Жанр: Лирика
Новеллы
...кающий огнями город и время от времени закрывал глаза, удовлетворенно
окунаясь сознанием в волнующее лицо моря.
В доме для инвалидов Дик познакомился с полупарализованным стариком
по имени Гидеон. Старик этот прожил в инвалидной коляске большую часть
своей жизни. Он был самым первым жильцом этого дома инвалидов. Более того,
он его строил. Около тридцати лет назад он был инженером-строителем
и упал с лесов на кучу кирпичей.
- Дом достроили без меня, - рассказывал Гидеон. - Он был готов как
раз к моей выписке из больницы. Меня увезли из этого дома полумертвым и
привезли в него полуживым. С тех пор я тут и кукую.
Эти два человека сошлись в том, что у обоих отсутствовал комплекс неполноценности.
Ни Дик, ни Гидеон не страдали от того, что они практически
недвижны, что их жизнь проходит в четырех стенах и в этих же стенах,
по всей видимости, завершится. Оба они умели находить в этой жизни маленькие
радости, оба ощущали в своем положении определенную прелесть.
Они встречались, как правило, после обеда. В комнате Дика. Дик жил на
втором этаже, Гидеон - на пятом. С балкона Дика были видны только соседние
дома, шоссе и небольшая площадь с фонтаном. С балкона Гидеона можно
было увидеть море. Поэтому Дик категорически отказывался подниматься в
комнату друга.
- Поймите меня правильно, - говорил он. - Мне пока еще рано смотреть
на море. Я еще не созрел для этого...
- Тю-ю... - отвечал Гидеон. - Молодой человек, вы все еще находитесь
во власти сантиментов. Море - это так же кисло, как лес или степь. В израильском
море так же мало жизни, как и в Иудейской пустыне.
- Не скажите, - оспаривал этот тезис Дик. - И пустыня, и море обладают
огромным жизненным потенциалом. Просто он зачастую скрыт от необязательного
взора человека. Вот я, например, никогда не видел моря. Но как
хорошо я его знаю! Мне порой кажется, что так близко море не знает никто.
Гидеон был набожен. Три раза в день он молился, а к Дику часто приходил
(приезжал) с книжкой и читал ему вслух разные места из Торы и Пророков,
комментируя их на свой лад. Религию он называл забавой для души.
Этого замечательного старика спасало в его плачевном состоянии лишь то,
что он всю жизнь в целом считал забавой.
- Ну, помирать мне пока рановато, - приговаривал он. - Я еще не назабавился.
Вот позабавлюсь пару годков, да и уйду на покой.
Кроме того, Гидеон находил самый глубокий смысл в процессе, который в
учебниках называется самообразованием. Он много читал, учил наизусть
стихи, пытался овладеть латынью вдобавок к ивриту, польскому, румынскому
и русскому, которыми владел в совершенстве (юношей он репатриировался в
Палестину из Бессарабии).
Кошмары, преследующие Дика каждую ночь, были довольно однообразны.
Часто снилась ему большая мерзкая рыба с огромными, покрытыми слизью
глазами, которые смотрели в пустоту с неестественной иронией. Рыба надвигалась,
разевала свою бездонную черную пасть и пыталась заглотить голову
Дика. Но это было не самое страшное. Гораздо страшнее было представление
о том, как твоя голова, которая еще мыслит, будет перевариваться
в желудке чудовища. Дику казалось, что разложение начнется с мозга.
А когда его серое вещество под воздействием желудочного сока ископаемого
кашалота превратится в ничто, голова просто лопнет, как яичная
скорлупа. Несколько раз рыбе удавалось приблизиться к Дику настолько,
что он ощущал предсмертный холодок в своих парализованных конечностях.
После таких кошмаров он просыпался с ощущением ломоты в ступнях. Но это
ощущение улетучивалось сразу после того, как сознание возвращало Дика к
действительности.
Дом инвалидов был весьма странным заведением. Он не был похож ни на
больницу, ни на пансионат для престарелых. Медицинские сестры и парни-санитары
совсем не докучали жильцам, навещая их раз или два в неделю.
Врачей не было и в помине, поскольку здесь были собраны люди, лечить которых
было бессмысленно. Отсюда никто и никогда не выходил на собственных
ногах. Обслуживающий персонал был относительно вежлив и абсолютно
равнодушен. Многих это бесило, а Дику и Гидеону нравилось.
Этот дом был идеальным прибежищем для человека, уставшего от жизни,
для того, кто каждому встречному и поперечному говорит: "Ах, оставьте
меня в покое ради всего святого!" Только для этого ему надо было либо
тяжело заболеть, либо разбиться вдребезги. В общем, стать калекой.
Дика нельзя было назвать человеком, уставшим от жизни. Та жизнь, от
которой устают многие из нас, была ему недоступна. Он был слишком любознателен.
Его природное любопытство не давало возможности замечать нудное
однообразие окружающего мира и относиться к нему как к суете сует. Кроме
того, он всегда уезжал и никогда не возвращался назад. Так что физически
его жизнь - до той злополучной автокатастрофы - представляла собой нескончаемую
перспективу, постоянную смену впечатлений, последовательную
цепь утрат и обретений. От такой жизни устать так же трудно, как и привыкнуть
к ней.
Да и дом инвалидов не был конечной точкой этой перспективы. Напротив,
после того как Дик очутился здесь, его перспектива с еще большей легкостью
устремилась вдаль. Можно сказать, в бесконечность. Причиной этому
стало море. Не конкретное Средиземное море, омывающее многолюдные израильские
пляжи, а море-явление, море-религия, море-лицо.
В глубине души Дик прекрасно понимал, что его первая очная встреча с
морем может стать роковой: море не окажется таким, каким оно представляется
ему в грезах. Поэтому он не только не желал этой преждевременной
встречи, но и побаивался ее.
Старику Гидеону нравилась сосредоточенность Дика на этой "забавной"
проблеме, и он всеми силами поддерживал в своем молодом друге этот
странный культ.
- Море боится евреев, - говорил он. - И я, кажется, знаю, почему. Они
слишком жадны до всего живого. Они бережливы до скупости в отношении
собственного труда, зато безумно расточительны по отношению к тому, что
дается им даром. Если бы Чермное море не расступилось перед ними по мановению
волшебной палочки Создателя, они бы его просто выпили. Вылакали
бы в минуту со всеми его акулами, ракушками, крабами, осьминогами.
- Море, как мне представляется, - говорил Дик, - самый достойный собеседник.
Главное - уловить тональность. Иногда мне грезится, что мы с
ним разговариваем. Причем его ответы зачастую опережают мои вопросы. Так
бывает, когда в диалоге отсутствует посредник. Я имею в виду язык. Так
общаются деревья в лесу, песчинки в пустыне, так общаются влюбленные. Не
любящие, а именно влюбленные. Это доступно только восторженным людям.
- ТАНАХ учит нас, что в земной жизни восторга, как такового, не существует
вообще, - философствовал старик Гидеон. - Восторг - понятие
запредельное. То, что мы подразумеваем под восторгом, всего лишь легкое
возбуждение, подобное тому, которое испытывают листья деревьев, когда их
треплет легкий ветерок. Настоящий же восторг - это, как минимум, ураган.
- Мы спорим о терминах, - перебивал Гидеона Дик. - Я не подразумеваю
под восторгом взрыв, вдохновение, просветление и прочие глупости. Я говорю
о ровном ощущении полного растворения в диалоге. То есть о самом
естественном и, увы, самом недоступном современному человеку состоянии
его души и тела...
Так эти два одиноких человека коротали свои жизни день за днем. Они
играли в шахматы, читали друг другу вслух понравившиеся книги, слушали
радио, спорили, вспоминали. Им никто не мешал, и их знакомство постепенно
превратилось в крепкую дружбу, а затем и в тот самый "диалог без посредника",
о котором говорил Дик.
Ванька вышел из автобуса на улице Дерех Петах-Тиква, по Каплан дошел
до Дизенгоф-центра, свернул на Петровку, затем на Москвина, миновал старое
здание МХАТа, поплутал по Эстер ха-Малка, спросил дорогу у вахтера в
министерстве абсорбции и, наконец, по Пушкинской добрался до Страстного
монастыря.
Уже подходя к кинотеатру "Россия", он почувствовал влажное дыхание
Средиземного моря.
На пляже было достаточно пустынно. Море плескалось на Пушкинской площади,
утекая своими зеленоватыми волнами вдаль - по Большой Бронной и
Тверскому бульвару. Каждый девятый вал доставал своим белым гребнем до
мемориальной доски в память об актрисе Любови Орловой. Огромные окна
"Макдональдса" изредка показывались из-под воды и снова утопали в средиземноморской
пучине. Полицейский-марокканец, стоявший по пояс в воде у
киоска "Союзпечати", раскуривал беломорину. Катер "амбуланс" остановился
на Тверской у светофора, а затем, дико взревев сиреной, рванулся в сторону
площади Царей Израиля.
Из-за неказистого двухэтажного здания библиотеки имени поэта Некрасова
поднималась огромная черная птица. Она возносилась бесшумно и медленно.
Ее крылья, распростертые над морем, как две огромные непроницаемые
плоскости, почти не шевелились. Восходящие потоки плотного воздуха покачали
птицу над площадью и бросили прямо на стоявшего у памятника Пушкину
Ваньку. Последнее, что он увидел, было лицо жены. Оно неуклюже болталось
на короткой птичьей шее, вращало глазами и было покрыто темным лоснящимся
пухом...
Ванька проснулся, как всегда, рано. И, как всегда, сразу увидел перед
собою лицо жены. Оно спало. Это лицо в совокупности с крупным усталым
телом сорокалетней женщины называлось Ирина. "Не Ирина, а Ирэна!" - поправил
себя Ванька, вспомнив, что жена в последнее время сильно раздражается,
когда ее называют старым (она говорила "гойским") именем.
"Еврейка-канарейка", - прошептал Ванька, слез с кровати и выключил
добросовестно проработавший всю ночь вентилятор.
На кухне было светло и душно. За оконными жалюзи кто-то стучал молотком
по железу. Пахло выхлопными газами.
Ванька включил чайник и уселся за кухонным столом. В плетеной корзинке
для салфеток со вчерашнего дня лежало нераспечатанное письмо из Москвы
от Ванькиного брата-близнеца Семена. Ванька повертел в руках конверт,
погладил то место, где был написан обратный адрес (ул. Руставели, 12-3),
затем смял письмо и бросил его в мусорное ведро.
Ванька родился и вырос в подмосковном Фрязино. И на всю жизнь остался
непроходимым провинциалом. Дух столичности не находил в Ванькиной душе
достойного убежища, и после ряда попыток овладеть этой душой оставил ее
в девственной, почти деревенской дремучести. Не изменило Ваньку и высшее
образование, которое он умудрился получить во Втором медицинском. После
института он проработал несколько лет на "скорой помощи". Затем еще несколько
лет дежурным врачом в клинике Склифосовского. Звезд с неба не
хватал. Природа поработала над его характером достаточно скрупулезно.
Она затушевала в нем те неуправляемые качества русской души, которые
способного человека возносят на вершины мира, а бездарного сводят с ума.
Ванька любил выпить, но никогда не запивал надолго, любил пофантазировать,
но не был способен на безрассудство. В то же время в его характере
было чрезвычайно много славянского добросердечия, отзывчивости и, если
хотите, услужливости. Он не то чтобы не хотел усложнять себе жизнь раздумьями
о горестных перспективах, он просто не умел этого делать. Ванька
являл собою тот тип людей, который на Руси издревле именовали святой
простотой. Его наивность прекрасно соответствовала его внешнему облику.
Он был невысок, коренаст, имел круглое веснушчатое лицо. Глаза его можно
было бы назвать светло-голубыми, если бы не то обстоятельство, что свет
зачастую вытеснял из них всякую голубизну. Нос картошкой. Волосы прямые,
жидкие, пшеничного цвета. Голова всегда чуть откинута назад. Подбородок
вздернут. Так что намечающуюся лысину можно было разглядеть только сзади.
Губы пухлые и добрые. Рот большой, улыбчивый. Зубы мелкие и крепкие.
Во время улыбки в середине их частокола простодушно сияла золотая фикса.
Одевался Ванька всегда как можно проще, любил закатывать рукава на рубашке,
предпочитал обычные брюки джинсовым.
Назвать такого человека Иваном Жоховым мог разве что чиновник из паспортного
стола. Ванька был из той довольно распространенной породы людей,
которых невозможно величать на "вы". В каком бы возрасте они ни
пребывали, все им говорят только "ты" и по-другому не могут. Даже профессура
в мединституте, старавшаяся со всеми студентами вести себя равно
официально, разговаривая со студентом Жоховым, зачастую срывалась в пучину
неуместной фамильярности. В общем, Иван Жохов был просто Ванькой.
Ванькой для всех, кто его знал и кому в детстве перед сном читали русские
народные сказки.
Ирэна была старше мужа на два года. Они познакомились на станции
"скорой помощи" в Москве. Она работала медсестрой. О том, что его жена
еврейка, Ванька узнал в том сумасшедшем году, когда перед его семьей
забрезжила неясная перспектива эмиграции в Израиль. Перспектива воплотилась
в жизнь настолько быстро, что Ванька не успел даже опомниться. Он
оказался в Тель-Авиве так же неожиданно, как "смешной человек" Достоевского
на чужой планете.
Наскоро хлебнув чайку с пряником, Ванька оделся, напялил на плечи тощенький
брезентовый рюкзачок производства ковровской швейной фабрики,
вышел из дома, отстегнул от железной решетки велосипед "Пежо", вскочил
на него и выехал на улицу. Он проехал вдоль по Вейцмана, на светофоре
чуть не попал под колеса какого-то заполошного "Запорожца", свернул на
Новослободскую, затем на Жаботински и направился в сторону Садового
кольца. Морем запахло уже при подъезде к Садово-Каретной. Повернув направо,
Ванька некоторое время плыл по течению, а затем бросил якорь возле
большого гастронома, расположенного в подножии монументальной высотной
синагоги. Станция метро "Баррикадная" вместо людей выплевывала на площадь
могучие потоки мутного моря.
Ванька огляделся. В центре площади намечался мощный водоворот. Мутные
зеленые волны носились вокруг невидимого эпицентра, воронка углублялась,
просвеченные ярким солнцем волокна водяной толщи заплетались в тугие узлы.
Неожиданно вода в центре площади закипела, запузырилась, и из воронки
появилась огромная черная рыба, похожая на дельфина, только с гораздо
большими плавниками-крыльями. Она поднималась из-под воды, как подводная
лодка, потоки пены стекали с ее лоснящихся боков. Последнее, что увидел
Ванька, было лицо этого чудовища...
Чайник кипел вовсю. "Сегодня суббота, - подумал Ванька. - По-еврейски
"шабат". - Мысленно он произнес это слово, как "щябят". - Елы-палы,
завтра воскресенье. Снова идти на работу..."
Первые полтора-два года на чужбине Ванька прожил в состоянии непрекращающегося
удивления. Он умел удивляться даже в Москве, которую изучил
за время учебы досконально. А здесь, где неожиданным было все, начиная
от названий улиц и кончая внешностью и темпераментом населения, его
удивлению, казалось, не будет предела.
Но предел все-таки наступил. На третий год Ваньке стало казаться, что
он уже когда-то бывал в Тель-Авиве, что этот город знаком ему до мелочей
и поэтому скучен. Он задавался вопросом, почему знакомая до мелочей
Москва ему никогда не была скучна, а Тель-Авив скучен. И никак не мог
найти ответа. Наконец, привыкший не усложнять себе жизнь чрезмерными
раздумьями, он решил, что скучным может быть только чужой город, а значит,
Тель-Авив - чужой.
В первые полтора-два года жизни в тесной и душной квартирке на улице
Бар-Нигуна Ванька не видел никаких снов. Сны начались позже. Однажды,
купаясь в море на тель-авивском пляже, Ванька чуть не утонул. Они со
старшим сыном Семой доплыли до волнореза, забрались на него и стали любоваться
набережной. Потом Ванька решил нырнуть, как он тогда выразился,
"в сторону открытого моря". Его славянский темперамент на этот раз сыграл
с ним дурную шутку. Ему приспичило продемонстрировать сыну "чудеса
храбрости". В общем, Ванька разбежался и прыгнул в воду. Под водой он
ударился головой о камень, выступающий из основания волнореза, и потерял
сознание. Через несколько минут он всплыл в набежавшей волне задом кверху.
Ваньку спас истошный крик десятилетнего Семы.
- Как я услышал этот крик под водой - ума не приложу! - удивлялся он
впоследствии. - Тону, елы-палы, и слышу: папочка! папочка! ну плыви же,
плыви!!!
Он выплыл самостоятельно. Но потом пришлось две недели пролежать в
больнице - при ударе Ванька получил сотрясение мозга.
После этого и появились сны. Вместе с ними во внутреннем мире Ваньки
Жохова произошла серьезная метаморфоза. Его наивность и простодушие постепенно
сменились довольно сложным чувством уважения к морю, а на смену
удивлению пришла ностальгия. Теперь уже никак нельзя было заподозрить в
нем святую простоту. Внешне оставшись таким же мягким и добродушным, он
изменился внутренне. Его вопросы, обращенные к жене или сыновьям, вопросы,
из которых раньше так и сквозила наивность, наполнились глубоким
смыслом, смыслом, если можно так выразиться, любви к морю. Ванька не отдавал
себе полного отчета в своих чувствах и не менял стиль своей речи.
Единственное, что в ней непроизвольно изменилось, - это интонация. Она
стала многосмысленной. Именно поэтому со стороны стало казаться, что
Ванька не столь наивен, сколь глуп. Впрочем, его это не удручало.
Что же касается ностальгии, то она питалась Ванькиными снами. И чем
чаще он их видел, тем сильнее вскипало в нем сладкое чувство отверженности,
знакомое разве что поэтам, да и то далеко не всем. Он со смутной
и все возрастающей тревогой носил в себе это противоречие, удивительно
мягко совмещая благодатную любовь к теплому южному морю и неутоляемую
страсть к сухопутной русской столице.
Работал Ванька в службе социальной помощи. Другими словами, ухаживал
за стариками и старухами, выносил утки, мыл дряблые тела, кормил, заставлял
принимать лекарства, выслушивал длинные рассказы о прошлом, не
понимая почти ни слова, и так далее. За пять лет жизни в Тель-Авиве у
Ваньки сменилось четыре клиента. Троих он похоронил, а четвертого - не
устроил. После недели "общения" с Ванькой тот потребовал выделить ему
сиделку, знающую идиш.
Ванька говорил и думал по-русски. Никакого другого языка он не знал.
Пытался узнать, но не смог. Не поверил в возможность выражения обычной
мысли необычными звуками.
В течение последних шести месяцев он работал почти на берегу моря.
Всего в двадцати минутах ходьбы. Устав от смены клиентов, он попросился
в своей конторе на какое-нибудь постоянное место, и его пристроили в дом
инвалидов. Там он работал, что называется, на подхвате - помогал кому
придется, кормил кого требуется, мыл, чистил, подметал, - в общем, делал
все, что ему приказывали. В обеденный перерыв, который продолжался всего
сорок минут, Ванька успевал сгонять на велосипеде на пляж и обратно. Он
не купался и не загорал. Просто сидел на скамейке или на песке и смотрел
на море. Просидев так минут десять - пятнадцать, он возвращался на работу
с видом плотно пообедавшего и перекурившего это дело человека.
В послеобеденные часы Ванька был не так загружен работой, как утром.
Инвалиды отдыхали, и у Ваньки было время предаваться воспоминаниям.
Обычно он устраивался в вестибюле за толстым стволом непонятного растения,
которое невежественно окрестил пальмой. Там стояло старое кресло.
Его не так давно попытались было выбросить на свалку, но Ванька запротестовал,
кое-как отремонтировал и спрятал кресло в угол вестибюля.
Здесь он проводил все свое свободное время, изредка забываясь тревожным
сном.
Со стариком Гидеоном и Диком он познакомился случайно. Оба инвалида
жили в другом подъезде - не в том, который обслуживал Ванька. Однажды на
работу не вышел Ванькин напарник, и ему пришлось, елы-палы, вкалывать за
двоих. Прямого сообщения между подъездами не было. Ваньке приходилось то
и дело бегать по вызовам через улицу. Первую половину рабочего дня он
закончил весь в мыле. Как только наступил час обеда, Ванька вскочил на
велосипед и бросился к морю.
Вернувшись, он по традиции пристроился за "пальмой" и уже начал было
дремать, как услышал сигнал вызова.
- Ибан! Ибан! - кричал вахтер.
(В паспорте Ванька значился как Ибан Зохоф. Все его анкеты заполняла
Ирэна, а она была не грамотней своего мужа и, несмотря на то что на протяжении
пяти лет упорно учила иврит, так до сих пор и не делала различия
между буквами "бет" и "вав". Именно поэтому ее муж во всех официальных
документах именовался Ибаном, а их младший сын Пашка - Фабелем).
- Ибан! - крикнул еще раз вахтер, увидев Ваньку, выползающего из угла.
- Хедер эсрим вэ-ахат!
"Эсрим" - двадцать. "Ахат" - один, - стал соображать Ванька. - "Вэ" -
и. Двадцать и один - двадцать один".
Произведя такие лингвистическо-арифметические вычисления, Иван кивнул
вахтеру и двинулся в сторону второго подъезда. Двадцать первый номер находился
на втором этаже. Иван постучал и, услышав дежурное "яво" ("войдите"),
аккуратно открыл дверь. В комнате в инвалидных колясках сидели
два человека. Один - седой старик в кипе с сухим морщинистым лицом и необычайно
живыми глазами. Другой - среднего возраста, смуглый и несколько
смурной. На столе стояло два стакана с остатками апельсинового сока и
шахматная доска. Фигуры замерли в состоянии недоразвитого дебюта.
Оба инвалида выглядели вполне благополучно. Обоих Ванька видел раньше
в столовой, но мельком. Они относились, как говорили санитары, к "здоровым
инвалидам", то есть к тем, которые не доставляли обслуживающему персоналу
особых хлопот.
Старик вежливо поздоровался, молодой скупо кивнул. Старик похлопал
молодого по руке, а затем, обращаясь к Ваньке, выдал такую длинную тираду
то ли на иврите, то ли на санскрите (для Ваньки это было совершенно
равнозначно), что бедному санитару оставалось только развести руками в
знак полного непонимания.
- Ну хорошо, - сказал старик по-русски. - Как вас зовут?
- Вы говорите по-русски? - ошеломленно спросил Ванька. Неизвестно,
чем он был поражен больше - тем, что еврейский старик заговорил на его
родном языке, или тем, что он обратился к нему на "вы".
- Впервые встречаю такое имя, - заключил старик и продолжил: - Молодой
человек! У нас к вам небольшая просьба. Не могли бы вы подняться на
пятый этаж в номер пятьдесят шесть и кое-что принести оттуда.
- Конечно... Разумеется... - забормотал Ванька. - Что нужно принести?
- Там на этажерке, - старик почему-то бросил победоносный взгляд на
молодого, - лежит синий альбом, а рядом с ним большая морская раковина.
Будьте любезны, принесите и то, и другое сюда...
Ванька вышел и... пропал. Его не было около часа. Потеряв терпение,
старик Гидеон выехал на лестничную площадку, и его удивленному взору
предстала такая картина: этот неказистый санитар сидел на корточках,
прислонившись спиной к стене, и, прижав к уху морскую раковину, самозабвенно
слушал. Его глаза были закрыты, а из-под пухлых, чуть подрагивающих
губ пульсировала ювелирным сиянием золотая фикса. Альбом, который
назывался "По следам великих кораблекрушений ХХ века", лежал у Ваньки на
коленях, раскрытый на странице с видом Карибского моря.
- Э-э, - медленно протянул старик Гидеон, - да вы, любезный, как я
посмотрю, из породы Дика Нира...
- Представляю вам вашего эпигона, - заявил Гидеон Дику, указывая на
Ваньку, который ввозил его кресло в комнату. - Он, как мне кажется, тоже
из разряда маринистов-любителей.
Гидеон развернулся на своей каталке, подъехал к Ваньке, взял его за
руку, заглянул в глаза и вкрадчиво спросил:
- Ну, молодой человек, что же вы там услышали?
- Я... - Ванька покраснел. - Извините, что я задержал вас... Но этот
звук... Оттуда, - он указал на раковину, - и прямо в ухо... Как же это
происходит?.. Как море может оставлять по себе память... Елы-палы, это
же какое-то чудо...
Он закрыл глаза, и если бы вовремя не уцепился рукою за водосточную
трубу на углу Добролюбова и Руставели, то был бы тут же унесен течением.
Большой черный корабль с иссеченными то ли градом, то ли осколками бортами,
медленно плыл в сторону пивного бара на улице Фонвизина. На капитанском
мостике стоял высокий седой старик в черной шляпе. Он сцепил руки
в замок, поднял их над головой и поприветствовал Ваньку добрым партийным
жестом. Вежливый Ванька решил ответить тем же и... сорвался с
прикола. Его понесло, закружило, завертело...
Оба инвалида смотрели на санитара широко раскрытыми глазами. Старик
даже придвинулся поближе и приставил к уху морщинистую ладонь. Ванька
стоял посреди комнаты, как абитуриент на вступительном экзамене в театральное
училище. Его руки были сложены за спиной. Голова по привычке откинута
назад. Подбородок вздернут. Его лицо было вдохновенно-пунцовым.
Первым от наваждения очнулся старик Гидеон.
- Вот это монолог! - восхищенно произнес он. - Васко де Гама! Френсис
Дрейк!! Горацио Нельсон!!!
- Вам перевести? - обратился он к Дику.
- Не нужно, - Дик тоже был взволнован. - Мне кажется, я все понял. Он
говорил о море. О теплом южном море, о белой яхте, проплывающей на фоне
заходящего солнца, о большой рыбе, живущей в самой пучине, о чайках,
бесшумно скользящих над гребнями волн, о песке цвета пшеничного поля...
Старик подозрительно посмотрел на Дика, бросил настороженный взгляд
на Ваньку и сказал:
- Абсолютно точно. Каким это образом вы его поняли?..
- По интонациям, - ответил Дик. - Это, оказывается, так просто...
С тех пор Ванька стал появляться в комнате номер двадцать один почти
ежедневно. Сначала он искал всевозможные поводы заглянуть к старику Гидеону
и Дику, но потом, когда ему ясно дали понять, что он там желанный
гость, стал заходить запросто. Кресло за "пальмой" осиротело.
Таким образом, их стало трое. Два инвалида и санитар. Порою они просиживали
в комнате до сумерек, ведя только им троим понятные разговоры.
Косноязычн
...Поділитися у соцмережах
