следующим комментарием:
"Зная привычку Буайе в критических случаях цитировать малоизвестные
источники, я записал его последние слова и бросился на поиски. Через два
с лишним месяца мне удалось отыскать источник цитаты. Последовательность
моих изысканий была таковой. Первым делом я перевел его слова, сказанные
по-французски, на семь языков - английский, немецкий, испанский,
итальянский, русский, греческий и иврит. Других языков мэтр не знал.
Фраза рифмовалась только в двух случаях: на итальянском и русском.
Итальянский я отмел сразу, поскольку в нем что ни фраза, то обязательно
стих. (Мэтр считал этот язы
...Поділитися у соцмережах
