Жанр: Лирика
Новеллы
Евгений Сельц
НовеллыОт автора
Микки Вульф Профессиональный заложник в стране дилетантов
История одного привидения
Когда вернется маленький божок
Вердиевские голоса
Преображение сноба
Жизнь прозрачного человека
Яффо в сумерках
Ребро мизантропа
Белоснежная корова Ио
Парад маньяков
Вавилонская башня
Compelle intrare
Сюита для двух инвалидов и санитара
История болезни профессора Перката
Немой пророк на склоне горы
В лучшие времена - а в прошлом каждого человека есть лучшие времена -
я сочинял стихи. Это занятие приносило мне определенное удовлетворение,
сравнимое с тем, какое получает атлет, в присутствии представителей книги
рекордов Гиннесса приподнимающий за бампер самосвал.
Книга новелл "Compelle intrare" родилась, можно сказать, по необходимости.
Как Инквизиция. Идея заключалась в том, чтобы в очередной раз доказать
себе (и не только себе), что мысль изреченная есть ложь. В этой
книге я намеренно отказался от поисков языка (а что может быть интересней
для прозаика?!). Движимый единственным желанием "изречь мысль", я
намеренно обеднил эту прозу, заключив дорогое мне содержание в банальную
оболочку повседневных обстоятельств, обыденного стиля и вчерашнего слова.
Эта книга скучна, если ее читать. Ее надо думать, что довольно точно
подметил Микки Вульф в предисловии.
Этот эксперимент доставил мне много литературных забот и творческой
печали. Но я надеюсь, что в следующей книге будут совсем другие рассказы
и от "Compelle intrare" там не останется ни следа. Разве только голый
опыт.
Евгений Сельц
Предисловие писать - это вам не лаяться. Это не о себе, непреклонном,
и своих более или менее толстых чувствах, а о другом человеке, отразившемся
в результатах своей работы.
Дело осложняется тем, что я был относительно близким ее свидетелем,
разумеется, косвенным. Речь шла о еженедельных материалах Евгения Сельца
в номер нашей историко-литературной газетки, и все выглядело столь буднично
и деловито (компьютер, дискета, компьютер, корректура, мимолетный
обмен впечатлениями, поиск иллюстраций, компьютер, верстка), что у меня
теперь язык едва поворачивается делать сами собой напрашивающиеся замечания
о мистическо-романтическом характере этой книги и ее довольно
быстром, где-то за полгода, рождении.
А сказать все же надо и попробовать разобраться тоже, хотя элементарные,
Ватсон, загадки Сфинкса по сравнению с секретами творчества - все
равно что, говоря по Чехову, плотник супротив столяра. При этом все время
- страх разочарования, чувство, что лучше б они все (мы все) мычали.
Не знаю, как другие, а мне случилось недавно по казенной надобности перечитать
"Конармию" Бабеля, и где-то на третьем-четвертом витке одолела
тоска: рассказы его хороши там, где они хороши как рассказы из жизни людей,
и великая заслуга и отвага Исаака Эммануиловича состоят в приятии и
употреблении в эстетических целях этого грубого вонючего мужицкого материала
("все удовольствия, кроме переднего"), как будто лоскутков нащипал
из карты своей страны, но сама эстетика и даже язык его никакой почти
тайны уже не представляют; их нетрудно сымитировать; очарование жизни
автора, ужас смерти автора и сладость его "запретности" - все обветшало,
как сырая, в повилике, беседка в ЦПКО им. Магомаева, а дальше и толковать
нечего - не место и негде здесь.
У Сельца же - возвращаюсь к теме, никого не равняя макушками, - материал
подручный, люди - соседние, культурная среда - всем обрыдлый институт
культуры, язык почти вовсе без закидонов, чуть-чуть с юморком, с дозой
иронии, местами даже нарочито сероватый, вызывающе неброский, чисто
протертый сухой фланелью до серебристой, скажу ему комплимент, матовости;
истории он рассказывает непритязательно-полудетективные и, как вчитаешься,
полунепритязательные. То есть претензия наличествует, но тоже
на вид скромная: человек старается писать так, чтобы его тексты как минимум
пробежали без скуки - завязка, кульминация, развязка, занавес.
Притом, развращенный плохими детективами, я не всегда хочу знать имя
убийцы, и новый для меня автор Сельц, словно чувствуя это, не считает
себя обязанным размотать клубок шерсти до мятой внутри бумажки с отгадкой.
Сюжеты каждой новеллы, при всех фантастических примесях, выстроены
так точно, что ни одна пуля, которая может показаться шальной, не проходит
мимо обнаруживающейся в назначенное время цели - ей просто некуда
свернуть в сжатом воздухе замысла. А тайна все-таки есть, она создает
стойкий, но с трудом уловимый шарм. Так тянет нас к женщине, умело, в
точную меру, пользующейся хорошими духами: уже и двери закрылись, и волны
за ней сомкнулись в кильватере, и паскудные чайки заколачивают в слух
истошно сияющие сваи воплей, а ты все стоишь на корме, как мудак из Гейне,
и вглядываешься в бесцветное, с беглыми бликами, море, и ждешь, безумец,
ответа - что это было да сплыло, ушло-миновало? Хочу!
Революционный романтик Бабель тут, надо полагать, вспомнился не случайно:
Сельц тоже романтик, только жутко реакционный. Эти птицы
родственных двух пород довольно-таки редки в ближневосточном ареале, если,
конечно, говорить о настоящем романтизме, а не о комсомольско-сионистской
демонологии, процветающей в нашей стране дилетантов, как с мимоходной
точностью на первой же странице ее определил автор. Я имею в
виду, что несколько приподнятый взгляд на мир - чем, собственно, любой
романтизм и держится - не может быть следствием залезания на табуретку
(так мы и висельников припишем в романтики), а является свойством, прирожденным
художнику, то есть несущим обоснование и оправдание в самом
себе. Когда от роду знаешь, что жить больно и трудно, а умирать еще гаже,
но при этом не бьешься ежеминутно головой об стенку, а любишь женщин
и книги или там женщин и собирать марки, или еще, по примеру того же Бабеля,
некстати навязшего в зубах, женщин и коней и так далее, - тогда ты
и есть трагический романтик, то бишь человек, вполне представимый в порядочном
обществе, но вечно его лишенный.
Что касается реакционности Сельцевой книжки, то она заключается,
по-моему, в тотальном и абсолютно естественном равнодушии автора к прогрессу,
регрессу и, для рифмы, к социальному и национальному вопросам.
Имеет право - мы, слава Богу, живем в демократическом государстве.
Больше того: избранный Сельцем повествовательный тон призван как будто
продемонстрировать его безучастное отношение к собственным персонажам,
на которых он глядит не то чтобы совсем без симпатии, но все-таки отчужденно,
почти протокольно, как и положено одному из них, следователю Z.,
через аналитическую, можно так выразиться, лупу.
Так вот, я все о тайнах, добираться до которых примерно так же увлекательно,
как искать кощееву смерть: мир, труд, май, июнь, июль, август,
ларец, утка, яйцо, игла... Стройно выстроенный сборник "Compelle
intrare", состоящий из четырнадцати мелодично звучащих новелл и сам
представляющий собой, в послевкусии, некий законченный музыкальный опус,
заставляет нас пройти разом по двум расходящимся коридорам: в одном экспонируются
типичные типы, в другом - оригинальные оригиналы. Это замечаешь
не сразу, во-первых, благодаря ровному роковому освещению борхесовскими
люминесцентными лампами всех углов этого гулкого дома (роковому -
ибо неотъемлемы от каждой новеллы любовь либо смерть, а то и обе разом,
в равноправном анахроничном беспорядке); во-вторых - коридоры несколько
раз непонятным и прихотливым образом пересекаются и не всякую минуту
знаешь, в котором из них находишься. Все буднично, реалистично и сюрреалистично,
но момент перехода не ухватить за бороду - он, как говаривал
милейший из московских шарлатанов Костя Кедров, "выворачивается" оборотнем
прямо в руках, и, скажем, "Жизнь прозрачного человека", где типовая
безликость становится неповторимой судьбой, - естественно продолжается в
"Вавилонской башне", где оригинальнейшая бесхарактерность убивает случайно,
уже без участия провидения.
Только совсем уж не помня английской школьной фонетики, можно не узнать
автоматического убийцу по прозвищу Мэкки-нож в аристократической
шлюшке по имени Мэгги Найф, о коей персонаж-комментатор меланхолически
замечает, что "в ее характере не было недостатков, поскольку это слишком
нежное слово". Так вот, эта стервоза, в которой, за исключением имени,
нет и грана метафизики, запросто, голыми руками и всем остальным, убивает
художника, воображающего, будто он понимает, что такое зло ("Яффо в
сумерках"). Вообще живые люди (типичные типы) без затруднений выигрывают
в этой книжке повседневную войну у оригинальных оригиналов, а то, что и
те и другие выдуманы, отнюдь не сглаживает острой нашей печали.
Пересказ упрощает все, даже канарейку на жердочке, - вот почему я хожу
вокруг да около рукописи, опасливо подступаясь к опорным ее столпам.
Читайте сами - я уже не читаю, а думаю. В той же новелле "про художника"
герой говорит: "В этом мире все шиворот-навыворот... Утром - завтрак,
днем - обед, вечером - ужин. Разве это не трагедия для мыслящего человека?"
Безусловно, и еще какая! В том-то и беда, что, как всякая трагедия,
она неизлечима ничем, кроме бесплодных слез: ужин поутру так же мало
способен сделать его счастливым, как обед после полуночи или пятница по
средам. В том-то и беда, что трагедия в конце концов - все, чего ни коснешься
проницательной кистью. И если бы профессионал Сельц, покончив с
этой книжкой, сменил манеру и веру и написал что-нибудь совсем в другом
образе, скажем, приплясывая или выделываясь, насколько позволит ему
вкус, я ни на минуту не сомневаюсь, что и это другое будет трагедией:
она ведь не только вне нас, она внутри, как шампур по отношению к шашлыку,
сказала бы грубая наша коллега Аманда Бат-Ола, а Сельц, как существо
более эстетичное, наверно, сравнил бы условия человеческого существования
с бытием жемчужины на нити. "Басар ва-дам", говорят сабры (буквальный
перевод "плоть и кровь" не имеет той выразительности и выглядит
салонно облагороженным). "Басар ва-дам" - вот что такое наша жизнь со
всей ее метафизикой, вот суть вечного заложничества, которое составляет
основную профессию человечества, и особенно его сознающей части.
Чего только не вытворяют Сельцевы оригиналы, пытаясь приблизиться уже
не к пониманию, что - трагедия, а к осознанию ее механизмов: один строит
по всему миру китайские домики из тростника и соломы ("Когда вернется
маленький божок"), другой, сноб до мозга костей, делает своим духовным
наследником манекен с проваленным носом ("Преображение сноба"), третий -
просто глядит, постигая, но, как выясняется, постижение убивает то или
тех, кто постигнуты ("Compelle intrare"). Это даже не ново: когда мы говорим,
что кого-то постигло несчастье, это значит, что оно его познало,
в том числе и в жестком библейском смысле. Не случайно в "Сюите для двух
инвалидов и санитара" - невыразимо трогательной и мастерски написанной
истории - один из героев, полупарализованный Дик Нир, много лет отказывается
увидеть море, ибо слишком любит его. И тут долгожданный познающий
взгляд оказывается убийственным: "необъятное жидкое пространство колыхалось
перед глазами... как огромная неодушевленная тряпка".
А что, ребята, вы не знали? Так оно всегда и бывает.
Сельц увлекает меня не только мыслью, но и словом, когда чуть-чуть
приотпускает уздечку. Таких мест мало, и тем они дороже. Описание раздевающейся
натурщицы в "Белоснежной корове Ио" - медовая золотая волна,
медленно обваливающаяся на мужскую душу, а над ней - радужным парусом
парящий лоскут цветастого платья, "какие, в общем, давно уже не носят,
разве что в отдаленных польских деревеньках". Ах, как сладострастно обжигают
здесь "польские деревеньки"!
Совсем не заурядна кровавая эта история с крахом и трахом - история
слишком большой для одного человека любви: не обнять, не осилить. Но,
кажется, нам обоим (Сельцу и мне, читателю) куда интереснее между двумя
придуманными интригами разобраться в феномене "секретарской литературы"
- не в советском смысле этого термина, уже похороненном под обломками
прошлой жизни, а в том грозном, буднично-страшном облике, который встает
из новеллы "Парад маньяков" в проницательнейшем mot Альберто Савинио:
"Хорошо бы... запретить, чтобы темные люди смешивались с людьми-светочами
и прибирали к рукам их "непостижимые слова". Секретари, вечно вторые,
намного сильнее первых хотят быть первыми. По словам Гертруды Стайн, Пикассо
как-то заметил: "Приходишь и делаешь что-то. Потом приходят другие
и делают это красиво". То есть, скажу не сверху, а снизу: вторичность не
виновата в том, что она вторичность, но ее так много и она так претенциозна,
что - тошнит. "Парад маньяков" - один из самых сложных рассказов в
сборнике, но и один из самых вознаграждающих за труд чтения.
Кончается же книга "Немым пророком на склоне горы" - наиеврейской
(хотя один из героев Сельца где-то роняет на голубом глазу: "Честное
слово, я не могу дать определенного ответа на вопрос, кем лучше родиться:
евреем или пингвином") по стилистике, парадоксальности и трагизму
новеллой в "Compelle intrare". Толковать ее будут по-разному, как
угодно, но для меня она прямо вытекает из упомянутого "Парада" и углубляет
его. В частности, я начинаю задумываться, был ли в истории хоть
один пророк, в прорицаниях которого торжествовали бы счастье и радость.
Персонаж новеллы молчит, ибо умеет предсказывать только горе, а оно невыразимо
словами. Надо же было придумать немого пророка, лишенного
представления о милости! Надо же было иметь в душе столько милости, чтобы
заметить и услышать немого пророка!
Микки Вульф
Я надеюсь, что после моей кончины к трудам моим
отнесутся с большим почетом и доверием,
чем отнеслись тогда, когда я был жив.
Нострадамус. Послание Генриху II
Быть однофамильцем великого человека нелегко. Как ни крути, а такой
факт ко многому обязывает. Впрочем, все зависит от времени и места.
Лиор Григ родился в стране дилетантов, и его замечательная фамилия
никак не отягощала ему общение с окружающим миром. Разве что мать, которая
мечтала, чтобы сын стал музыкантом, постоянно напоминала ему о великом
норвежском композиторе. В детстве Лиор засыпал исключительно под
песню Сольвейг.
Эта песня запала ему в душу одновременно с первыми впечатлениями от
мира, с первыми чувствами к матери, отцу, старшему брату и старому ротвейлеру
Джакобу. Впоследствии при любом воспоминании о детстве, о родном
доме в Нетании, которого давно уже не существует, память Лиора независимо
от его желания воскрешала в сердце этот трагический напев слепой состарившейся
девушки.
"Спи, мой милый! - пела Сольвейг голосом матери. - Я буду охранять
твой сон. Я так долго тебя ждала, и ты пришел ко мне..."
В своем предпоследнем (уже звуковом) письме к брату Лиор Григ сказал
об этой песне следующие слова:
"Она преследовала меня всю жизнь. С этой пронзительной мелодией я
просыпался по утрам, с нею же засыпал. Даже в мучительные часы бессонницы,
которая, как ватой, обложила меня с юных лет, в моем мозгу звучала
эта песня. Те слова Сольвейг, которые выпевала мать у моей колыбели, на
иврите звучали пародийно. Это я понял, будучи уже взрослым человеком.
Музыка Грига не требует слов Ибсена. Этот перевод, очевидно, сделал один
из наших многочисленных полупрофессионалов-поденщиков, которые, всю
жизнь просидев под своими пальмами, тоннами перерабатывают айсберги Гамсуна
и Сведенборга в пресную воду. Но из этой песни я уже не могу выкинуть
ни слова. Что записано детством, стирается только смертью..."
Старший брат Лиора Эди Григ был архитектором. Он, в отличие от младшего
брата, довольно органично вписался в израильскую действительность
шестидесятых годов. Закончив архитектурный факультет в Сорбонне, Эди поначалу
занимался индивидуальными проектами - строил виллы и бассейны,
ротонды и террасы. Но со временем пришел к выводу, что массовое строительство
предпочтительней, поскольку не так обязывает. Он перешел на государственную
службу и стал строить целые районы и даже города. Благо, в
этой стране городом мог считаться небольшой квартал из десятка-другого
домов. Города Эди были похожи друг на друга одним непременным качеством:
все они были одинаково безлики.
В общем, старший брат стал архитектором-графоманом. Проекты выходили
из-под его руки с курьерской скоростью. Эди был относительно богат и
счастлив.
Лиор представлял собой полную противоположность старшему брату. Он
также учился в Сорбонне на архитектурном факультете, но затем перешел на
историко-филологический. Если старшего брата интересовало будущее, то
младшего - прошлое. Если старший всегда думал о прагматической перспективе,
то младший все время искал перспективу духовную. Если старший жил
благополучной, сытой, оседлой жизнью, то младший все время скитался. Если
старший испытывал полное удовлетворение от своего существования, то
младший был глубоко разочарован жизнью, что, правда, не мешало ему испытывать
иногда мгновения самого высокого просветления.
Лиор не вписывался ни в какую среду, кроме интерьера китайского домика.
Он был небольшого роста, худощав, черноволос. Его смуглое лицо (родители
- выходцы из Марокко) носило какой-то желтоватый оттенок. Глаза
были расставлены широко и почти всегда полуприкрыты. Нос у Лиора был маленький,
приплюснутый.
Большинство приятелей по университету относились к нему с усмешкой
или пренебрежением. Его идеи поднимались на смех, его увлечение китайским
языком считалось глупостью. Его называли чудаком и придурком (чудаком
реже). Такое отношение к себе он встречал везде, где бы ни появлялся.
Может быть, именно потому, что везде он появлялся с одними и теми же
навязчивыми речами о строительстве китайского домика.
Уезжая в Париж, 21-летний Лиор уже знал, что больше домой не вернется.
Он уже знал, что больше не увидит ни мать, ни отца. Поэтому прощание
было тяжелым.
Мать чувствовала, что "маленького Грига" - так она называла сына в
довольно частые минуты просветленной нежности - что-то гнетет. Но не
могла понять, что именно.
А Лиор уже ощущал в себе смутные силы, он уже понимал, что эти силы
уведут его в иной мир, в котором ни матери, ни отцу не будет места.
Из университета Лиор вышел основательно образованным человеком - специалистом
по восточной филологии и древнекитайской архитектуре. Отказавшись
от предложения брата приехать в Израиль и создать совместную проектную
компанию, Лиор ринулся в Юго-Восточную Азию. Семь лет провел он в
отдаленных китайских провинциях и построил там два китайских домика.
Один из них был разрушен селевым потоком, другой сожгли местные
крестьяне, возмущенные наглым вторжением иностранца на их территорию.
Затем два с половиной года Лиор бродил по Японии и Южной Корее. Потом
перебрался в Колумбию, где снова построил китайский домик, был арестован,
попал в тюрьму и ослеп. И, наконец, он оказался в Восточной Африке,
где и закончил свой странный жизненный путь, достигнув, как считает его
брат Эди, поставленной цели.
Эди регулярно снабжал Лиора деньгами, где бы тот ни находился. Старшему
брату доставляло удовольствие заботиться о младшем. Он беспрестанно
звал его в Израиль, но в глубине души считал, что любить брата на расстоянии
гораздо удобнее. Он не ощущал в себе особенной привязанности к
Лиору, но думать о том, что где-то по свету странствует родственная душа,
было приятно.
В детстве братья не были близки. Разница в возрасте - Эди был старше
Лиора на семь лет - разводила их интересы, как лезвия ножниц. Да и характеры
у них были настолько разные, что не оставляли никакой надежды на
единомыслие, будь они даже близнецами. Лиор был маминым сыном, Эди - папиным.
Лиор был впечатлительным и обидчивым, Эди - впечатлительным и агрессивным.
После смерти родителей Эди, как и полагается настоящему прагматику,
быстро установил почтовую связь с Лиором и не выпускал ее из своих рук
до самой смерти последнего. Единственным условием, которое обеспечивало
Лиору финансовую помощь брата, было настоятельное требование последнего
писать письма. Раз в полгода Лиор дисциплинированно присылал Эди подробный
отчет о своих путешествиях.
"Строительство китайского домика - сложнейшее искусство, - писал он
из Юймыня. - В древности настоящие мастера тратили на это около трех-четырех
лет. Причем собственно строительство занимало не более двух месяцев.
Остальное время было посвящено проектированию. Ты не представляешь
себе, Эди, насколько сложен и увлекателен этот процесс! Домик, возводимый
практически на голой земле из тростника и соломы, нужно наиточнейшим
образом сориентировать в пространстве, согласовать со всеми шестью сторонами
света, с розой ветров. Надо изучить климат и особенности ландшафта
до мельчайших подробностей, сверить тысячи нюансов с древними таблицами
примет и знамений. Но и это не самое главное. Основная трудность
проекта состоит в том, чтобы отыскать кусочек земли, на котором обитает
Докудзин. Этим именем в Китае, а затем и в досамурайской Японии называли
маленького божка земли и дома. У Докудзина четыре места обитания. Весной
он ночует в кухонном очаге, летом - в воротах, осенью - в колодце и зимою
- в садике перед домом.
По древнему поверью, хозяева не должны тревожить место его обитания.
При вынужденном вмешательстве в дела Докудзина хозяева, как правило,
спешно выезжают из дома.
Одни источники свидетельствуют о том, что Докудзин сам селится в
отстроенных домах. Другие, которым я верю больше, утверждают, что дома
строились в тех местах, где жил этот своенравный и могущественный божок.
Я уверен, что селевой поток, который снес мой последний домик, явился
местью Докудзина. Я его потревожил, Эди. И знаешь чем? Своим трехдневным
отсутствием. Весной очаг должен оставаться теплым каждую ночь, иначе божок
может замерзнуть. Я на три дня отлучился в Ланьчжоу, где добивался
разрешения на строительство еще одного домика. И был за это строго наказан.
Докудзин, должен тебе сказать, весьма жестокое существо. Во гневе
он страшен и не постесняется убить человека, нарушившего его покой...
А вообще, скажу тебе честно, я глубоко разочарован отношением китайцев
к древним традициям. Чиновники здесь такие же равнодушные, как и во
всем мире. Им наплевать и на меня, и на мои идеи (которые, в сущности,
совпадают с идеями их предков), и на самого Докудзина. Я думаю попробовать
построить домик в каком-нибудь отдаленном крестьянском селении, откуда
еще не выветрился дух древних легенд. Говорят, что таких селений
здесь множество. Особенно на Тибетском нагорье. Если мне удастся добиться
разрешения и субсидий от властей, я выеду туда уже на днях".
"Ты занимаешься ерундой, - ответствовал Эди. - Приезжай-ка лучше домой
и открой свое дело. Пойми, что твои китайские домики никому не нужны.
Даже китайцам. Это прихоть, придурь, блажь. Мы живем в цивилизованном
мире. Ты - современный архитектор. Ты должен строить из бетона и
стекла, а не из травы..."
В Картахене Лиор познакомился с одним весьма приятным человеком. Этот
человек не только внимательно выслушал сетования израильтянина на
черствость местных властей, но и вызвался помочь. Причем буквально за
нескольких часов уладил не только юридические вопросы с визой и гражданским
статусом Лиора, но и оговорил с властями возможность приобретения
клочка земли в каком-нибудь отдаленном районе.
Знакомство с этим высоким черноволосым красавцем средних лет состоялось
в картахенском морском порту, где таможенники чуть не раздели Лиора
догола.
- Оставьте в покое этого иностранца, - прозвучал за спиною Лиора
властный голос. - Он приехал ко мне...
Красавец отстранил таможенников, взял Лиора под руку и вывел его из
терминала.
Лиор хотел было поблагодарить спасителя, но тот только кивнул на прощание
и исчез. А через три дня они вновь встретились в одном из ресторанов.
Лиор, уже отчаявшийся добиться разрешения на строительство временного
китайского домика где-нибудь в пригороде Медельина или Барранкильи,
мрачно сидел за стойкой и поглощал уже пятую чашку кофе.
- А, старый знакомый! - незнакомец подсел к Лиору и радушно пожал ему
руку.
Звали его... Докудзин. Этот факт так поразил китаиста, что он поначалу
потерял дар речи.
- Это моя кличка, - сказал красавец. - А имя тебе знать не обязательно,
тем более что у нас принято называть друг друга по кличкам.
- Но откуда?! - восхитился Лиор. - Откуда у вас такая кличка?!!
Здесь, в Колумбии...
Через минуту стало ясно, что незнакомец не только не имеет понятия о
древнекитайских верованиях, но и смутно представляет себе, где вообще
находится Китай и с чем его едят.
- Я больше интересуюсь Северной Америкой и Европой, - заявил он. - А
вообще-то моя кличка имеет вполне нормальное для наших мест происхождение.
На юге страны - в долине реки Апопорис - обитает маленькая певчая
птичка-дрозд. Европейцы называют ее Сольвейг. Звуки, которые она издает,
как раз и составляют это странное для испанского уха имя - "до-ку-дзин".
В юности я занимался отловом этих птиц. Продавал их каким-то темным личностям
якобы для зоопарков, хотя я не очень-то уверен, что мои оптовые
покупатели приобретали птичек для показа детишкам. Кое-кто поговаривал,
что в ряде парижских ресторанов из нашей Сольвейг готовят деликатесные
блюда. Впрочем, все это в прошлом. Сейчас мои пичужки почти истреблены.
"Представь себе, многоуважаемый братец, - писал Лиор из Миту. - Я,
кажется, нашел своего божка. Он оказался красивым и приятным колумбийцем.
Я всегда подозревал, что китайские философия и космогония -
единственные в своем роде с
...Поділитися у соцмережах
