Жанр: Лирика
Новеллы
...рожан к Асону. К нему уже давно никто не обращался с вопросами. Его
пророчеств боялись, поскольку он никогда не предсказывал радость.
В 1929 году один торговец, который страстно желал, чтобы жена родила
мальчика, обратился к немому за предсказанием. Тот улыбнулся и "предсказал"
мальчика. Довольный торговец поспешил домой, где узнал, что его жена
родила мертвого ребенка. Мальчика.
В начале тридцатых годов Асон пообещал раввину Леву, что его ученики
в скором времени станут вести себя гораздо тише и спокойнее. Предсказание
воплотилось в жуткую эпидемию брюшного тифа.
Постепенно люди стали понимать, что немой Асон предсказывает только
горе, несчастье, беду. В последние годы его спрашивали исключительно о
событиях внешних. Будет ли война, когда ожидать засухи, уйдут ли англичане
и так далее.
В общем, ситуация сложилась так, что немой, сидящий под говорящим деревом
на пустынном склоне горы, превратился из достопримечательности в
дурное предзнаменование. После долгого совещания община отрядила раввина
Лева к немому с официальной миссией.
- Мы хотим, чтобы ты ушел из города, пророк, - сказал Лев.
- Ты тоже этого хочешь?
- Да, я тоже этого хочу.
- Хорошо. Я уйду.
- Когда?
- Через неделю и два дня. Ночью.
- Нет, пророк. Мы хотим, чтобы ты ушел сегодня. Мы больше не желаем
видеть тебя в городе.
- Я подумаю.
- Если ты не уйдешь сегодня, завтра тебя могут убить.
- Я подумаю и над этим.
Он ушел. Несколько человек видели, как он брел по песку вдоль моря,
брел на юг.
Потом начались странности. По вечерам многим горожанам стало казаться,
что пророк вернулся и опять сидит на своем сером камне и смотрит
на море. На поверку оказывалось, что все это не более, чем галлюцинации.
Один раз природа сыграла этот фокус даже с раввином Левом. Он тоже увидел
призрак, кинулся вниз по склону и обнаружил, что под говорящим деревом
никого нет.
Через неделю и два дня после того, как пророк ушел, в ясную звездную
ночь произошло знаменательное событие: в дерево ударила Б-г весть откуда
взявшаяся молния. Рыбаки с одной из арабских фелюг, находившихся в ту
ночь в заливе, видели яркую вспышку огня, похожую на гигантскую раскаленную
иглу. Эта игла вонзилась в склон горы примерно в том месте, где
обычно сидел Асон.
- Вспыхнуло и погасло. Сам видел, - рассказывал на следующее утро молодой
араб, стоявший в толпе возле говорящего дерева, расколотого пополам
- вдоль ствола - почти до основания. - Я даже испугался. Мне показалось
что там кто-то есть, что там кто-то горит...
Земля вокруг дерева была выжжена ровным кругом. Камень из серого
превратился в черный. Под деревом нашли сандалию и изорванную полусгоревшую
кипу, в которых сразу же опознали вещи пророка.
Вспышка впоследствии объяснилась. Это был осколок известного метеорита
"Персей", упавшего в сентябре 1938 года в Средиземное море, в двухстах
пятидесяти километрах севернее Триполи. Астрономы даже рассчитали
траекторию падения этого осколка и выяснили его скорость.
Но жители Хайфы тогда совсем не интересовались астрономией. Они единогласно
посчитали этот небесный удар знамением высшего происхождения,
наказанием для того, кто предсказывал им одни несчастья.
Они были совершенно уверены в том, что Асон тайно вернулся в город и
был сурово наказан за это. Один из старожилов уверял, что видел пророка
за несколько часов до удара молнии.
- Он крался вдоль склона, как вор, - шептал очевидец. - Я хотел было
окликнуть его, но подумал, что это, наверное, снова мираж...
С тех пор прошло время. Много времени. Город жил своею жизнью, нищей,
тяжелой, безрадостной. Фраза "немой сказал" давно уже вышла из употребления
на рынке. О пророке забыли все, даже раввин Цви Лев. Но однажды
ему все-таки пришлось вспомнить об Асоне.
В 1971 году престарелый раввин поехал в Иерусалим к дочери. И там,
совершенно случайно, в одном из закоулков Старого города натолкнулся на
нищего, который показался ему очень знакомым. Раввин остановился и долго
смотрел на босого калеку с изуродованными руками и лицом. "Кто это? -
думал раввин. - Откуда я его знаю? Неужели это он?.. Нет, не может
быть..."
Нищий сидел на ветхом истлевшем коврике, опершись спиной о древнюю
каменную стену, и, казалось, дремал. Клочковатая седая борода редкими
островками была рассыпана по темному лицу. Перед нищим стояла оловянная
кружка с монетками. Раввин бросил туда лиру. Нищий кивнул головой и, как
показалось Леву, усмехнулся.
А ночью раввин Цви Лев увидел сон. Ему приснилось, что немой пророк
Асон сидит, как прежде, на своем камне на склоне горы Кармель, а он, Цви
Лев, крадется к нему с горящим факелом в руке. Леву хочется быть незаметным,
но проклятый факел выдает каждое его движение. Леву хочется погасить
факел, но нельзя, потому что этим огнем он должен обжечь пророка
Асона. Сидящий, кажется, ничего не видит и не слышит. Он погружен в глубокую
задумчивость. Раввин подкрадывается к нему сзади, поднимает факел
и собирается поднести его к голове Асона. В этот момент сидящий человек
внезапно оборачивается, и оказывается, что это вовсе не пророк Асон,
а... тот же раввин Лев. Один Лев стоит растерянный с пылающим факелом в
руке, а другой Лев сидит на камне и доброжелательно смотрит на первого.
- А вот это подаяние я приму, - говорит тот, который сидит, голосом
того, который стоит, и благодарно, с каким-то сладким вожделением окунает
свое доброе лицо в мягкое алое пламя факела...
Раввин проснулся в середине ночи, просеменил к умывальнику и в течение
получаса опрыскивал свои воспаленные щеки и лоб прохладной водой.
Еле дождавшись утра, он побежал в Старый город, побежал, уже зная наверняка,
кого он там встретит. Нищий сидел на том же месте.
- Ты - Асон, пророк из Хайфы? - спросил раввин.
- Я - Асон, нищий из Иерусалима, - ответил тот.
- Значит, ты тогда выжил?
- Нет. Я тогда нашел милость.
И только тут раввин с удивлением понял, что нищий разговаривает.
Обычным человеческим языком, обычным, чуть надтреснутым старческим голосом.
И он так же не поверил своим ушам, как за день до этого не поверил
своим глазам.
Оставив нищему еще одну лиру, он ушел восвояси, а затем, через две
недели, вернулся на север. Он сумел убедить себя, что видел совсем другого
Асона. Асона говорящего, Асона, берущего подаяние, Асона, ничего
общего не имеющего с тем немым пророком из Хайфы, который давно уже стал
легендой.
Известный немецкий психолог профессор Райнер Губерт в 1966 году опубликовал
интереснейшую монографию. Называется она "Психология слова. Исследование
о мистических истоках немоты".
В книге профессор рассказывает один замечательный случай, который
имеет смысл воспроизвести здесь целиком.
"Будучи в Калькутте на конференции по психологии индуизма, я познакомился
с уникальным человеком - психологом, ясновидящим, пророком. Основная
его деятельность сводилась к чтению лекций на историко-религиозные и
мистические темы. Он обладал обширнейшими познаниями в разных областях
и, как я подозреваю, не был верующим в обыденном смысле этого слова. Он,
скорее, был верующим космополитом, что придавало его лекциям универсальный
характер.
В небольшом зале на окраине Калькутты всегда собиралось много народу.
Большинство посетителей были, конечно, граждане праздные - туристы, студенты,
моряки. Они приходили сюда только затем, чтобы взглянуть на одно
из чудес света, - такая репутация укрепилась за этим ученым человеком.
Тем не менее среди присутствующих я с удивлением и радостью обнаружил
профессора-рефлексолога Ли Янга из Мичиганского университета, доктора
Эльзу Грейвс, известную своими исследованиями об эвфонических модуляциях
в тексте Корана, и еще нескольких моих коллег, приехавших на конференцию.
Лекция была посвящена... Впрочем, я совсем забыл сказать о главном.
Дело в том, что этот замечательный лектор был... немым. Не просто немым,
а абсолютно немым. Он не мог произнести ни звука. И даже не пытался этого
делать.
"Лекция" длилась примерно полтора часа. Со стороны это было, наверное,
весьма забавное зрелище: в маленьком зале около ста человек сидели
на большом ковре и молчали. Лицом к ним сидел пожилой, даже очень пожилой
мужчина. И тоже молчал. Изредка он дополнял свое молчание легкими
жестами рук, смысл которых на первый взгляд не был ясен даже ему самому.
Вот и все. Так мы посидели, помолчали - и разошлись.
Признаюсь честно, я вышел из зала в полнейшем недоумении. У меня сложилось
совершенно определенное мнение, что меня надули, что этот лектор
- обычный шарлатан, каких в Индии пруд пруди, что я зря потратил драгоценные
полтора часа на глупое сидение на ковре.
Каково же было мое удивление, когда на следующее утро я проснулся с
полным сознанием того, что прослушал интереснейшую и познавательнейшую
лекцию. Я сразу сел за письменный стол и записал ее буквально слово в
слово.
Этот немой уникум "говорил" о Густаве Мейринке и о его романе "Голем".
Он подробно восстановил в нашей памяти легенды старой Праги, порадовал
весьма оригинальной трактовкой каббалистической теории "скорлупы"
("клиппот"), по деталям разобрал каждый характер романа - от Перната до
старьевщика Вассертрума, а затем "рассказал" о процессе возникновения
легенды о Големе.
Его "речь" была не только связной и продуманной, она сопровождалась
(уже в моей памяти) соответствующей мимикой и даже артикуляцией. Хотя я
прекрасно помню свои ощущения во время лекции: он ни разу не открыл рта,
не повернул головы, его лицо напоминало каменную маску с сияющими глазами.
Но когда я записывал "лекцию", я видел перед собою прекрасно владеющего
языком и жестом ученого, который с юмором рассказывает, как Фома
Аквинский разбивает палкой механического человека, созданного его учителем
Альбертом Великим. Я видел перед собою то глубокомысленного мыслителя-алхимика
Раймонда Луллия, создавшего одного из самых известных големов,
то пражского раввина Лоэва, то какого-то древнего пророка. Лектор
рассказывал о талмудической легенде, по которой один древний раввин распознал
Голема в немом человеке. Он говорил, что символический смысл этой
замечательной каббалистической фигуры - в ее немоте, которая единственная
может приблизить человека к ангелическому духовному миру. И говорил
это с видимым юмором, как бы указывая на собственную безгласность.
Передо мною был лектор-импровизатор, лектор-актер, который не только
делился своими познаниями, но и перевоплощался в героев своей лекции.
Он то углублялся в хетто-хурритские мифы, то выныривал оттуда в средних
веках, то заявлял, что создание Голема возможно и сегодня. Это,
действительно, было какое-то чудо.
Во избежание домыслов, должен подчеркнуть, что никакой гипноз, никакое
биополярное воздействие здесь не использовалось. Это было чистейшей
воды общение, но общение совсем иного порядка. Порядка высшего, недоступного
нашему пониманию.
Добавлю, что на этом мое удивление не кончилось. Мои коллеги тоже записали
наутро свои впечатления о лекции, и мы имели возможность сравнить
наши записи. Вы не поверите, но канва лекции, восстановленная нами отдельно
и независимо друг от друга, совпала до мельчайших нюансов. Но -
только канва. В остальном же текст лекции разнился, причем в зависимости
от специализации того, кто этот текст зафиксировал. В записях профессора
Янга, к примеру, превалировали рассуждения о первичных человеческих реакциях
и рефлексах, нашедших отражение в легенде о Големе. Конспект
Эльзы Гревс пестрил специальными терминами из метрики, риторики и древнееврейской
орфоэпии. "Моя" лекция была по большей части посвящена истокам
возникновения легенды о Големе и ее влиянию на развитие религиозного
мышления в средние века.
Этому чуду объяснения нет. Пока нет. Вполне возможно, что моя книга
станет одним из первых шагов к разгадке уникальной тайны мироздания -
мистического и психологического смысла немоты".
Нельзя обойти вниманием и другое примечательное высказывание профессора
Райнера Губерта. Корреспондент журнала "Akzente" задал ученому такой
вопрос:
- Вы не могли бы коротко и ясно определить самое существенное открытие
в вашем исследовании?
- Извольте, - ответил Губерт. - Главная мысль моей книги определяется
как раз коротко и ясно. Всего тремя словами. Вот они: "Немой мыслит катастрофически".
Что же касается хайфского пророка Асона, то в Израиле есть по меньшей
мере два человека, которые уверены в том, что он жив и по сей день. Первый
из них - Миха Ланцбург, известный в узком кругу иерусалимский этнограф,
филолог и фольклорист. Второй - сточетырехлетний житель Адара Мозес
Плат.
Первый утверждает, что Асон живет в Иерусалиме и время от времени даже
восседает на известном потертом коврике в Старом городе, прося подаяния.
Второй ни на чем не настаивает, а только кивает в сторону склона горы
Кармель и говорит:
- Приходите на закате солнца - сами увидите. Он и нынче сидит вечерами
во-о-н там, под корявой пинией... Сидит, болезный, милости дожидается...
Посреди палаты в красном свете лампы стоял
в старом засаленном и драном халате гигантский еврей.
Фридрих Дюрренматт. Подозрение
Говорят, в старых полуразвалившихся кварталах Тель-Авива, что на средиземноморской
набережной, в полнолуние появляется самое настоящее еврейское
привидение. Оно воет, поет песни, смеется, роняя на потрескавшиеся
полы огромные жемчужные слезы, и рассказывает покосившимся облупленным
стенам разного рода истории времен британского мандата. Очевидцы утверждают,
что это привидение появляется в образе пожилой, грузной, простоволосой
женщины. Некоторые свидетельствуют, что время от времени она
переходит на испанский язык и постоянно произносит какое-то странное имя
- то ли Махея, то ли Михаэль.
По слухам, это привидение появилось в квартале вскоре после того, как
еврей по фамилии Асебедо продал здесь особняк какому-то английскому офицеру.
Продал за гроши, вместе со всей недвижимостью, включая собственную
тещу. Тещу также можно было присовокупить к недвижимости, поскольку она
была парализована.
Семья Асебедо была из тех несчастливых ячеек общества, которые постоянно
преследуют разного рода несчастья. То ли знаки Зодиака располагаются
самым неблагоприятным образом, то ли просто над этими семьями тяготеет
некая неумолимая Божья кара.
Двое сыновей Асебедо погибли в какой-то полувоенной-полухулиганской
стычке в Яффо. Жена умерла от лихорадки в конце тридцатых годов. Теща
поскользнулась на рынке, наступив на тривиальную кожуру от банана, упала
и повредила позвоночник.
Когда ее принесли в дом, Асебедо понял, что в Эрец-Исраэль для него
все кончено, что несчастья, обрушившиеся на его семью, не прекратятся,
пока он не покинет Святую Землю.
Он, надо сказать, был достаточно богат. Владел собственностью в Европе,
у него была доходная ювелирная лавка в Тель-Авиве и маленький магазин
в Антверпене. Он довольно успешно торговал, несмотря на весьма смутные
времена.
Дом он продал при одном условии: британский офицер обещал устроить
тещу в военный госпиталь и дал слово, что Асебедо заберет ее сразу, как
только она хоть чуть-чуть поправится.
Эту сделку облегчало и то, что теща нашего еврея была в весьма прискорбном
состоянии. Она не только не могла двигаться, но и практически не
воспринимала окружающий мир. Она не реагировала на вопросы, не понимала
жесты. Признаки жизни она проявляла только тогда, когда чувствовала запах
куриного бульона, которым ее кормили три раза в день.
К сказанному надо добавить и то, что она обожала своего зятя. Причем
обожание это доходило порой до гиперболических размеров, заставляя жену
Асебедо буквально ревновать мужа к матери. В любых семейных спорах теща
всегда принимала сторону зятя, всегда отстаивала его точку зрения. Она
следила за его одеждой, питанием, пыталась вникнуть в его торговые дела,
каждым субботним утром провожала его в синагогу, как на позицию девушка
провожает бойца.
Купец бесконечно тяготился таким отношением к себе. "У всех тещи как
тещи, - жаловался он своему другу Файбишу. - В меру злые, в меру сварливые.
Их есть за что не любить. А у меня все наперекосяк. И не люблю я
ее. И стыдно мне за эту нелюбовь, потому что она несправедлива".
Особенно запомнился Асебедо день, в который умерла его несчастная жена.
Анна (так ее звали) с детства была болезненной и хилой. Многие удивлялись,
как она умудрилась родить двух здоровых сыновей. Она любила своего
мужа ровно настолько, насколько позволяли ее слабые силы. Доходы
Асебедо давали ей возможность не работать. Большую часть дня она проводила,
лежа на старой бабушкиной софе в одной из темных проходных комнат
особняка. Всем домашним хозяйством распоряжалась ее мать. Анна только
присутствовала в семье в качестве некоего обязательного атрибута.
Асебедо, как ни странно, был очень привязан к жене. Ему казалось, что
она его понимает больше, чем кто-либо другой. Укладываясь спать, он
всегда рассказывал ей о делах, о дне, проведенном в лавке, о сделках, о
корреспонденции из Бельгии и Голландии, о своем насморке, о разных событиях,
происходивших на городском рынке. Рассказывал до тех пор, пока не
замечал, что Анна давным-давно уже спит. Похоже, она засыпала еще перед
тем, как Асебедо начинал свою ежевечернюю исповедь. Но это его не обижало.
Ведь нет лучшего собеседника, чем тот, который владеет искусством
слушать. А Анна жила исключительно слухом, и даже когда она спала, казалось,
что она внимательно слушает и понимает все слова мужа, гудящие над
супружеским ложем, как комариный рой.
Она умерла невыносимо жарким июльским днем от какой-то зловредной инфекции.
В то лето лихорадка унесла несколько десятков жизней в Тель-Авиве
и Яффо. У Файбиша от нее умер племянник. Жертвы были даже среди британских
солдат. Весь гарнизон в течение полутора месяцев страдал страшным
поносом и желудочными коликами, хотя врачи в один голос утверждали,
что малярией здесь и не пахнет, а свирепствует какой-то неизвестный доселе
вирус.
Известный или неизвестный - какая разница. Главное, что Анна умерла.
И без того худая и бледная, она буквально высохла в течение двух-трех
недель. Ей было только тридцать восемь лет.
Асебедо эта смерть застала врасплох. Она никак не вписывалась в его
планы на будущее. Он был потрясен, поражен, растерян. Он впервые почувствовал,
что остался в этой жизни совсем один, что никто теперь не
заменит ему Анну, эту слабую молчаливую Анну. Он вдруг понял, что эта
женщина была его естественной половиной в самом прямом и однозначном
смысле.
Но день ее смерти запомнился Асебедо вовсе не этим потрясением, не
горечью утраты, не новым для него чувством одиночества. Стоя у кровати
умирающей жены, Асебедо несколько раз ловил странные взгляды тещи. Все
ее поведение было каким-то загадочным. Она вроде бы делала все, что полагается.
Ставила дочери холодные компрессы, поила лекарствами, ночами
просиживала у ее изголовья, плакала, призывала на помощь еврейского Бога.
Но во всем этом сквозила какая-то странная удовлетворенность происходящим.
Ее глаза выражали не горе утраты и не смирение перед роком. Они
светились согласием с ним. Асебедо казалось, что теща не только разделяет
логику Провидения, которое решило отправить ее дочь в мир иной, но и
старается всячески способствовать исполнению этого решения.
Боже упаси, она никоим образом не пыталась ускорить кончину Анны.
Напротив, она предпринимала все возможные меры, чтобы вылечить ее, выходить,
поднять на ноги. Она любила дочь. Хотя теперь уже ясно, что любовь
эта была лишь ключом, которым она пыталась открыть неведомую Асебедо
дверь.
Анна умерла. По истечении семидневного траура теща начала вести себя
как ни в чем не бывало. Она продолжала ухаживать за зятем, готовила обеды,
убирала в доме, провожала Асебедо в синагогу.
Однажды, вернувшись домой раньше обычного, он застал ее плачущей над
маленьким янтарным браслетом, который Асебедо подарил своей невесте в
день свадьбы, а та передарила через несколько лет матери. И снова его
поразило выражение ее лица. Она плакала и улыбалась. Причем в глазах ее
стояло горе, а улыбка сияла счастьем. Эта двуликость так поразила бедного
вдовца, что он окончательно и бесповоротно решил бежать из Тель-Авива.
А через две недели его теще под ногу попала банановая кожура.
В общем, Асебедо продал дом и лавку, собрал оставшийся скарб и уехал
в Антверпен. Он не смог заставить себя попрощаться с тещей. В последние
несколько недель перед отъездом он вообще не входил к ней в комнату
из-за боязни вновь увидеть жуткое сочетание горя и счастья на ее лице. В
прощании, собственно, не было никакой нужды. Теща была полностью отрешена
от мира. Какой же смысл прощаться с полутрупом?
Через несколько недель в Антверпене Асебедо получил извещение о том,
что его теща умерла. Когда в Европе началась война, он перебрался в Аргентину,
где и прожил еще много лет, женился, имел детей и внуков и умер
в конце семидесятых годов глубоким стариком.
Но на этом история не заканчивается. В книге еврейского писателя Авицура
Бар-Нигуна "Правдивые эпизоды из жизни тель-авивского рынка", которая
вышла еще в пятидесятые годы и в которой собраны разные забавные и
таинственные слухи, имевшие хождение в народе, я набрел однажды на такой
рассказ. Где-то в тридцатых в одном из особняков на тель-авивской набережной
случилось странное происшествие: начисто сгорела одна из комнат.
Она была выжжена буквально дотла. Причем весь остальной дом остался абсолютно
невредимым. Особняк принадлежал некоему английскому офицеру. Известно
было, что в день пожара офицер вызвал к себе на дом гарнизонную
санитарную бригаду. Санитары должны были перевезти в госпиталь парализованную
женщину, находившуюся в доме. (Одни полагали, что это была сестра
офицера, другие утверждали, что женщина была просто его служанкой из
местных.) По рассказам одного из санитаров - единственного, между прочим,
свидетеля, оставшегося в живых, - когда они вошли с носилками в
комнату на втором этаже, в ту самую комнату, где, по словам хозяина дома,
должна была находиться больная, они никого там не обнаружили. Смятая
кровать еще хранила тепло. Но парализованной в комнате не было. На табуретке
возле кровати в строгом порядке лежали лекарства, стояла пустая
миска из-под куриного бульона. Когда ошарашенный хозяин дома подошел к
кровати и хотел было ее ощупать, как делает каждый растерянный человек в
минуты помутнения, из матраса буквально брызнуло пламя. Да такое
сильное, что санитарам показалось, будто взорвалась фугасная бомба. Они
кинулись вон из комнаты, уже наполовину объятой огнем, но дорогу им
преградила наглухо закрытая дверь, через которую они минуту назад вошли.
В результате все сгорели заживо и только одному из санитаров удалось
прорваться через огонь и выскочить в окно. Он получил сильные ожоги и
вдобавок при падении со второго этажа сломал ногу.
"Другие источники утверждают, - пишет Авицур Бар-Нигун, - что этот
случай произошел вовсе не в тридцатые годы, а в конце сороковых и пожар
был вовсе не пожаром, а элементарным террористическим актом. По третьей,
совсем уж абсурдной версии, британский офицер пытался склонить парализованную
еврейку к сожительству и она попросила сиделку облить ее керосином
и сжечь".
Другой рассказ в книге Бар-Нигуна называется "Янтарный браслет". В
нем речь идет о неких мистических силах, заключенных в янтаре. Один
тель-авивский ювелир, говорится в рассказе, подарил этот браслет своей
дочери. И с того момента в его семье начались страшные несчастья. Жена
ювелира (sic!) умерла от лихорадки неизвестного происхождения, сын был
мобилизован в армию и погиб в бою, а сам ювелир (и здесь уже не отыщешь
никакого сходства с историей Асебедо) подавился за обедом костью "принцессы
Нила" и умер в страшных судорогах. Интересно и то, что его дочь
прожила после смерти всех своих родственников долгую ("полную любви и
счастья", - пишет Бар-Нигун) жизнь и уже в преклонном возрасте погибла в
ночь большого пожара в Яффо. Причем пожар этот случился после того, как
старуха подарила свой янтарный браслет внучке на свадьбу.
Наводит на некоторые размышления и имя вышеупомянутого ювелира. Его
звали Мехия, и он говорил больше по-испански, чем на иврите.
Впрочем, заниматься такого рода сопоставлениями - дело неблагодарное.
Хотя бы потому, что мистика всегда дает слишком большой простор для воображения
и работа исследователя в этой области чревата недостоверностью,
порожденной избытком гипотез и версий.
Проще пойти в полнолуние на улицу Ха-Яркон в Тель-Авиве и повстречать
то не знаю что. К сожалению, наше еврейское привидение не видел ни один
трезвый человек. Трущобы, где оно появляется, населяют люди, в
большинстве своем безответственно относящиеся к действительности. О
тель-авивском привидении можно услышать либо от заядлого наркомана,
обуздывающего нирвану, как ковбой мустанга, либо от колумбийского рабочего,
коротающего свои пустые вечера за бутылкой анисовой водки, либо от
блаженного старика, торгующего бессонницей в одном из заброшенных дворов.
Но все их показания на редкость однообразны. Они совпадают до
мельчайших подробностей - даже в деталях, которыми всегда наполняют фантазии
рассказчиков наркотический кайф, алкогольный угар или старческий
маразм.
Все очевидцы в один голос заявляют, что видели собственными глазами
("Вот как тебя сейчас", - говорит наркоман, не в силах сфокусировать
свои туманные зрачки) эту грузную простоволосую женщину, беззвучно ступающую
босыми ногами по замусоренным полам беспризорного особняка и плачущую
то ли по-еврейски, то ли по-испански.
Что же касае
Поділитися у соцмережах
