Жанр: Юмор
Рассказы
... не носим. Валенки больше в почете, али
галоши. Но дело-то не в них!..
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
...90 % населения Франции мечтают
быть похожими на Дмитрия Шагина. Желая
вернуть себе утраченную популярность,
такие известные в прошлом актеры, как
Жан Луи Барро и Жан Поль Бельмондо
отрастили бороды лопатой и подолгу
лежат неподвижно, часто употребляя
жирную пищу и пиво.
В.Шинкарев "Папуас из Гондураса"
Прощай, потому что в этом мире так
трудно встретиться...
Н.Бегемотов "Искушение изменить мир"
Мне всегда кажется, что я работаю
больше, чем следует. Это не значит, что
я отлыниваю от работы, боже упаси!
Работа мне нравится. Она меня
зачаровывает. Я способен сидеть и
смотреть на нее часами...
Дж.К.Джером
"Трое в лодке не считая собаки"
И это у нас есть.
А.В.Однодушный
Глава первая,
О том, как от Фтородентова ушла жена
...к нам едет ревизор.
Н.В.Гоголь "Мертвые души"
Настенька Фтородентова возвращалась из командировки в самом
прекрасном настроении. Сидя в такси от аэропорта до дома, она
напевала себе под нос песенку БГ, смотрела из окна на родной
город, по которому успела соскучиться и вспоминала своего хотя и
непутевого, но все же любимого мужа. Подкатив к дому, Настенька
сунула ухмыляющемуся шоферу пять рублей и, прихватив спортивную
сумку с надписью "SPORT", легко взбежала по лестнице на четвертый
этаж. На подоконнике четвертого этажа лежал здоровый кот Мурзик.
Щуря сонные глазки, кот ласково посмотрел на Настеньку и лениво
зевнул.
- Привет, котяра! - поздоровалась Настенька, потрепав Мурзика
по мохнатой голове, отчего тот немедленно замурлыкал. - Как тут
без меня дела?
Кот еще раз зевнул, как бы давая понять, что он не знает как у
кого, а у него самого дела идут как нельзя лучше.
Настенька достала из сумки ключи, отворила дверь, вошла и...
замерла на пороге. В квартире, однако, был форменный бардак. Весь
пол был усеян окурками, мебель передвинута так, что черт ногу
сломил бы, если бы появился здесь в этот момент. Шкаф, например,
стоял на боку, его полированная створка, украшенная свежей
царапиной, была открыта и оттуда высовывалась кипа грязного белья.
В добавок ко всему в квартире пахло чем-то затхлым, то ли
перестоявшей квашеной капустой, то ли портвейном, пролитым на пол,
а может и тем и другим.
Первой мыслью остолбеневшей хозяйки было "А не побывали ли у
нас гости из комитета Государственной Безопасности?" Впрочем,
времена были не те, в смысле не тридцать седьмой год, и Настенька
быстро осознала свою ошибку. Но гости в квартире все-таки явно
побывали. Их следы были не только на полу, но и на стенах, и даже
на потолке была заботливо приложена чья-то жирная рука.
- Василий! - голосом, полным муки, закричала Настенька, взывая
к своему мужу.
Над диваном поднялась всколоченная голова, украшенная рыжей
бородой.
- А-а-а!!! - радостно закричала голова. - Сестренка моя,
Настенька!
Голова слезла с дивана, дополнившись неожиданно длинным телом
и, растопырив руки, двинулась к Настеньке с явным намерением
обнять дорогое для обладателя головы существо.
Настенька ловко уклонилась от объятий.
- Что это, Вася? - спросила она, показывая на бардак.
- Овсянка, сэр, - по обыкновению ответил Василий, все еще
пытаясь обнять горячо любимую жену.
- А где телевизор? - закричала жена, и на ее глазах появились
крупные слезинки.
Василий осмотрелся по сторонам и заметил, что телевизора
действительно нет. Куда он делся, Фтородентов, хоть убей, не знал.
- Настенька, - жалобно протянул он, давая понять, что телевизор
им был не так уж и нужен, ведь они так любили друг друга. -
Сестренка моя... Ведь ты сестренка мне? - спросил он и,
убедившись, что это в самом деле сестренка, добавил, -
Сестреночка...
- Да... - Настенька прошлась по комнате, разглядывая
неприличные надписи на стенах и вдруг взгляд ее упал на нечто,
лежащее на полу.
- Что это, Вася? - опять спросила она, теперь уже более грозным
голосом, хотя по щекам алмазами текли слезы.
Фтородентов взглянул и понял, что пахнет скандалом.
- А-а-а... - проговорил он. - Дык, елы-палы, это ж Антоныч
оттягивался...
- Какой Антоныч? - вскричала Настя. - У меня в квартире
валяются женские трусы, а он мне рассказывает про какого-то
Антоныча!
- Настенька, сестренка моя...
- Сто раз уже слышала! Значит Антоныч твой привел бабу, а ты
сидел и смотрел? Или он и тебе привел кого? Я тебя спрашиваю!
- Дык, елы-палы...
- Нет, это переходит все границы! - Настенька металась по
комнате, Василий понуро сидел на диване и разглядывал носы своих
штиблет. Один из носов был порван и оттуда торчал грязный палец,
которым Фтородентов изредка шевелил.
- Непростая это работа, - сказал он вдруг, - иметь мужа-митька,
однако...
Видимо, он хотел успокоить расстроенную супругу, но последняя
фраза ее просто взбесила. Она схватила вышеупомянутый предмет
женского туалета и сравнивая Василия с разными неприятными для
митька животными, начала гонять его по комнате.
- Дык! - негодовал Фтородентов, убегая от разбушевавшейся
половины. - А ведь это ты, Мирон, Павла убил...
Наконец, разгневанная Настенька перестала бегать за мужем (а
тот присел в коридоре на корточки и причитал в лучших митьковских
традициях: "умирает брат Митька..."), отдышалась и сказала:
- Вот что. Я с тобой развожусь. Достал ты меня.
- Настенька, сестренка моя...
- Вон!!! - закричала сестренка. - Прочь из моего дома.
Настенька опять вскочила и погнала мужа прочь из квартиры.
Дверь закрылась перед носом страдающего Фтородентова. Затем опять
приоткрылась и настенькина рука выбросила спортивную сумку с
надписью "SPORT" и кое-какими вещичками Василия. И снова
захлопнулась. Фтородентов опустил бородатую голову.
- Однако, - тихо молвил он. - А ведь это был и мой дом.
Однако...
Фтородентов, качая головой, начал спускаться по лестнице. Узрев
на подоконнике все также лениво оттягивающегося Мурзика, Василий
остановился и угрюмо призадумался.
- Эх, кот, - сказал он. - Однако, ушла от меня жена. Шибко
сердится.
Мурзик с готовностью распушил усы и мурлыкнул.
- Да, - подтвердил Василий. - Не она, конечно, ушла. Меня
выгнала... сестренка моя...
Кот потянулся и сыто зевнул. Фтородентов хмуро протянул к нему
руку и взял животное за шиворот.
- Хм, а ведь это ты, Мирон, того...
Мурзик лениво задергал ногами и противно мяукнул.
- Мирон ты, или нет? - спросил Фтородентов. - Шибко толстый
котяра. Свинья свиньей. Митьком хочешь быть? Будешь. Вот снесу
тебя к Антонычу, окрестим Мироном, и будешь митьком. Дык...
Решив таким образом судьбу бедного Мурзика, Василий открыл
сумку, выбросил оттуда штаны и свитер, засунул внутрь недовольно
мяукающего кота и пошел вниз, прочь из дома, где его уже никто не
любил.
Крещение Мирона
Вы ошиблись, прекрасная леди -
Можно жить на земле и без вас.
Саша Черный
Добравшись до котельной, где по митьковскому обыкновению
работал Антоныч, Фтородентов постучал в закрытую дверь.
- Дык? - спросил изнутри хриплый пропитый голос.
- Елы-палы, - ответил Василий ("Мяу," - проорал Мурзик. Не
хотел, наверно, креститься. Тоже мне, атеист!) и дверь зашуршала
замком.
- М-м-м... - замычал бородатый мужик, открывший скрипучую
дверь. - Братишка! Василь Федорыч! Родненький ты мой! Василечичек!
- А-а-а! - обрадовался Фтородентов. - Сергунчик!
Братишки обнялись. Долго сжимая друг друга в объятиях, они
орали на всю котельную "Дык! Елы-палы! Все мы под колпаком у
Мюллера!", изощрялись в цитировании самых подходящих для момента
фильмов.
- Однако, - наконец успокоившись немного, сказал Василий. - Вот
тут животинку принес, христианская душа, а не православный!
- Где?
Василий похлопал по сумке, Мурзик вытащил голову и мрачно
глянул на братишку митька.
- Класс! - восхитился Сергей. - Прям тигра! Антоныч! Глянь
глазом!
- Дык... - из темноты, шаркая одетыми на босу ногу галошами,
вышел Антоныч, как и все бородатый, в телогрейке на голое тело и
синих в горошек трусах.
Посасывая короткую трубочку и выпуская время от времени изо рта
дым, Антоныч молча взял кота за шкирман, поднял к свету, осмотрел.
Во время его махинаций митьки стояли затаив дыхание, ожидая, что
скажет самый крупный авторитет по котам.
- Ничо котяра, - удовлетворенный осмотром, заявил, наконец,
Антоныч. - Хоть в суп...
- Окрестить бы христианску душу, - сказал Фтородентов.
- Эт можно, - Антоныч прошел к котлу и сунул кота в воду. - Как
назовем?
- Мироном.
- А, ведь это ты, Мирон, Павла убил, - хором сказали Антоныч и
Серега. - Дык, елы-палы!
Кот барахтался в воде и истошно орал благим матом.
- Эк орет-то, - добродушный Антоныч сунул кота поглубже. - Во
имя отца, сына и святаго духа нарекаем тебя, однако, Мироном
Васильевичем.
Вынув одуревшего от ужаса кота, Антоныч встряхнул его и посадил
на горячую трубу.
- Почему Васильевичем? - спросил Вася.
- Братишка он нам, - объяснил Антоныч, почесывая спину. -
Однако, недурно бы отметить... Елы-палы...
- Оппаньки! - сказал Фтородентов. - Дык, ведь меня, однако,
жена ушла. Денег нет!
- Не в деньгах счастье, - мудро изрек Антоныч, - Серега,
доставай.
Серега бросился вглубь котельной и вытащил оттуда рюкзак с
портвейном.
- Слава труду! - сказал Антоныч, откупоривая первую бутылку.
Пока братишки отмечали крещение новоявленного митька, Мирон
пригрелся на батарее, облизал себя с ног до головы и задремал.
Судя по всему, смирился со своей теперь уже нелегкой митьковской
судьбой.
Как Фтородентов попал под машину, и что из этого вышло
Я снова у вас в гостях,
Вы молоды также, ребята,
И снова портвейн на столе,
Как в семьдесят пятом...
"Урфин Джюс"
На следующее утро Фтородентов проснулся от сильного грохота.
Громыхал голодный Мирон, гоняясь по котельной за огромной крысой.
С голодухи в Мироне, видимо, проснулся боевой дух предков, он дико
орал, прыгал, ронял лопаты, ящики, бутылки из-под портвейна.
- Скотина! - заорал проснувшийся Антоныч. - Всю посуду
поколотишь, чтоб тебе сдохнуть на помойке!
- Замуровали демоны! - немедленно отозвался Василий.
Мирон словил крысу, откусил ей голову и, жадно урча, начал
пожирать.
- Однако, молодец, - похвалил Антоныч. - Шибко до-фига крыс
развелось, авось с голоду не умрет...
- Дык, - сказал Фтородентов, гордый за своего кота.
- Елы-палы, - завершил разговор Антоныч. - Однако, Сергунчик-то
спит, родимый... Бутылочки бы в магазинушку отнесть, еще ба купить
чо выпить...
- Дык, - Фтородентов почесал лохматую голову. - Это было бы в
кайф.
Они растолкали ничего не понимающего сонного Серегу, вручили
ему в руки васину спортивную сумку, набив ее предварительно
бутылками. Серега долго не понимал, чего от него хотят, а когда
понял, заахал:
- А-а-а... Они, значит, оттягиваться здесь будут, лежать на
топчане (топчана, кстати, в котельной не было), плевать в потолок,
а браток Сереженька по грязным улицам да в урловый магазин...
Шибко несправедливо! Это этот, как его, волюнтаризм!
- Попрошу в моем доме не выражаться! - воскликнул Антоныч, сидя
на стуле с тремя ножками.
- А чо я сказал-то? - по сценарию завопил Серега. - Чо я
сказал?
- Дык, это, так уж и быть, - сказал Фтородентов. - Давай я
схожу.
- От настоящий браток! - возрадовались Антоныч и Серега, причем
при этом Антоныч плюхнулся на раскладушку и начал бить себя по
голому пузу, а Серега сплясал некое подобие лезгинки, вызвав
изумление у оттягивающегося Мирона.
Василий, подхватив сумку, вышел на освещенную солнцем улицу,
зажмурился и радостно зашагал в магазин.
Не успев пройти и двадцати шагов, он был самым непредвиденным
образом остановлен. Визг тормозов, полет на грязную дорогу и
чей-то злобный крик:
- Холера тебя забери! Куда ж ты, козел, под колеса лезешь?
Василий, лежа на асфальте, обнаружил перед собой старенький
облезлый "Запорожец", из которого неторопливо вылезал весьма
толстый чувак с трехнедельной щетиной на лоснящейся морде, в
клетчатой кепке и залатанной тельняшке.
- А-а-а!!! - заорал на всякий случай Фтородентов. - Ведь это
ты, Мирон, Павла убил!
На крик из котельной выскочили Антоныч и Серега, изумленные при
виде валяющегося на дороге Василия и толстого незнакомца, который
тоже оживился и начал выкрикивать что-то типа "Дык! Как же так,
братишка..."
- А-а-а!!! - заорал в свою очередь Антоныч. - Елы-палы! дык это
же Сидор! Сидорчик! Сидорушка!
И бросился обниматься.
- Антоныч! - обрадовался толстяк. - Холера меня забери! Чтоб я
сдох от такой жизни! Будь проклят тот час, когда я сел за баранку
этого пылесоса!
После долгих переживаний и радостных цитирований разных
идиотских фильмов, братишки-митьки собрались, наконец-то, в
котельной. У Сидора в машине оказался ящик "Каберне", которое тут
же разлили в оловянные кружки.
- Дык, ты куда направляешься? - поинтересовался Антоныч. - Я
смотрю, обмажорился совсем, машину купил...
- Не купил, - помотал головой Сидор. - У армянина одного,
Хачика, в очко выиграл.
Сидор снял кепку, оказавшись совершенно лысым, протер лысину
ладонью и опрокинул стакан.
- А еду, однако, в Питер.
- Зачем?
- Дык...
Сидор не торопясь вытащил из запазухи помятые листы какой-то
книги. Старая промасленная ксерокопия возвещала о том, что это
роман В.Шинкарева "Папуас из Гондураса".
- Митьки в Ленинграде, однако, совсем зазнались. Такое пишут,
как будто кроме них и нет больше нигде митьков. Еду вот к этому
Шинкареву, да еще и к Шагину Митрию, покажу им свою книжечку.
- А где ж твоя книжка?
- Дык, в машине, в багажнике. Все восемь томов.
Антоныч призадумался. Фтородентов и Серега, откупоривали
очередные бутылки "Каберне", весело перекликались своими "Дык,
елы-палами" и разливали жидкость по кружкам.
- А чо! - сказал Антоныч. - Однако, пообщаться с питерскими
митьками шибко в кайф. Не поехать ли нам с тобой?
- А-а-а!!! - возрадовался Сидор. - О, класс!!!
- А-а-а!!! - закричали, прыгая по котельной, Василий и Серега.
Мирон, обожравшийся мышами, лениво поднимал уши, приоткрывал левый
глаз и зевал. "И чего суетятся, - думал он. - Будто неделю не
кушали... Дык, елы-палы..."
Что в это время творилось на Папуа
Спаси меня, о Боже правый
От бабы злобной и лукавой.
"Тысяча и одна ночь"
Случилось так, что однажды один московский митек ненавязчиво
изобрел машину для перемещений во времени и в пространстве.
Правда, во времени можно было путешествовать только в прошлое, но
и это уже хорошо. Ленивый от природы митек свое изобретение никуда
не понес, хвастаться не стал. И пользовались машиной втихаря сам
митек и его друзья митьки.
Собрались они как-то в комнате коммунальной квартиры, где жил
изобретатель (кстати его звали как и Шагина, Дмитрием, правда
фамилия была не Шагин, а Преображенский). за окном стоял лютый
мороз, по радио передавали шибко красивые сообщения о наших
успехах в сельском хозяйстве, до того красивые, что даже не
верилось. Братишки лежали на раскладушках, пили пиво и думали.
Недавно вернувшийся из средних веков Сидор Федоров мрачно курил
"Беломор" и, поблескивая лысиной, вертел головой. Преображенский
говорил:
- Дык, плохо-то как в мире, что сейчас, что в средние века, что
в древности. Шибко плохо. Нет нигде митьку покоя.
- Ох, плохо... - тянули пиво митьки.
Лампочка под потолком вспыхнула напоследок и перегорела.
- Плохо... - подтвердил Митька, зажигая свечку. - Не будь я
Преображенский, если не помрем мы от такой жизни.
- Помрем... - вздыхали митьки, открывая о подоконник бутылки.
- Елы-палы...
Так продолжалось достаточно долго, пока митек Федя Стакан не
придумал.
- А-а-а!!! - заорал он. - Однако, ведь можно найти место на
карте, где мирному человеку можно спокойно жить!
Для начала нашли карту, а затем и место - остров Новая Гвинея,
или Папуа, как обозвал его Преображенский и как мы будем называть
его в дальнейшем, ибо там сейчас папуасское государство Папуа.
Итак, остров Папуа, начало прошлого века.
- Кайф! - сказал Митька.
Так и поселились братишки-митьки на острове Папуа. Построили
деревню Папуасовку, завели себе любовниц из местных аборигенок.
Из-за любовниц и начались несчастья митьковской колонии.
Поссорились, однако, Митька Преображенский и Федя Стакан. Друзья
со школьной скамьи, великие идеологи московских митьков, а
поссорились, как восьмиклассники. Не по-христиански. Правда,
аборигенка была шибко красивая. Машенькой окрестил ее Митька.
Любила Машенька Митьку. Аленушкой окрестил ее Федя. Любила
Аленушка и Федю тоже. То к одному бегала, то к другому. Очень
поссорились братки.
Федя Стакан эмигрировал. В пяти километрах от Папуасовки он и
ушедшие с ним братишки и сестренки построили деревню Большие
Папуасы.
В это утро Митька Преображенский сидел на плетеном стульчике на
балкончике своего дома и рассматривал в подзорную трубу, как голые
папуасовские женщины купаются в голубом заливе. "Класс!" - думал
Митька и чесал пятку.
На балкон вышел папуас Ваня с подносом. На подносе стояла
литровая кружка пива и лежало письмо.
- Утреннее пиво, - доложил невозмутимый Ваня. - И почта, сэр.
- Не "сэр", а "браток". - лениво проговорил Митька, отрываясь
от увлекательного зрелища. - Сколько тебя учить?
С наслаждением проглотив кружку холодного пива, Преображенский
взял письмо, распечатал и прочитал:
"Милостивый государь!
Поскольку вы не желаете выпускать сестренку мою Аленушку из
своей мрачной деревни Папуасовки, жители моей деревни Большие
Папуасы объявляют вам войну. Военные действия предлагаю начать
сегодня в полдень.
Если же вы отпустите вышеупомянутую сестренку Аленушку, которую
вы по неграмотности называете Машенькой, то я вас прощу, и войну
прекращу.
С почтением, мэр Больших Папуасов Федя Стакан."
- Ломы и крючки, - проговорил Митька. - Дык... Хозяйка где?
- Спит, сэр.
- Идиот. Сколько раз повторять?
Преображенский встал и прошел в комнату. На тростниковой
циновке спала Машенька. Митька с грустной улыбкой присел, подпер
щеку рукой и задумался.
Машенька действительно была прекрасна. Ее смуглое, почти
европейское лицо с красными пухлыми губками и точеным носиком...
Ее черные как смоль волосы... Ее высокая грудь... Нет, такую
женщину Митька Преображенский не отдаст ни Феде Стакану, ни
Дмитрию Шагину, ни самому Господу Богу.
- Сестренка моя, Машенька... - прошептал Митька.
Длинные ресницы дрогнули. Открылись огромные глаза, в которых
так хотелось утонуть. При виде печального Митьки, Машенька
улыбнулась, слегка обнажив белые зубки, и протянула к
Преображенскому руки.
- Братишка...
Митька прильнул к любимой и не оборачиваясь крикнул папуасу
Ване, который неподвижно стоял на балконе:
- Иван!
- О? - отозвался папуас.
- Пошел вон, болван. Я буду читать утреннюю "Таймс". И
фитилек-то притуши, коптит!
Ваня привычно задернул шторы и спрыгнул с балкона.
- Милая моя, - ласково шептал Митька. - Сестреночка... Огромные
деревянные часы на стене громко отбили одиннадцать. До начала
войны оставался час. Но было не до этого...
Война
Пенсионеры в трамваях
Говорят о звездной войне...
Б.Гребенщиков
- Братишки! Мужики! - вопил вождь Больших Папуасов Федя
Стакан. - Дык, ведь я войну объявил Папуасовке, надо собрать
народец!
- Шибко в лом, - отвечал за всех Саша Валенков, главный министр
Больших Папуасов. - Так кайфово лежать на солнышке...
Остальным было лень даже говорить.
- Сволочи! - страдал Федя. - Я за них, значит воевать буду, а
они пригрелись гады у меня на груди...
- Дык... - смущенно бубнил Саша. - Федюнчик, ты бы папуасов
собрал с копьями и трубками ихними плювательными...
- А-а-а!!! Погибну вот я один на войне! Гады!!!
Обиделся Федя Стакан. Один пошел воевать.
Он шел по песчанному берегу моря, кокосовые пальмы, как ивушки
плакучие в России, клонились к самой воде, яркие попугаи орали
что-то непотребное. На одной из пальм сидел папуас. Пытаясь
дотянуться до кокосового ореха, он пыхтел, тужился и сопел, как
паровоз.
- Эй! - окликнул его Федя. - На дереве!
- О!
- Ты кто?
- Мбангу.
- Не крещеный, что ли?
- Хрещеный, - ответил папуас и, не удержавшись на дереве,
рухнул вниз, спугнув целую тучу попугаев.
- А кем крещен, мною али в Папуасовке?
- Тобою, - ответствовал Мбангу, с которым, как ни странно,
ничего от падения не произошло. - И в Папуасовке. Три раза,
однако, крестили.
"Ловкий малый," - подумал Федя.
- Пойдешь со мной, - решил он. - Воевать будем с Папуасовкой.
- Нельзя мне, - сделав глупое лицо, сказал Мбангу. - У меня
плоскостопие.
- И ты... - махнул рукой Федя. - Никто меня не любит!
Папуас долго смотрел вслед Феде, почесывая кучерявую голову,
затем снова полез на дерево.
Жаркое солнце встало в зенит. Полдень поливал остров лучами.
Федя вынул из кармана белый платок и повязал его на голову. Потом
подумал: "Э, пусть лучше умру от солнечного удара!" - и снял
платок.
- Вот умру я, умру я, похоронют меня... - тихо запел он, шагая
в сторону Папуасовки. - И нихто не узнаит, где могилка моя...
Феде было жалко себя.
"Гад Преображенский, небось, своих спрятал в засаде, щас
выскочут... Или папуасы отравленной колючкой в меня бац! И нету
братишки Феденьки. Эх!"
Федя услышал хруст песка под чьими-то ногами и поднял голову.
Навстречу ему шел грустный Преображенский. Митька держал в руке
белый платок и, глядя под ноги, напевал "Вот умру я, умру..."
Федя Стакан глянул на платок в своей собственной руке, на
платок в руке Преображенского, заплакал от радости:
- Митька! Друг!
- Федька!
Друзья бросились друг к другу, как будто не виделись больше
десяти лет.
- Митька, братишка ты мой! - орал счастливый Федя.
- Ведь ты братишка мне! - отвечал не менее счастливый Дмитрий.
- Дырку вам от бублика, а не Шарапова! - кричали оба, да так,
что было слышно в обоих деревнях.
- Воюют, однако! - говорили митьки в Папуасовке.
- Шибко крутое сражение! - раздумывали митьки в Больших
Папуасах.
- Помочь надоть! - вскочил Сидор в Папусовке. - Дык, ведь один
Митька там против всех Больших Папуасов!
- На помощь к Феденьке! - закричал Саша в Больших Папуасах. -
Стало быть, одному ему не выдержать супротив Папуасовки!
Две толпы митьков рванули по побережью к обнимающимся
братишкам.
- А-а-а!!! - орали они.
Возле счастливых Митьки и Федьки, толпы остановились,
недоуменно посмотрели, как те пьют из одной бутылки портвейн, и по
побережью пронесся крик:
- Ур-ра!!!
Так кончилась большая папуасовская война. Советы деревень тут
же на берегу за ящиком портвейна решили, что такое событие следует
хорошенько отметить. Причем два раза, как сказал Федя. Один раз -
в Больших Папуасах, второй - в Папуасовке. Братишки-митьки
занялись подсчетом, сколько ящиков портвейна и бочек пива есть в
деревнях, и за сколько дней они их выпьют.
- Дык! - слышались взволнованные голоса. - Елы-палы!
Вдруг все увидели мчащегося по берегу Мбангу.
- Пирато! Пирато! - кричал папуас.
Митьки глянули на море. На горизонте белели паруса кораблей...
Как отпраздновали примирение
На острове, который я позволил себе
назвать Новой Гвинеей, нас встретила
толпа бородатых аборигенов, называющих
своего вождя "митькой", друг друга -
"митьками", а всех остальных -
папуасами. Встретили нас
доброжелательно, напоили напитками,
напоминающими пиво и портвейн, а узнав
мое имя, что-то лопотали и показывали
жестами, как будто меня надо разрезать,
поджарить на костре и съесть, на что я
с присущим мне юмором не соглашался. Мы
долго смеялись...
Из отчета капитана Джеймса Кука
Британской Академии Наук
На шлюпках, прибывших с кораблей, сидели серьезные люди в
кафтанах, напудренных завитых париках, при шпагах и с мушкетами
...Поділитися у соцмережах
