Жанр: Лирика
Новеллы
... она говорит, что папу убили. Надо же придумать такую
чушь!..")
- Мы с Алексом жили душа в душу, - рассказала Хана. - В конце сороковых
- начале пятидесятых годов я работала у него аккомпаниатором. Тогда
он закончил оперную школу в Тель-Авиве и копил деньги, чтобы поехать на
стажировку в Италию. Проблема была одна - возраст. Он был уже немолод,
мой Алекс, много повидал, много пережил, прежде чем подняться на подмостки.
Но голос у него был замечательный. Такого богатого баритона я не
встречала ни у кого. Алекс был влюблен в оперу. Он был очень романтичен,
даже сентиментален, боготворил музыку и когда пел, как правило, плакал.
Те, кто видел его на сцене, говорили, что редко кто исполнял классический
репертуар с таким глубоким чувством...
Должна вам сказать, что пением в опере заработать в то время было невозможно.
Надо было иметь серьезный engagement. А для этого требовались
не только имя и победы на конкурсах, но и приличные знакомства в оперном
мире, связи среди дирижеров и антрепренеров. Увы, на это у нас просто не
было денег...
Алекс мечтал попасть в Милан, спеть в La Scala. Но ему все время мешал
возраст. Его сорок лет производили на влиятельных лиц отрицательное
впечатление...
И все-таки он пробился на международный фестиваль в Италии. Пробился
и даже спел там в одном из концертов арию Риголетто. В 1951 году как раз
отмечали столетие создания одноименной оперы Верди, и Алекс хотел приурочить
свое выступление к юбилею. Это, как вы понимаете, было еще до того,
как в Буссето начал проводиться ежегодный фестиваль "Вердиевские голоса"...
Тогда все и началось. Он провел в Италии две недели. И приехал оттуда...
очень богатым. И совсем другим. Он вернулся замкнутым, хмурым,
сварливым, он как бы постарел за эти две недели на двадцать лет... И -
главное - бросил петь. Совсем. Это меня очень сильно встревожило. И в
первую очередь потому, что в отчетах об этом фестивале я ни разу не
встретила даже упоминания об израильском баритоне Алексе Кеблере. Я пыталась
выспросить у него, почему его пение осталось незамеченным, но он
в ответ только пожимал плечами. Надо сказать, что я довольно быстро смирилась
с его бешеными по тем временам деньгами. С этим всегда смиряешься
быстро...
Он, как я его ни уговаривала, ни за что не захотел покупать дом в
Тель-Авиве и уехал в Эйлат, который тогда и провинцией-то называть было
много чести. Тогда это была дыра дырой...
Я осталась жить в центре страны - благо он меня полностью обеспечил.
Вышла замуж, родила двоих сыновей. А года через два получила от Алекса
письмо, в котором он уведомлял меня о том, что у него появилась дочь.
Так и написал: "появилась", будто приобрел ее на распродаже. Он никогда
не был женат, я это знаю наверно.
Мы не виделись годами. Он предпочитал безвылазно сидеть в Эйлате. И в
этом была какая-то обреченность... Никто из нас, близких ему людей, не
мог понять, что его мучило. Одна я определенно догадывалась, что это
связано с той поездкой в Италию...
Про открытки, которые получал Алекс Кеблер в течение многих лет, Хана
не знала ничего. Следователь Z., опять же от нечего делать, занялся архивными
материалами, выписал подшивки старых итальянских журналов и совершенно
случайно набрел на весьма примечательную заметку, помещенную в
рубрике "Светская хроника" и датированную временем проведения того самого
фестиваля оперного искусства, в котором участвовал Кеблер. В заметке
сообщалось о том, что у итальянской примадонны Анжелы Верди, праправнучатой
племянницы знаменитого композитора, возник роман с немолодым и никому
не известным еврейским баритоном, что оба они отказались от участия
в конкурсной программе фестиваля и уехали в Ниццу, где провели две медовые
недели в любви и праздности. Это был номер иллюстрированного журнала-однодневки,
специально посвященного фестивалю 1951 года.
К своему великому удивлению, в номере газеты "Stampa" за 12 августа
1955 года Z. обнаружил некролог, посвященный безвременной кончине на пике
ее оперной карьеры замечательной нашей певицы Анжелы Верди. В газете
"Friera letteraria" за то же число откровенно обсуждалась версия о том,
что примадонна покончила жизнь самоубийством. Но более всего Z. поразило
сообщение, опубликованное в газете "Paese sera" через год с небольшим
после смерти любовницы (в этом Z. уже абсолютно не сомневался) Кеблера.
Сообщение называлось: "Скандал на аукционе "Сотбис". "Небывалый скандал
разразился на последнем аукционе "Сотбис", проходящем в эти дни в Лондоне,
- говорилось в заметке. - Принятая к продаже с аукциона нотная тетрадь
с черновыми набросками партитуры оперы Джузеппе Верди "Дон Карлос",
сделанными рукой автора, оказалась фальшивкой. Эксперты установили, что
представленная близкими родственниками покойной Анжелы Верди тетрадь является
не более чем искусной копией. Оригинал достался Анжеле Верди по
наследству, и экспертизы, проводившиеся в 1946, 1948 и 1951 годах, неизменно
подтверждали его подлинность. Известно, что певица никогда не
расставалась с этой бесценной семейной реликвией и только перед смертью
распорядилась поместить ее в специальный сейф в одном из банков Цюриха.
Анжела Верди не оставила завещания, поэтому право наследования тетради
ее прапрадядюшки было в судебном порядке присвоено одному из ближайших
родственников певицы".
Теперь вернемся к анонимному письму, которое следователь Z. носил в
заднем кармане своих брюк. "Кеблер подлец, - было написано в нем. - Он
обманул женщину, которая его любила, он лишил ее самого святого достояния
(какого именно - не уточняется - Авт.), он предал ее, он унизил ее,
он заставил ее умереть. Перед смертью она завещала нам месть. Последними
ее словами были слова: "Просто так ты не умрешь, Кеблер!" Мы слышали эти
слова, мы вняли этим словам, мы сделали их своим девизом, мы нашли Кеблера,
мы пытали его тридцать восемь лет подряд, и наконец мы убили его".
Следователь Z., который в процессе расследования даже забыл о своем
честолюбивом намерении перебраться в столицу, выяснил, что пассажир Кеблер
в 1951 году ехал из Ниццы в Хайфу морем, причем, как ни странно, с
пересадкой на Мальте. Знаменателен и тот факт, что до Мальты он плыл в
каюте третьего класса, а затем перебрался в роскошный люкс.
На этом можно было бы и закончить историю смерти старика Алекса Кеблера,
поскольку все точки над "i", казалось бы, расставлены. На первый
взгляд действительно все было очень просто. Кеблер сделал Анжелу своей
любовницей, выкрал у нее бесценную рукопись Верди, подменил оригинал на
высококачественную копию, а затем продал его подпольному мальтийскому
коллекционеру, обеспечив себя на всю оставшуюся жизнь. Обманутая примадонна
до бесславного конца своих дней не могла никому признаться в том,
что ее знаменитая реликвия - всего лишь подделка. Это выяснилось только
на аукционе.
На так ли это было на самом деле? Следователь Z. не сомневается, что
именно так.
Я же позволю себе усомниться и обратить внимание на несколько психологических
противоречий во всей этой истории. Не многим известно, что
итальянская примадонна была женщиной недалекой и поверхностной. Она кичилась
своим родством с гениальным композитором и берегла его рукопись
вовсе не из слабости к раритетам, а что называется, на черный день. Известно,
что еще до 1951 года она по меньшей мере дважды (в 1946 и 1948
годах) пыталась продать нотную тетрадку Верди и, как сама говорила, купить
себе чудненький домик в Ницце. Она не была выдающейся певицей, можно
даже сказать, что пела она достаточно посредственно, и в оперу ее
брали вовсе не для того, чтобы обогатить ее звучным голосом спектакли, а
скорее затем, чтобы украсить ее звучным именем афиши. По свидетельствам
бульварной прессы того времени, многочисленные любовники Анжелы Верди
представляли собой контингент весьма среднего пошиба. В основном это были
представители последнего яруса оперной клаки, те оперные фанатики,
которые, в силу своего положения, вынуждены довольствоваться дружбой со
статистками.
Мог ли безумно влюбленный в оперу нищий израильский баритон не
польститься на это великое для него знакомство, а затем не разочароваться
в нем до того же безумия, только с другим знаком? И не произошла
ли здесь совсем другая история, не имеющая отношения к многострадальной
рукописи?
Кстати, о рукописи. Один из самых блистательных исследователей истории
оперного искусства, автор знаменитой монографии "Сила судьбы" (названной,
кстати, в честь одноименной оперы Верди, которую композитор написал
в 1861 году специально для петербургского оперного театра) Максимилиан
Декамп утверждает, что истории известны все до одного автографы
Верди. Они изучены, описаны, классифицированы и хранятся в разных музеях
и частных коллекциях. "В этой области музыковедам уже делать нечего, -
пишет Декамп. - Все дороги вымощены фундаментальными исследованиями, все
верстовые столбы расставлены на положенных местах. По этим дорогам могут
сегодня рыскать только любители дурных сенсаций".
В своей монографии, кстати, Декамп неоднократно ссылается на черновую
тетрадь с Klavierauszug (клавиром) разных арий для оперы "Дон Карлос", а
также на черновую партитуру оперы. Причем, прошу заметить, и первый и
второй черновики, по словам музыковеда, сшиты в одну большую нотную тетрадь
самим композитором или кем-то из его ближайших родственников. Из
соображений дискретности Декамп не упоминает имя владельца этих черновиков.
Он скромно называет его своим другом и известным в определенном
кругу коллекционером. Остается добавить, что монография Декампа вышла в
свет в Париже в 1968 году.
Но вернемся к нашим баранам. Следователю Z. удалось частично восстановить
обстоятельства смерти старика Кеблера. Главный врач терапевтического
отделения больницы сказал, что старик умер от острой сердечной недостаточности
и другого диагноза быть не может. Z. спросил, возможно ли
спровоцировать такую смерть. Врач ответил, что в возрасте Кеблера возможно
спровоцировать любую смерть.
У старика было относительно здоровое для его восьмидесяти пяти лет
сердце. Время от времени он, правда, задыхался, но виною этому были слабые
легкие. Так считает его лечащий врач, который пользовал Кеблера в
последние пятнадцать лет его жизни. Елена Кеблер свидетельствует, что,
лежа в больнице, ее отец ежедневно спрашивал, не пришло ли на его имя
письмо, и постоянно предупреждал, чтобы никто не смел это письмо вскрывать,
если оно придет. "Когда я говорила ему, что никакого письма нет,
он мрачнел и отворачивался к стене. Вздорный старик! Он даже не хотел
поговорить с дочерью перед смертью!.."
Алекс Кеблер скончался рано утром, как это часто происходит с сердечниками.
А на следующий день - и это тоже не ускользнуло от внимания следователя
- из больницы уволилась медицинская сестра, итальянка, которая
проработала здесь всего три недели по найму. (В Эйлате это не редкость -
в кафе, ресторанах и отелях много сезонных рабочих из Южной Европы).
Именно эта сестра дежурила в отделении в ту ночь, когда старик Кеблер
отдал Богу (или дьяволу) свою душу.
- Как ее звали? - спросил Z.
- Она оформилась, как Хелена Варди, - сказал врач, и для пущей убедительности
добавил: - Вав, рейш, далет, йуд...
...многочисленные последователи Сократа пошли в разных направлениях:
одни сосредоточились только на этике, пренебрегая логическими импликациями;
другие развивали логику и онтологию; третьих увлекал эвристический
потенциал
в диалектическом дискурсе.
Джованни Реале и Дарио Антисери.
Западная философия от истоков до наших дней
Реувен Киттерман занял высокое положение в обществе ровно через два с
половиной года после того, как его покойный папаша выиграл в лотерею два
миллиона шестьсот двадцать три тысячи шекелей.
Папаша, а именно так Реувен именовал своего предка, еще до выигрыша
был невозможный скаред. Он, бывший директор одного из крупных банков,
получал персональную пенсию, превышавшую зарплату сына в несколько раз,
имел собственный дом в Герцлии и увесистый пакет акций преуспевающей
американской компании "G & W".
Мать Реувена умерла очень давно, когда сыну было всего четыре года.
Он ее совсем не помнил, тем более что папаша, с которым Реувен виделся
по расписанию - каждую третью субботу месяца, - не разнообразил беседы с
сыном воспоминаниями.
Братьев и сестер у Реувена не было. Жениться он не хотел из принципа,
который основывался на известном изречении женатого Сократа: "Мужчина
должен быть свободен в первые 70 лет своей жизни". При этом Реувен благополучно
забывал, что именно в семидесятилетнем возрасте Сократ был
казнен за богохульство, презрение к высшим силам и растление молодежи.
Господство рациональности над витальностью и есть свобода. Этого сократовского
начала Реувен придерживался, как ему казалось, неукоснительно.
Стало быть, их было всего двое родственников: папаша и сынок. Выиграв
в лотерею, папаша распорядился отписать сынку ровно двадцать три тысячи
шекелей и ни копейки больше. "Для круглого счета", - заявил он в одну из
третьих суббот. Этот жест был настолько ожидаемым, что Реувен даже не
расстроился. Да и жизнь его была вполне устроена, он имел хороший заработок
в одной из компьютерных фирм, снимал большую квартиру в Тель-Авиве,
жил в свое удовольствие и был бы, наверное, абсолютно счастлив, если
бы его удовольствию не мешало удовольствие отца. Он, как и любой психически
здоровый человек, конечно, имел какие-то смутные виды на папашины
миллионы, но совершенно не представлял себе, что с ними будет делать.
Папаша Киттерман старался жить на широкую ногу. Два-три раза в году
он торжественно отъезжал за рубеж на отдых. Причем отъезжал с таким видом,
будто отдал много времени и энергии большому делу и теперь наступил
долгожданный час потехи. Наблюдать его отъезд было очень забавно. Папаша
изо всех сил пытался показать, что сильно устал, хотя дома он положительно
ничем не занимался, кроме тех ежедневных пустяков, которые работой
в любом смысле этого слова никак не назовешь.
В эти поездки отец брал с собой только две вещи ("Где мои вещи?" -
время от времени хохотал он в лицо провожающему его сыну) - свою прислугу
- молодую филиппинку Терезу - и чековую книжку. Он старался выглядеть
расточительным, как это часто бывает со скупцами, и даже не заботился о
смене белья, заявляя, что приобретет все необходимое на месте.
С филиппинкой Терезой отец сожительствовал почти открыто. Во всяком
случае, об этом знали все соседи, все друзья отца и, конечно же, Реувен.
Увы, это сожительство в конечном итоге стоило старику жизни. Он умер
ровно через два года и пять месяцев после своего выигрыша в лотерею,
умер от синдрома приобретенного от Терезы иммунодефицита. (Благоприобретенного,
как говаривал впоследствии Реувен.) Эта неизлечимая болезнь
наркоманов, гомосексуалистов и проституток свела пышущего здоровьем семидесятилетнего
Шрагу Киттермана в могилу за каких-нибудь два месяца.
Когда нотариус вскрывал завещание, Реувен вспомнил, что каждую третью
субботу месяца папаша дразнил его угрозами о том, что не оставит ему ни
гроша. "Деньги отправлю в Земельный фонд, а дом отпишу Терезке! А?!" - и
он, кривляясь и гримасничая, ждал от сына положенной реакции. И, надо
сказать, всегда дожидался.
Нотариус вскрыл завещание, и через четыре недели после похорон отца,
уладив все формальности со вступлением в наследство, Реувен Киттерман
занял высокое положение в обществе.
Кому-то эта фраза покажется некорректной. И вполне справедливо. В израильском
обществе понятие "положение" вычисляется арифметически - по
количеству нулей, следующих за первой цифрой в банковском счете. Этому
обществу неведома алгебра аристократизма, неведомы темные мистические
коридоры густолиственных родословных. Максимум, чем может кичиться местный
"дворянин", - это отдаленным родством с Теодором Герцлем или с одним
из основателей ПАЛЬМАХа. Но такое родство пока еще никого не избавило от
бедности и никого не облекло априорным правом на "высокое положение в
обществе". Среди потомков великих сионистов немало простых обывателей и
даже откровенно нищих людей.
Впрочем, Реувен Киттерман об этом не задумывался. Он уверенно шагнул
в круг относительно новых знакомств, уверенно бросил свою работу и уверенно
решил жить в благополучной праздности, тем более что дивиденды от
акций компании "G & W" давали ему такую возможность.
Теперь, наверное, следует сказать о главном. Реувен Киттерман был
снобом. Причем снобом, каких мало. В свое время он окончил сразу два
университетских курса - компьютерный и филологический, был плотно начитан
и кругло образован. Его характер формировался в медленном движении к
гордому высокомерному одиночеству. И только отец - единственный, наверное,
человек, который не замечал снобизма Реувена, - оставался досадной
помехой этому поступательному движению.
Вокруг Реувена все чахло. Женщины не выдерживали у него больше одной
ночи. Некоторые даже вызывали такси, не дожидаясь утра, и уезжали, не
попрощавшись. Дружбы, если таковыми можно считать его школьные и университетские
привязанности, постепенно сошли на нет. Незадолго до смерти
отца Реувен расплевался с последним своим приятелем по университету, Айзеком
Кугелем, который жил в Торонто. Айзек передал Реувену по электронной
почте сообщение о том, что продает свой компьютер по причине нехватки
денег, и предлагал переписываться обычным путем. Реувен отказался.
Кугель, не имеющий доступа к электронной почте, утратил в его системе
приоритетов всякую ценность.
Любимым писателем Реувена был аристократ Пруст, любимым романом - "У
Германтов". Реувен ценил остроумие Орианы, презрительно относился к Свану,
а главного героя не любил за то, что тот назвал герцога Германтского
идиотом.
Сны Реувена населяли чудовища. Это можно сказать без всяких преувеличений,
потому что люди ему не снились. И в то же время во сне он постоянно
общался с какими-то существами, похожими на манекенов. Они двигались
чуть ли не на механическом приводе и разговаривали ржавыми голосами,
что заставляло Реувена - единственного живого персонажа этих снов -
с одной стороны, испытывать к собеседникам глубочайшую симпатию, а с
другой - ужасаться ее непонятной природе.
Примерно раз в месяц он бывал пьян. Набирался виски в каком-нибудь
шикарном баре, ехал домой на такси, раздевался догола и, не обращая внимания
на прислугу, часами расхаживал по комнатам среди ваз и зеркал с
телефонной трубкой у уха. В эти ночи он звонил кому ни попадя и во время
нелепых пьяных разговоров строил перед зеркалом рожи, пытаясь выразить
свое абсолютное презрение к человеческой глупости.
Новый круг знакомств распался так же быстро, как и все прежние. Справедливости
ради надо сказать, что в этом кругу нашлись люди, которые
достаточно высоко оценили знания и ум Киттермана, его действительно глубокую
интуицию и завидную способность к независимому мышлению. Среди его
новых знакомых были не только туповатые толстосумы, ограниченные бизнесмены
и пошлые высокопоставленные чиновники. В этом кругу вращались известные
писатели и киноактеры, прелестные фотомодели и знаменитые
спортсмены. Были в этой яркой толпе и большие интеллектуалы, глубоко
чувствующие и все понимающие скептики и даже редкие в любом обществе порядочные
и нравственные люди, подобно жемчужинам украшающие своим присутствием
любую кучу навоза. В этом кругу не только было с кем поговорить,
но и было у кого поучиться.
Но, увы, Реувен Киттерман зашел в своем снобизме уже слишком далеко.
В любом разговоре он улавливал душок банальности, любую остроту воспринимал
с высокомерной ухмылкой, любой вежливый взгляд оценивал как проявление
легкомыслия и поверхностности, а в нежном рукопожатии усматривал
признак животной распущенности. Каждый его жест уведомлял собеседника о
его навязчивости, каждый взгляд, брошенный на женщину, напоминал ей о
нравственном падении праматери, каждая пора его лица источала презрительное
высокомерие. Он уже не различал в людях людей, и не различил бы
Бога в Боге, если бы ему представилась такая возможность.
В общем, новый круг его знакомств распался, оставив ему в наследство
несколько мелких и ни к чему не обязывающих приятельств. Реувен, впрочем,
этого не заметил. Он продолжал жить поступательно, читая Сократа и
Пруста, мучая компьютер, напиваясь раз в месяц и два-три раза в год путешествуя
по свету налегке, то есть без вещей. Такая жизнь его устраивала
вполне, и он предполагал господствовать над витальностью по меньшей
мере до семидесяти лет. В конце концов, он считал себя сократиком и не
усматривал ничего опасного в том, что к зрелому возрасту не только отрешился
от людей, но и утратил бесценный для нормального человека опыт общения.
Со временем он стал относиться к окружающим как к туристам из далекой
дикой страны, их личностные качества поблекли и стерлись, и постепенно
он перестал выискивать в многообразной юной толпе современных галатей
и аяксов.
Впервые неоднозначность своего существования он ощутил через семь лет
после смерти отца. Реувен попал тогда в больницу с сильным воспалением
желчного пузыря. Подробностями своей болезни он не интересовался и даже
не знал, по какой именно причине ему сделали операцию и что удалили. Но
две недели на больничной койке внесли в размеренную одинокую жизнь сорокашестилетнего
сноба какое-то смутное беспокойство. Виною этому стал тот
факт, что за все время пребывания Реувена в клинике его не навестил ни
один человек.
О нет, он вовсе не тяготился своим одиночеством, отсутствием друзей,
родственников, семьи и т. п. Он презирал подобные человеческие слабости
и за время болезни еще больше укрепился в этом презрении.
Дело совсем в другом. Как это ни удивительно, Реувен Киттерман почувствовал
тягу к учительству. Не в педагогическом смысле, конечно, а в
метафизическом. Ему захотелось воспитать подобное себе существо, красивое
и гордое в своем интеллектуальном и духовном одиночестве. Он вдруг
вспомнил, что давно ни с кем не разговаривал. И ему захотелось высказаться.
Не исповедаться, не излить душу - все эти мещанские проявления
он считал мерзостью, - а только высказаться на тему воссоздания живого
из мертвого. (Киттерман, естественно, не отдавал себе отчета в своем
снобизме и искренне полагал, что живым является именно он, а все остальные
- лишь мимикрирующие под живых мертвецы.)
Выйдя из больницы, он с несвойственной ему энергией бросился на поиски
достойного ученика. И сразу обнаружил, что ни один из знакомых ему
людей не годится на эту роль. Писатель К. ответил Реувену тем же, чем
тот в свое время отвечал ему, то есть высокомерным презрением, актер Д.
пожал плечами и отвернулся. Единственная женщина, до разговора с которой
Реувен позволял себе снисходить прежде, дочь министра в отставке, после
утомительной беседы и двух стаканов крепкого коктейля предложила ему переместиться
из салона в спальню. Золотая молодежь, детки богатых пап и
мам, мельтешившие под ногами, слишком пугали Киттермана своими бездумными
играми и отталкивающей непохожестью на людей. В общем, в поисках ученика
Реувен потерпел полное фиаско.
Однажды, бесцельно гуляя по старому Тель-Авиву, он увидел в витрине
одной из мелких одежных лавок девушку-манекен. На ее грудь из
papier-mache была накинута яркая майка, интимные места прикрывали короткие
джинсовые шорты, а ноги, обутые в модные спортивные shoes, от коленных
чашечек до щиколоток были сплошь испещрены мелкими трещинами. Словом,
это был обычный высохший от многолетнего стояния в витрине манекен,
каких немало в небогатых магазинчиках, торгующих ширпотребом.
К самым заметным особенностям этой фигуры следовало отнести полное
отсутствие носа. Все было на месте - водянисто-голубые акварельные глаза,
ресницы из черной лески, выцветшие бледные губы и даже пикантная
ямочка на подбородке. Все лицо было, так сказать, налицо. Отсутствовал
только нос. На его месте зияла черная дыра, доказывавшая тот непреложный
факт, что в голове у манекена гомерически пусто.
Реувен остановился и долго всматривался в холодные черты. Вокруг царила
обычная толкотня и суета, шум, крики, рев автобусов, гомон многочисленных
посетителей кафе. И среди всего этого многообразия движения и
жизни стоял хорошо одетый человек средних лет, стоял, упершись взглядом
в витрину худой одежной лавчонки, не слыша шума и не видя вокруг ничего,
кроме темного провала на мертвом лице. Город жил своей жизнью, Реувен -
своей. Реувен вошел в лавку, а город остался снаружи.
В лавке было пусто и темно, как в голове у манекена. Реувен не сразу
заметил пожилого, низенького, расплывшегося и, судя по выражению лица,
беспричинно веселого марокканца, сидевшего за прилавком на табурете.
- Почему у вас девушка без носа? - спросил Киттерман напрямик.
- Какая девушка? - марокканец опешил и на всякий случай оглянулся, не
присутствует ли действительно в пустой лавке какая-нибудь девушка.
- Эта, - Киттерман кивнул в сторону манекена.
- Ах, эта, - расплылся в улыбке марокканец. Он понял, что с ним шутят,
и решил подыграть веселому господину. - Это моя бабушка. Ее зовут
Джульетта. Она старше меня на пятьдесят три года...
Марокканец с трудом сдерживал смех и был похож на гигантский спелый
баклажан.
- Это меня не интересует, - отрезал Киттерман. - Почему она без носа?
- Ах, простите! - и баклажан захохотал, тряся фиолетовыми щеками. - Я
совсем забыл вас предупредить... Она... У нее... Вы не поверите... У моей
бабушки застарелый сифилис, и она никак не может его вылечить...
И он залился одновременно и сме
...Поділитися у соцмережах
