Жанр: Лирика
Новеллы
...Затем она
уехала в Швейцарию, он - к себе в Бостон. А через месяц после этого мы с
тобою имели честь принимать его здесь, в Яффо.
- Ты не очень-то торопишься, - сказал я. - Насколько я понимаю, все
это - лишь преамбула к истории Юджина Плиса? Очевидно, эта Мэгги устроила
нашему другу хороший экзамен на прочность...
- Не совсем так, - Рош отошел к печке за очередной порцией кофе. Его
голос доносился оттуда, как со сцены. - Мэгги Найф была скандально известной
особой. Богатая наследница, аристократка, она целиком и полностью
состояла из одних пороков. В ее характере не было недостатков,
поскольку это слишком нежное слово. Она вся была один сплошной порок. К
своим двадцати пяти годам она уже успела дважды побывать замужем, родить
во время первого замужества внебрачного ребенка, обобрать обоих своих
несчастных мужей до нитки, устроить скандал на приеме в честь королевы
Елизаветы, явившись туда почти раздетой и совершенно пьяной. Она баловалась
наркотиками, коллекционировала порнофильмы и посещала все мыслимые
аукционы Европы, покупая произведения искусства только затем, чтобы досадить
коллекционерам и музеям. Она прожигала жизнь в самом буквальном
смысле этого слова. Однажды в пьяном виде она облила себя французскими
духами и подожгла. Ее удалось спасти, но следы ожогов остались на лбу и
верхней губе. И тем не менее Мэгги Найф все-таки была красива, красива
какой-то мерзкой (да простит мне мое стекло!) красотой...
Сумерки за окном мастерской Роша начинали сгущаться, воздух сбивался
в клочья. Мне почему-то сразу же вспомнился "Яффо в сумерках".
Ян пересел в кресло, в котором когда-то сидел Юджин. "Еще немного, -
подумал я, - и он тоже станет похож на говорящего мамонта".
- Мэгги Найф была исчадием ада, - продолжал Рош. - И Плис, как последний
статист в этом дьявольском спектакле, влюбился в нее по уши.
Для художника Юджина Плиса эта дама не представляла никакого интереса.
В ее внешнем и внутреннем облике не хватало контраста - слишком много
труда вложили в это создание темные силы. Но Плис влюбился в нее как
в женщину, а не как в сырье для очередного шедевра.
Мы помолчали. Рош держал в руке изящную стеклянную чашечку с кофе. Он
казался грустным, а может быть, и на самом деле грустил.
- Ты знаешь, а ведь тогда, после того, как Плис пожал нам обоим руки
и мы расстались, он прямиком поехал в аэропорт. Да-да, взял билет и улетел
в Швейцарию. Причем не только не забрал свои вещи из отеля, но даже
не зашел к родителям, которых не видел больше года. Я думаю, что уже
тогда он понимал, что влюбился. И уже тогда начиналась в нем эта жестокая
борьба, в которой он впервые в жизни потерпел сокрушительное поражение.
- Пока мне ничего не понятно, - сказал я. - Если Юджин проиграл, значит,
вся эта история с Мэгги имела happy end?
- О, если бы! - Рош отпил кофе, затем закурил. Я сделал нетерпеливый
жест. Рош улыбнулся своей знаменитой улыбкой, сквозь которую на этот раз
сквозила уже неприкрытая грусть.
- Он отыскал Мэгги то ли в Лозанне, то ли в Цюрихе, в каком-то шикарном
отеле. Она была навеселе и сразу же предложила завалиться в постель.
Они провели бурную ночь, а утром, проснувшись с больной головой и гудящим
от усталости телом, он обнаружил, что с другой стороны от Мэгги спит
безмятежным сном молоденький негр-портье, не менее удовлетворенный и не
менее усталый, чем Плис.
В общем, случилось то, что должно было случиться. Юджин сыграл роль
мавра. Он так разукрасил этого негра, что даже Мэгги, которая, похоже,
получила от этой сцены острейшее наслаждение, бросилась к нему в ноги,
умоляя не убивать несчастного.
На следующий день он получил отставку. Причем в самых грязных выражениях,
какие только ведомы современному английскому языку.
Тогда-то Юджин и понял, что находится во власти сильного чувства,
слишком сильного, чтобы противостоять ему в обыденной жизни. И он принял
единственно верное для художника решение: потратить свои эмоции на очередную
картину, выплеснуть свою неудовлетворенность на холст и тем уберечь
себя от катастрофы. Банально? Не скажи. Человек, обладавший таким
могучим творческим потенциалом, как Юджин Плис, мог бы вывалить на холст
все свои внутренности. Если б, конечно, захотел.
Короче, он вознамерился спасти несчастную овечку Юджина и накормить
бескровной художественной местью коварную волчицу Мэгги. Он решил написать
ее портрет, картину, в которой будет явлен древний Ужас, выросший
из Хаоса глобальный Порок в единстве всех его мерзких проявлений.
Он приступил к работе с остервенением. И, как ни странно, погряз в
ней еще глубже, чем в своем чувстве к распутной Мэгги Найф. Знаменитый
художник Юджин Плис, который в лучшие времена мог создать первоклассное
полотно за каких-нибудь три недели, промаялся над этой картиной больше
года. Он сильно одичал, почти не выходил из мастерской, перестал появляться
на людях, отключил телефон. Обеспокоенная мать, узнав, что сын не
удосужился навестить ее в Тель-Авиве, ринулась в Бостон. Но он выставил
ее за дверь, даже не поинтересовавшись причиной ее внезапного приезда.
Юджин был популярным художником. Все его работы, включая и те, которые
были только в проекте, покупались на корню. Так было и с этой картиной.
Она была продана одному коллекционеру с Мальты еще до того, как
холст был натянут на подрамник.
Коллекционер, человек терпеливый и вежливый, в конце концов устал
ждать и начал доставать Юджина письмами с просьбой поторопиться воплотить
его деньги в шедевр. Юджин торопился, но не мог ничего с собой поделать.
Каждый новый вариант картины чем-то не удовлетворял его. Он переделывал
все заново. Сотни, тысячи раз. Он дошел до того, что перестал
спать ночами и работал при электрическом свете. Иногда ему казалось, что
он близок к результату. Но через некоторое время он разочаровывался и
исступленно начинал все сначала.
И все-таки он добился своего. В одно несчастное утро Юджин очнулся от
тяжелого сна, подошел к мольберту и понял, что лучше он уже не напишет.
Впервые за много недель он вышел на свежий воздух, добрел до телеграфа и
вызвал мальтийского покупателя в Бостон.
Здесь Рош сделал очередную паузу и посмотрел в окно. Как и пять тысяч
лет назад, фиолетовый мрак вязко стекал по стволам деревьев и расплывался
по газонам мутным дремучим морем.
- "Яффо в сумерках", кстати, последняя картина Юджина Плиса, - сказал
Рош, закуривая. - Он написал ее через два года после этой трагедии. Да и
то только потому, что она была заказана внучкой Йозефа Карбахера.
- О какой трагедии ты говоришь? - спросил я и снова нетерпеливо повел
рукой.
- Знаешь, что сказал мальтийский коллекционер, когда Плис продемонстрировал
ему свой шедевр? Он сказал только одну фразу: "Ступайте в
церковь, молодой человек, и рисуйте там своих мадонн". А через неделю
подал судебный иск с требованием вернуть ему деньги, поскольку художник
не выполнил заказ.
Вот, собственно, и все. На этом можно и закончить рассказ о том, как
Юджин Плис, самый честный и самый злой художник современного мира, этот
певец порока, нарисовал... мадонну. Девушку с лицом, исполненным святости.
Приторной, сладковатой святости.
Эту картину так и не удалось продать. Плис подарил ее какой-то церквушке
в Массачусетсе.
- Но ведь ты говоришь, что "Яффо в сумерках" он написал значительно
позже?
- Это была лебединая песня. Он просто выскреб из себя накипь, как из
старого чайника. Как это ни прискорбно, но художник Юджин Плис умер. А
человек Юджин Плис работает сейчас в каком-то рекламном агентстве в Бостоне.
В Индонезии он, кстати, был по делам своей фирмы. В командировке.
Ян Рош помолчал минуту. Затем поднялся с кресла, потянулся и устало
спросил:
- Хочешь еще кофе?
Я отказался. На этом мы и расстались.
Больше уже не поешь своих сладостных песен, цикада
Звонкая, место найдя средь зеленой листвы.
Ведь умертвила тебя, когда песнь ты свою распевала,
Злого ребенка рука, пальцы расставив свои.
Памфил. Эпитафия цикаде
В возрасте тридцати восьми лет Виктор Грауб упал с велосипеда и сломал
ребро. С тех пор он стал называть этот возраст переломным.
- Если бы не падение, - говорил он, - я бы никогда не удостоверился в
существовании людей.
Эту странную фразу Грауб повторял так часто, что те, кто его слушал,
постепенно перестали понимать ее глубокий и весьма безрадостный смысл.
В моей смерти прошу винить мою первую жену Сандру Грауб. Именно ей
принадлежит идея умертвить меня посредством уничтожения рукописи, которую
я писал всю свою жизнь. Восстановить эту рукопись невозможно, как
невозможно воскресить мертвого меня. Я ухожу из этой жизни, поскольку
единственный смысл моего существования утрачен. Я не любил людей. И умираю
с надеждой, что в другом мире Провидение сжалится надо мной и не
пошлет мне навстречу ни одного человека, ни одной человеческой души.
Засим ухожу глубоко разочарованным в человечестве
Лилиан Грауб, астроном.
Прадед Виктора оставил эту замечательную записку перед тем, как уколоть
себя в сердце ржавым морским кортиком флибустьерских времен.
Случилось это в Праге. В 1896 году. В первых числах марта. Бабушка
Виктора Цецилия Грауб (урожденная Клейнер) говорила, что ее сумасшедший
свекор покончил жизнь самоубийством ("Зарезался", - говорила она) в результате
тяжелого психического заболевания, своего рода депрессии.
- Из всех времен года он больше всего ненавидел раннюю весну. Он боялся
марта, как огня, потому что именно в марте его обуревали самые черные
мысли. Он становился раздражительным и злым. За год до его смерти, в
начале марта 1895 года, его даже пришлось везти в Баден-Баден на воды,
настолько он был нервозен.
Прадед Виктора был профессором астрономии. Преподавал в Пражском университете.
Энциклопедически образованный человек, он обладал ужасным характером
и с ним не могла ужиться ни одна женщина. Женат он был восемь
раз (не считая гражданских браков). Причем почти все его жены после
скандального бракоразводного процесса оставались жить в его доме. Дед
Виктора - Мозес - был сыном Лилиана от третьей официальной жены, которая
умерла во время родов. Когда бабушка вышла замуж за дедушку, Лилиану было
52 года и он находился в процессе развода с пятой женой.
Виктор, психиатр по образованию, часто думал о прадеде. Ему было интересно
установить точный диагноз его болезни, характеристиками которой
он располагал в избытке. Он даже помнил свою неродную прабабушку Сандру
- первую жену Лилиана, помнил рассказы этой древней старухи о ее жизни,
о ее любви и о характере ее мужа.
Но поставить точный медицинский диагноз никак не удавалось. В конце
концов Виктор пришел к выводу, что его прадед страдал неизлечимой, всепоглощающей
и самоубийственной мизантропией.
Роковой пиратский кортик и последняя записка прадеда, накарябанная
грифелем на обрывке газеты, хранились в доме как семейные реликвии. Граубы
передавали их из рук в руки от отца к сыну вместе со старыми, почти
истлевшими фотографиями и вырезкой из пражского иллюстрированного журнала
"Комитет", где была помещена статья о профессоре астрономии Лилиане
Граубе, открывшем новую звезду.
Какую звезду открыл прадед Виктора, никто толком не знал. Астрономия
в конце ХIХ века хоть и считалась наукой наук, но телескопы были еще несовершенны,
а гипотеза А. А. Фридмана об общем расширении Вселенной и ее
доказательство, приведенное Э. Хабблом в 1929 году, тогда еще не появились.
Когда Лилиан Грауб покончил с собой, Альберту Эйнштейну было
только семь лет.
Виктор родился в Тель-Авиве во времена весьма смутные - в конце тридцатых
годов. Семья его деда бежала из Праги от надвигавшейся коричневой
чумы. Нельзя сказать, чтобы в Палестине жилось спокойнее. Но дед считал,
что худая жизнь на Святой земле лучше святой смерти на чужбине. После
Второй мировой войны, после всех войн, которые вел Израиль за свою независимость,
жизнь Граубов наконец-то вошла в нормальную колею, семья
построила большой дом в поселке к северу от Тель-Авива, дети - Виктор и
его младшая сестра Далия - закончили школу и поступили в университет.
Судьбой своего прадеда Виктор заинтересовался не случайно. Ближе к
тридцати годам он стал замечать за собою некоторые странности, объяснить
которые не могла ни одна книжка по психологии. Сначала он поймал себя на
том, что ранней весной ощущает некое смутное беспокойство, какую-то серую
обреченность. В первые несколько лет проявления этих симптомов он
полагал, что они вызваны усталостью. Усталостью от города, от суеты, от
шума. Ему казалось, что стоит выехать куда-нибудь в поле, в свободное от
какого бы то ни было движения пространство, и сразу же полегчает. Но
когда он пробовал лечиться таким образом, его состояние только усугублялось.
Рукопись прадеда, якобы уничтоженная Сандрой, по ее же словам, ничего
существенного собой не представляла.
- Это были какие-то расчеты, формулы, - говорила старуха. - Ничего
интересного. Я до сих пор не понимаю, почему он так трясся над этой
ерундой и кому понадобилось ее сжигать. Эти листки находились в несгораемом
шкафу, ключ от которого был только у Лилиана. В тот мартовский день
он открыл шкаф и обнаружил в нем горсть пепла. Рукопись сгорела. Тогда
он и схватил этот дурацкий кортик, который лежал на нижней полке сейфа...
Я здесь, конечно же, ни при чем. Разве что Серафима...
К старости обида Сандры на покойного мужа стала острее. Она никогда
не могла простить ему огульных обвинений в ее адрес. И чем дольше она
жила, тем яростней отстаивала свое право на честное имя. Серафима была
последней, восьмой женой Лилиана Грауба. Она была младше его на тридцать
два года и характер имела чрезвычайно легкомысленный. Через пять месяцев
после самоубийства мужа она уехала из Праги с каким-то австрийским
Unteroffizier, вышла за него замуж, прожила долгие годы в Вене, где и
умерла перед самой войной.
К тридцати восьми годам Виктор понял, что унаследовал некоторые
свойства и черты характера своего достаточно далекого предка. Прадед Лилиан,
по словам бабушки Цецилии, обладал исключительной памятью. Он мог,
прочитав научную статью, процитировать ее дословно от начала до конца,
не допустив при этом ни одной ошибки. Правнук также на память не жаловался.
В университете он никогда не пользовался конспектами. Ему было
достаточно прослушать лекцию, чтобы повторить ее слово в слово через месяц,
полгода, год.
Прадед панически боялся насекомых. Однажды, обнаружив в ящике
письменного стола таракана, звездочет упал в обморок. А когда очнулся,
то первым делом устроил в доме грандиозный скандал и выгнал вон всю
прислугу.
Виктора в детстве укусила пчела. Это причинило ему такую боль, что
мальчика пришлось отвезти в больницу, где в палате реанимации его с трудом
вывели из глубочайшего шока. С тех пор он ненавидел все летающее,
жужжащее и ползающее. Летом он изводил килограммы мази против комаров и
даже в самые жаркие ночи спал под марлевым пологом.
Лилиан был человеком желчным, циничным и очень невоздержанным на
язык.
- Его любимым афоризмом была фраза Шамфора, - говорила Сандра. - Когда
он оскорблял кого-нибудь своей бестактной прямотой, он всегда повторял:
"Философ - это человек, который знает цену каждому; стоит ли удивляться,
что его суждения не нравятся никому?"
Виктор также не отличался девственной вежливостью. В моменты раздражения
ему редко удавалась сдерживать себя и он выливал на собеседника
полные ушаты достаточно циничной и вместе с тем весьма остроумной злости.
Прадед был страшно падок на женщин. Мало того, что он содержал в своем
доме целый гарем. Бывало так, что, не успев развестись с одной женой,
он уже женился на другой. Причем жил семейной жизнью с обеими одновременно.
При этом он еще умудрялся крутить романы вне дома, оплачивая их
жуткими сценами ревности со стороны очередной (дежурной) жены. Эта неуемная
страсть к противоположному полу самым парадоксальным образом уживалась
в его душе с глубокой (Виктор склонен был полагать, что выстраданной)
ненавистью к женщинам вообще.
Правнук был не менее сладострастен, но более свободолюбив. Он отличался
от прадеда лишь тем, что не спешил связывать себя узами брака.
Первой эту знаменательную преемственность отметила бабушка Цецилия.
Это случилось, когда двадцатидвухлетний внучек назвал ее драной канарейкой.
Они поссорились по какому-то незначительному поводу, и Виктор в
нервном возбуждении обрушился на восьмидесятисемилетнюю старуху с гневным
монологом, направленным на дискредитацию баб вообще и выживших из
ума баб в частности.
- Как же ты похож на сумасшедшего Лилиана! - грустно сказала бабушка
Цецилия, когда Виктор закончил свои обличения. - Теперь я понимаю, откуда
в тебе столько яда. Это все дурная наследственность, увечные гены
твоего безумного прадеда...
Тогда Виктор не придал этому выводу особенного значения. Ему нужно
было упасть с велосипеда и сломать ребро, чтобы понять всю глубину его
генетической связи с прадедом Лилианом.
К тридцати восьми годам Виктор с тяжелым злобным чувством осознал,
что вокруг него образовался некий человеческий вакуум. Проще говоря -
полное отсутствие людей. Единственным живым существом, с которым он мог
общаться без того, чтобы испытывать мрачную скуку, была его родная сестра
Далия. Но она к тому времени уже вышла замуж, растила троих детей и
не ощущала особого расположения к общению с братом. С годами на это у
нее оставалось все меньше и меньше времени.
Незаметно для себя Виктор начал вести дневник, куда записывал впечатления
прошедшего дня. Поначалу это было не очень-то веселое занятие, и,
чтобы хоть как-то оживить процесс воспроизведения действительности, Виктор
придумал специальный цифровой и буквенный шифр, который со временем
превратился в особый язык - язык Виктора Грауба. По вечерам он располагался
в кресле на балконе своей маленькой холостяцкой квартиры, перечитывал
дневник от начала до конца, а затем неровным нервным почерком вносил
туда свежие наблюдения. В конце концов он настолько пристрастился к
этому занятию, что оно стало доставлять ему острейшее удовольствие,
единственное, в общем-то, удовольствие в его однообразной и одноцветной
жизни.
Дневник назывался "0hv.m6Ы!фю;ства", что в переводе на человеческий
язык означало "Летопись юродства".
"Настоящая жизнь - это жизнь без людей, - писал Виктор на первой
странице. - Люди только мешают. Путаются под ногами. Вечно чего-то хотят.
От них одни неприятности. Ах! Если б не было людей!" Он не боялся
реминисценций и часто цитировал великих без кавычек.
В этом по-своему занимательном документе можно было найти не только
общие рассуждения, но и факты, подтверждающие и доказывающие выводы автора.
"Вчера ко мне в клинику привезли мальчика, который отравил кошку, а
затем облил ее труп одеколоном и сжег. Мамаша была вне себя от ужаса.
- Неужели я воспитываю садиста?! - вопрошала она. - Он ненормален! Он
жесток, как палач...
"Дура! - хотелось крикнуть мне. - Твой отпрыск совершенно нормален.
Он познает жизнь. И благодари судьбу, что его познание началось с кошки,
а не с тебя. Скоро он успокоится и станет таким же серым и мерзким, как
все его воспитатели".
Выписал живодеру успокоительное и отпустил с миром. Смотреть на его
блаженное лицо не было сил. Да и мамаша была мне противна до омерзения...
"
"Далия говорит, что мне давно пора жениться. Какие глупости! Жить под
одной крышей с женщиной? Еженощно ложиться с ней под одну простыню?! Может
ли быть в жизни что-то ужаснее?! Женщины нужны совсем для другого.
Впрочем, я не уверен, что они вообще нужны".
Этот дневник обладал уникальной особенностью. Его "весенние" записи
резко отличались от "летних", "осенних" и "зимних". Отличались и по тону,
и по темам.
В ноябрьских фрагментах 197... года можно было встретить, к примеру,
такое описание:
"Первый дождь я встретил на пляже. Вокруг было очаровательно пустынно.
Ни души. Море дышало, как спящая женщина. Воздух был разрежен, небо
облачно. Везде было так безлико и серо - никаких кричащих красок, никаких
звуков, никакого движения, - так бывает, наверное, только на необитаемых
планетах. И в то же время миллионы мелких оттенков, крохотных нюансов
- в дуновении ветра, в шевелении песка под морской пеной, в монотонном
гуле набегающих волн... В этот вечер мне удалось, наконец, счастливо
надышаться. Чудесная нынче осень!.."
А буквально через пять месяцев Виктор уже ополчался на всех и вся,
даже на свою ни в чем не повинную нацию:
"Песах... Шумные, разнузданные еврейские праздники мне не по нутру.
Бр-р-р!.. Что такое праздник? Это состояние внешнего уединения и внутренней
удовлетворенности. Чего ищут эти блаженненькие в общих посиделках
при свечах, в вечной базарной толкотне, в пустых разговорах нос к носу?
Эта ужасная страна не создана для уединения. Она слишком мала и слишком
тщеславна. Мне в этом смысле, ей-богу, ближе Антарктида. И, честное слово,
я не могу дать определенного ответа на вопрос, кем лучше родиться:
евреем или пингвином..."
Будничный день Виктора состоял из целого комплекса упражнений в человеконенавистничестве.
- Не соизволите ли уступить мне дорогу, почтенный! - язвительно обращался
он к согбенному старцу, медленно влекущемуся по узкому тротуару
впереди Виктора.
"Не путайся под ногами, паскуда! - гремело у него внутри. - А не то
раздавлю ненароком!.."
- Пачку сигарет! - не здороваясь, приказывал он невероятно толстому
лавочнику, торгующему возле его дома.
"Зачем же ты, гнида, такую харю себе отъел?!" - возмущалась черная
душа мизантропа.
Проезжая по насыщенным движением городским улицам, Виктор так неистово
сигналил, что его время от времени штрафовали за нарушение покоя
граждан.
Однажды он подал в суд на владельца фешенебельного ресторана в Герцлии
за то, что на поданный Виктору шашлык по недоразумению села муха.
Дважды в год он проходил обследование у знакомого невропатолога, которого
ненавидел лютой ненавистью за его природную вежливость и благородное
хладнокровие. Но других знакомых невропатологов у Виктора не было.
- Ты измучился собственным одиночеством, - говорила ему сестра. - Заведи
себе постоянную любовницу, в конце концов! Купи собаку! Если ты
считаешь, что не способен полюбить, то попытайся хотя бы привыкнуть...
- Перестань, Далия! - отвечал Виктор. - Дело совсем не в одиночестве.
Наоборот. Дело в том, что мне мешают люди. Они достают меня даже тогда,
когда не вмешиваются в мою личную жизнь. Меня бесит, когда кто-то из соседей
проходит по лестничной площадке, шаркая тапочками. Не могу сдержать
раздражения, когда над городом кружит вертолет. Я даже телевизор
выбросил: надоело смотреть на эти говорящие куклы.
- Может быть, тебе поехать отдохнуть куда-нибудь далеко, в Австралию,
например?
- А там что нового? Те же рожи, та же обреченность...
В юности Виктор считал, что обладает незаурядным чувством юмора. Он
даже пытался писать юморески в одну из газет, но вовремя понял, что занятие
это пустое и никчемное. Его чувство юмора трансформировалось с годами
в злорадный цинизм, нравственные границы которого не решился бы определить
даже сам Донатьен Альфонс Франсуа де Сад.
Его зашифрованный дневник изобиловал образчиками черного юмора и садистскими
стишками, которые он сочинял сам. Россыпи этих четверостиший
появлялись на страницах его "Летописи юродства", как правило, в начале
апреля. Вот одно из самых безобидных творений Виктора:
Принц Луи Бурбон де Конде
трахал девочек в темноте.
Потому что, когда светло,
трахать девочек западло...
Первые несколько лет своей болезни Виктор как бы плыл по течению.
Сначала он не отдавал себе отчета в том, что серьезно болен. Потом, когда
появился дневник, он стал внимательней приглядываться к своему поведению,
к своим чувствам и мыслям, стал в некотором роде даже исследовать
себя, как некий посторонний объект. Он ни в коей мере не мучился тем,
что с каждым годом становится все раздражительней, что смотрит на мир
все мрачнее, что лицо его постепенно превращается в лицо сатира. Вытянутое
вниз, обросшее жидкой рыжеватой бородкой, это лицо действительно выражало
очень скромный набор чувств: омерзение, презрение и брезгливость.
Не было в жизни ничего одушевленного, к чему бы Виктор не испытывал
враждебности. Насекомых и людей он ненавидел по причинам, указанным выше.
К млекопитающим, особенно к собакам, он относился несколько мягче,
поскольку полагал, что они используют данный им разум в более перспективном
направлении, чем люди. Но и собаку он готов был отправить на живодерню,
если она (не дай Бог!) гадила в его присутствии на газон. Он
понимал, что собака не может иначе, что для нее это вполне естественно.
Но простить не мог.
В детстве Виктора били всего три раза. Два раза отец - за серьезные
провинности - подделку отметок в школьном дневнике и уничтожение (посредством
спуска в унитаз) бабушкиного янтарного кулона на золотой цепочке,
кулона, в который был запаян отвратительный скорпион. В третий раз
Виктора избил его хулиганистый одноклассник Беня Моцкин, избил просто
так, ни за что, из животного удовольствия от драки со слабым противником.
Виктор вообще был слаб, белотел, рыхл. Он никогда не занимался спортом,
никогда не следил за своим телом, был весьма неопрятен и рассеян.
Злоба его часто бывала бессильной. Несколько раз в людных местах он, не
сумев сдержать свое возмущение поведением какого-нибудь юнца, позволял
себе лишнее и в буквальном смысле нарывался на драку. Но вынужден был
отступать, прекрасно понимая, что в противном случае получит по морде, и
не один раз. Отступал о
...Поділитися у соцмережах
