Жанр: История
Жатва скорби
...Члены партии на местах и даже местные органы ГПУ и милиции испытывали постоянное
давление сверху, их критиковали за недостаток "наступательного духа". Многие
местные работники были смещены, в некоторых случаях - распушены целые райкомы и
даже все партячейки района[[111 - См.: Р.Дэвис, с.91.]], а партийные работники,
пытавшиеся поддерживать относительный порядок и законность, были объявлены
сообщниками правых[[112 - Н.И.Немаков. Коммунистическая партия - организатор
массового колхозного движения в 1929-1932 гг. М., 1966, с.191. (Далее
"Н.Немаков...")]].
Так, "Правда" писала, что коммунисты часто "...противятся быстрому развертыванию
колхозов и совхозов", они "принципиально" поддерживают "свободное развитие
крестьянской экономики", защищают мирное сосуществование с кулаком, вообще "не
видят классов в деревне".[[113 - "Правда" от 23 мая 1929.]]
В партии началась массовая чистка "оппортунистов", не выражавших энтузиазма по
поводу новой политики.[[114 - "Деревенский коммунист", №18, 1929, с.4.]] Даже
"селькоров" стали официально критиковать за то, что они являлись "в значительной
степени чужеродными элементами".[[115 - "Правда" от 9 октября 1929.]]
Разумеется, эти факты еще не говорят о том, что у режима не было надежных
агентов на селе. В деревне, насчитывавшей две с лишним тысячи жителей, нетрудно
было найти соответствующую "бригаду" активистов. В одном отчете сообщается о
такой бригаде из 14 человек: несколько наемных работников, несколько экспартизан,
несколько подающих надежды начинающих стукачей. Многие из них, как и
десять лет назад, вербовались из полупреступного элемента.[[116 - Ю.Семенко,
с.46.]]
В романе Василия Белова "Кануны"[[117 - В.Белов. Кануны. М., 1976, с.116, 295.]]
рисуется грустная картина конца НЭПа на Вологодчине. Один из главных
приверженцев режима в деревне пишет анонимные доносы и вообще ведет себя крайне
подло и отталкивающе; мотивы его поступков - месть, комплекс собственной
неполноценности, зависть, трусость. В изображении Белова, этот человек никогда
не прощал других, видел в них только врагов не верил ни во что, кроме
собственной силы и хитрости. Он был убежден что все люди подобны ему, что мир
живет под знаком страха и силы и силой можно добиться всего.
В целом сельские коммунисты представляли собой шаткую опору режима, поэтому
летом 1929 года 100 тысяч городских партийцев были направлены в деревню для
оказания "помощи" в заготовках хлеба. Впоследствии к ним присоединилась другая,
возможно, столь же значительная группа. Только на Северном Кавказе осело в селах
около 15 тысяч горожан[[118 - Р.Дэвис, с.90.]].
От фазы прямой партийной интервенции, замаскированной под действия масс,
нетрудно было перейти к следующему этапу. В прессе началось нагнетание истерии
против классовых врагов, проникнутой духом линча. Опыт 1928-1929 гг. показал,
что подобные массовые кампании влекут за собой самосуды, то есть народное
возмущение, а не "применение голых административных мер", даже если поначалу
реальные настроения крестьянства и были далекими от энтузиазма.
Более того, атмосфера самосудов распространилась, пусть пока еще не буквально, и
на кампанию против правых. В июне 1929 года Томский был отстранен от поста
председателя ВЦСПС, а в июле Бухарина сняли с его поста в Коминтерне, хотя оба
они некоторое время оставались членами Политбюро ЦК. Их сторонники также были
сняты со всех ответственных постов. В течение всего последующего периода велась
чистка правых уже среди рядовых членов партии. Несмотря на то, что Бухарину не
удалось организовать настоящую оппозицию, как в свое время это сделали левые, в
современных советских исследованиях сообщается, что Бухарина поддерживали целые
партийные организации и что в результате из партии было исключено 100 000
человек, обвиненных в правом уклоне.[[119 - Ф.М.Ваганов. Правый уклон в ВКП/б/и
его разгром. М., 1970, с.238-241.]] (ср. - троцкистов ранее было исключено 1500
человек).
С другой стороны атмосфера кризиса импонировала бывшим левым, поэтому в тот
момент группа крупных деятелей левой оппозиции - Преображенский, Радек и Смилга
- порвали с Троцким и приняли новую линию Сталина.
Власти не забывали, хотя бы в теории, и положительных стимулов. Дефицит
потребительских товаров для деревни был назван "одним из самых серьезных
препятствий"[[120 - "Правда" от 30июля 1929.]], однако в резолюции ЦК от 29
июля 1929 года было указано, что снабжение деревни товарами "следует поставить в
зависимость от выполнения планов хлебозаготовок[[121 - "Правда", август
1929.]]. Было предписано распределять товары на основе классового подхода,
например, оказывая предпочтение крестьянам-беднякам.[[122 - Р.Дэвис,с.75.]]
Фактически промышленные товары в деревню не поступали, но не было никакого
основания полагать, что из-за этого будет отложено введение новой политики. 28
июня 1929 года вышло постановление, предусматривавшее меры наказания для
крестьянина, не выполнившего норму хлебозаготовок, даже если не было доказано,
что он "укрывает" зерно: такого крестьянина можно было оштрафовать и в случае
неуплаты штрафа лишить имущества. Другой декрет, датированный тем же днем,
предусматривал меры наказания за "невыполнение основных государственных
установлений": сперва штрафы, а при повторном нарушении - годичное тюремное
заключение, если же нарушение носило групповой характер, срок заключения мог
достигать двух лет и сопровождаться полной или частичной экспроприацией и
высылкой.[[123 - Там же, с.76.]] Многие кулаки, чтобы избежать подобных мер,
распродали имущество и перебрались в города.[[124 - Там же, с.85.]]
Тем временем вводились всевозможные новшества, чтобы восполнить дефицит хлеба,
принимавший грандиозные размеры. Крестьянам было предписано вносить
"добровольные" пожертвования хлеба в пользу государства; например, в октябре
1929 года в украинские села было спущено распоряжение поставить в течение
нескольких дней 20 фунтов пшеницы от каждой семьи сверх плана
хлебозаготовок[[125 - О.Калиник, с.25.]].
Факты, относящиеся к этому периоду, не всегда ясны ввиду уклончивого стиля
выступлений Сталина. Борясь против правых, Сталин под них подкапывался, не
нанося открытого удара. Ему удалось представить дело так, будто искусственное
возбуждение, раздуваемое его клевретами, как раз и представляло собой подлинную
классовую борьбу в деревне. А в конце он мог всегда списать вину за "перегибы",
являвшиеся неизбежным следствием его политики, на каких-либо уклонистов.
Находились партийцы, которые прекрасно понимали, что борьба ведется не только
против кулака, но и против середняка, но, считая эту линию правильной,
"ленинской" политикой, хотели, чтобы она была провозглашена открыто.[[126 -
Н.Немаков, с.198.]] Однако в сфере теории этот откровенный анализ трактовался
только как левый уклон.
В каждый конкретный момент политику партии полагалось обрядить в соответствующее
одеяние из марксистских терминов. Поэтому сначала необходимо было внедрить в
теорию почти что насквозь искусственное понятие "классовой борьбы в деревне";
потом, в результате беспрестанного употребления, это понятие доводилось до
уровня набившего оскомину трюизма, хотя даже партийные лидеры знали, что оно
фальшивое. Потом, в конце 1929 года, в моду вошел воображаемый добровольный
переход середняка на позиции коллективизации. Ни один партийный оратор не мог
обойтись без этого перла партийного благочестия - о том, чтобы оспорить
доктрину, уже и речи быть не могло.
В атмосфере концептуальной путаницы и фантазирования, когда политика менялась, а
одевающие ее словеса оставались те же самые, рядовому члену партии было трудно
приспособиться к темпу перемен. Да на этой стадии и нельзя было с уверенностью
сказать, когда именно Сталин решился на сплошную коллективизацию.
Описывая развитие воззрений Сталина на сельское хозяйство исследователь отметил,
что в начале 1929 года Сталин вновь убедился в "краткосрочной эффективности"
методов принуждения, а затем "пытался разрешить долгосрочные, глобальные
проблемы с помощью краткосрочных мер, то есть мер военной экономики, включая
коллективизацию".[[127 - Е.Карч, с.57.]] По-видимому, частичный успех и
частичный провал уральско-сибирского метода и последующих действии привели
Сталина к убеждению, что стоящие перед партией проблемы можно разрешить только
при тотальном контроле над деревней.
Пятилетним планом предусматривалось к 1932-1933 году объединить пять миллионов
крестьянских хозяйств в колхозы. Однако только что сформированный правительством
"колхозный центр" уже в июне 1929 года называл цифру 7-8 миллионов хозяйств в
течение 1930 года, намечая за пятилетку коллективизировать половину сельского
населения - тем самым разрушая предусмотренные пятилетним планом показатели по
обрабатываемым площадям[[128 - М.Левин, с.438.]]. По существу, здесь-то и
начался крах пятилетнего плана по сельскому хозяйству. Но даже эти, новые цифры,
были переделаны снова, на еще более высокие. К ноябрю намеченные показатели
почти удвоились, а в декабре были удвоены уже и ноябрьские "рубежи".
Правые считали, что коллективизация будет иметь смысл, только если крестьянство
получит соответствующие машины и другие товары из городов, но среди сталинистов
господствовали иные идеи. Как выразился в июне 1929 года Микоян, "если бы не
хлебные затруднения, коллективизация не была бы столь срочной".[[129 - "Правда"
от 27 июня 1929.]]
В первые годы советской власти предпринимались огромные усилия, чтобы создать
коллективные хозяйства на селе. Многие из них, возникнув под административным
нажимом, исчезли с введением НЭПа. Во многих таких хозяйствах главную роль
играли направленные туда рабочие; впоследствии они возвратились в города. В
других случаях зажиточные крестьяне вступали в колхозы только затем, чтобы
спасти свою собственность, а затем вернулись к частному ведению
хозяйства[[130 - М.Левин, с.107.]] - явление, которому суждено было повториться
в 1930 году. Как бы то ни было, эти ранние колхозы, хоть, и развивались
сравнительно успешно, остались крайне немногочисленными. К середине 1928 года
они охватывали менее двух процентов от общего числа хозяйств.
В декрете Совета Народных Комиссаров и Центрального Исполнительного Комитета от
16 марта 1927 года нет никакой тенденции к их распространению. Даже в конце 1928
года мы еще не найдем предложений о коллективизации массы среднего крестьянства,
хотя декрет от 15 декабря рекомендовал оказывать предпочтение всем формам
коллективных хозяйств[[131 - Коллективизация сельского хозяйства, с.101-102.]]
(этот же декрет давал местным властям полномочия запрещать создание новых "о б ъ
е д и н е н и й" частных хозяйств, если это усиливало "кулацкую прослойку"[[132
- Там же, с.99.]].
В середине 1929 года, по отчетам народного комиссариата земледелия, в стране
существовало 40 000 колхозов, но только в 10-15 тысячах из них имелись
председатели, способные возглавить хозяйство.[[133 - М.Левин, с.421.]]
Большинство артелей составляли так называемые ТОЗы, то есть, по сути, не
коллективные хозяйства, а лишь товарищества для совместной обработки земли - для
совместной пахоты, уборки урожая и последующего его раздела. Таким образом, это
была артель совсем иного образца, чем колхоз, в котором и земля, и инвентарь, и
произведенная продукция всецело находились под контролем "коллектива" - или
фактически государства - такова была принятая и излюбленная в сталинскую эру
система.
Кроме политических и социальных причин, приводившихся для объяснения
коллективизации, существует еще одно серьезное ее обоснование: считается, что
мелкое крестьянское хозяйство непроизводительно и поэтому переход к
крупномасштабному хозяйству, либо социалистическому, либо капиталистическому,
неизбежен. В описываемый нами период очень популярна была также вера в
технологическую революцию, которая (к примеру) покончит с "архаичными" системами
животноводства, "якобы требующего индивидуального ухода за скотом".[[134 -
См.:Н.Ясный, с.28.]]
Ленин, предсказывавший в конечном итоге создание огромных марксистских фабрикферм,
был в этом отношении вполне ортодоксален. Но в 20-е годы советские
экономисты на опыте чрезвычайно крупных коллективных ферм, уже созданных в то
время, осознали, что хозяйства меньшего масштаба являются более
эффективными.[[135 - Д.Аткинсон, с.371.]] Некоторые из этих экономистов, в
прошлом принадлежавшие к партии эсеров (наиболее крупной фигурой среди них был
Чаянов), занимали трезвую позицию на протяжении 20-х годов и в 1929 году еще
отстаивали мелкомасштабное сельское хозяйство - вскоре, однако, они были
вынуждены отречься от своих взглядов.
Сталин выступил в защиту "гигантских колхозов", утверждая: "Рухнули и рассеялись
в прах возражения "науки" против возможности и целесообразности организации
крупных зерновых фабрик в 50-100 тысяч гектаров".[[136 - "Правда" от 7 ноября
1929.]] Эта формулировка была затем пересмотрена, и в вышедших много лет спустя
"Сочинениях" Сталина цифры были понижены до "40-50 000", но пока что специалисты
по сельскому хозяйству волей-неволей следовали этой "руководящей установке", да
еще делали упор на ста тысячах, а не на пятидесяти. Вскоре и другие ученые
заговорили о колхозе в классических терминах марксизма, как о переходе к крупной
коллективизированной фабрике по производству сельскохозяйственной
продукции.[[137 - "Экономическая жизнь", сентябрь, 1929, с.29; январь 1930,
с.75.]]
Сам Сталин дошел до пророчеств о том, как с помощью таких методов "наша страна
года через три станет одной из богатейших житниц, а может быть, и самой богатой
житницей мира".[[138 - И.Сталин, т. 12, с.138.]] Вскоре и Бухарин с
энтузиазмом стал рисовать гигантские фермы, каждая из которых охватывает целью
район.[[139 - "Правда" от 19 февраля 1930.]]
Для того времени весьма типична история Хоперского района на Нижнем Дону, из
которого сделали образец сплошной коллективизации. В конце 1929 года здесь был
выдвинут план (на разработку которого понадобилось только три дня) создания
"социалистического агрогорода" с населением в 44 000 человек, с квартирами,
библиотеками, ресторанами, читальными и спортивными залами...[[140 - Р.У.Дэвис.
Советский колхоз, 1929-1930. Массачусетс, Кембридж, 1980, с.4-5.]] - фантазия,
которая переживет все перипетии советской истории.
Эта тяга к гигантским фермам не имела под собой никакой иной базы, кроме
стремления урбанизировать деревню и создать зерновые фабрики, гипотетически
предсказанные одним немецким ученым, жившим двумя поколениями раньше. Самый
беглый взгляд на реально существовавшее сельское хозяйство должен был вызвать
вопрос, почему преуспевающие капиталистические фермы не имеют таких гигантских
размеров. Ведь и без изучения политэкономии можно сделать вывод, что если бы
огромные фермы оказались более производительными, они должны были неминуемо
появиться при капитализме, как появились при нем огромные заводы. Но, как
отметил один из ведущих западных специалистов в этой области, даже при
несоветских способах коллективного производства "все попытки объединения мелких
ферм в крупномасштабные кооперативы доказали свою несостоятельность... за
пределами СССР".[[141 - Н.Ясный, с.З.]]
Частично под влиянием таких вот отвлеченных от практики доктрин в Советском
Союзе никогда не пытались добиться интенсификации уже существовавшего там
крестьянского хозяйства. Совершенно очевидно, что их производительность можно
было значительно поднять. В 1901-1910 гг. по сравнению с периодом между 18611876
гг. среднегодовой урожай зерновых в России вырос на 45 процентов, а в 19241929
гг. средний ежегодный урожай превышал уровень 1901-1910 гг. на 22
процента[[142 - Анналы Украинской академии искусств и наук в США, т.9, 1961,
с.93. См. также: Е.Карч, с.48.]]. Крестьянское хозяйство отнюдь не достигло
пределов своего развития; как мы видели, в те именно годы советские специалисты
оценивали ежегодные темпы прироста крестьянского производственного капитала в 55,5
процента.
Независимо от формы ведения сельского хозяйства, его продукция, несомненно,
могла быть увеличена самыми простыми средствами. Замена пяти миллионов
деревянных плугов стальными, лучшее использование семян и подобные меры, с
успехом применявшиеся в других странах, безусловно дали бы значительный эффект.
Требовалось всего лишь поднять производительность труда в России до уровня, к
тому времени достигнутого другими восточноевропейскими странами.
До сих пор считается, что инициатива проведения массовой коллективизации
зародилась в Нижнем Поволжье и оттуда "спонтанно" распространилась по
стране[[143 - "Вопросы истории", №5, 1963, с.22.]]. На протяжении 1929 года
другие партийные организации выступали с предложениями проводить коллективизацию
в своих районах во все большем масштабе. Они делали это, чтобы угодить правильно
оцененным желаниям руководства (хотя зачастую на местах раздували формальные
показатели коллективизации, реально коллективизацию не усилив - во всяком
случае, такое явление подвергалось критике[[144 - См.: М.Левин, с.467.]]).
Колхозный центр, организованный летом 1929 года, сначала решил сосредоточиться
на отдельных "районах сплошной коллективизации", в которых намеревались создать
высокую концентрацию колхозов. В июле обширный казачий Северо-Кавказский округ
объявил программу коллективизации целых станиц.[[145 - Р.Дэвис, с.4О 5.]]
Коллективизация как бы приобрела небывалую еще концентрацию в строго
ограниченном районе. К ноябрю в масштабе всего Советского Союза было
коллективизировано только 7,6 процента крестьянских хозяйств (что составляло
около двух миллионов дворов), но в отдельных губерниях и краях коллективизация
достигала 19 процентов, а в некоторых районах 50 процентов и более; к концу года
на этот уровень вышли целые губернии.
Теперь, если большинство владеющих земельным наделом крестьян деревни голосовало
за колхоз, меньшинство обязано было подчиниться и тоже вступить в него. Нечего и
говорить, что голосование, как всегда, проходило под сильным нажимом властей. Но
даже при этих условиях "большинством", например, могли считать от 18 до 14 из 77
хозяев дворов (данные, приведенные одним из партийных руководителей); в другой
деревне никто не проголосовал против коллективизации, но затем все15 крестьянединоличников,
избранных в комиссию по проведению коллективизации, отказались в
ней работать, несмотря на то, что в случае отказа им грозили штрафы и тюремное
заключение. Подчас единоличники, поняв, что им не избежать колхоза, распродавали
скот и инвентарь перед вступлением в колхоз.[[146 - М.Левин, с.431-432, 435.]]
Партийное руководство извлекло из этих событий своеобразный урок: оно решило,
что район высокой коллективизации должен послужить образцом для всей страны, а в
конце года Сталин лично провозгласил "метод" массовой коллективизации решающим
условием выполнения пятилетнего плана.[[147 - Там же, с.431-432.]]
Как всегда бывает в период сельскохозяйственной суматохи в Советском Союзе,
детальное планирование оказалось полностью несостоятельным, а в печати часто
появлялись материалы о разбазаривании значительных запасов зерна. "Двенадцать
вагонов пшеницы гниют в подвалах мукомольной фабрики "Красная звезда" в
Железнянах на Донбассе"[[148 - "Правда" от 28 сентября 1929.]]; "в белорусском
отделении Хлебного Центра 2500 тонн зерна свалены в кучу на дворе; в Воронково
сгнило в зернохранилище 100 тонн хлеба... в Одесской губернии зерно во многих
пунктах сваливают в кучи прямо на земле, даже не покрыв ничем... так лежат под
открытым небом десятки тысяч тонн зерна".[[149 - "Правда" от 12 октября 1929.]]
В середине 1929 года еще предполагалось, что темпы коллективизации будут
зависеть от поступления тракторов, но затем это положение начали оспаривать.
Так, Сталин, обращаясь к аграрникам-марксистам[[150 - И.Сталин, т. 12, с.16О;
"Правда" от 6 января 1930.]], заявил, что уже одно объединение плугов в условиях
коллективизации значительно повысит эффективность сельского хозяйства.
Но изо всех сил нагнетая давление, Сталин разыгрывал свои карты столь осторожно,
что даже в начале сентября один из его ведущих соратников Орджоникидзе говорил
про "годы и годы", необходимые для полной коллективизации, а Андреев отрицал,
что полная коллективизация достижима в течение пятилетки.[[151 - Р.Дэвис,
с.131.]]
Подлинные устремления сталинского руководства гнали его, однако, в
противоположном направлении. Пятаков, бывший член левой оппозиции,
пользовавшийся тогда большим влиянием, выступая в октябре 1929 года перед
Советом Народных Комиссаров, высказался более здраво. "Мы вынуждены принять
чрезвычайные темпы коллективизации сельского хозяйства, - сказал Пятаков и
припомнил: - С таким же напряжением трудились мы в период вооруженной борьбы с
классовым врагом. Теперь настал героический период нашего социалистического
строительства".[[152 - Цитируется по тому же источнику, с.148.]] Ветераны партии
сплотились вокруг Сталина отчасти потому, что верили: как бы ни были жестоки его
методы, он вел решающее сражение за существование режима, отчасти потому, что
сами опасности нового этапа, казалось, требовали партийного единства. Пятаков
верно подметил, что страна как будто вернулась к атмосфере гражданской войны. А
чрезвычайная обстановка - она действовала ведь не только на крестьян, она
оказывала воздействие и на чувства партийных активистов. Умеренность смывало
волной партизанского энтузиазма.
Наиболее серьезные партийные экономисты полагали, что следует поддерживать
промышленный прирост на уровне 18-20 процентов в год (к тому времени этот
уровень уже был достигнут, по крайней мере, на бумаге), делая дальнейший упор на
эффективность хозяйства. Они утверждали, что никаких планов не следует
разрабатывать без учета имеющихся ресурсов. Но Сталин и его последователи
настаивали теперь на удвоении темпов прироста (в конечном итоге реальные
результаты роста промышленного производства в 1930 году были, даже по
официальным данным, таковы: увеличение на 22 процента вместо плановых 35
процентов; аналогично возросли показатели и роста производительности труда, и
капиталовложений в производство).[[153 - М.Левин, с.453.]]
Что касается экономистов, то у них оставалась альтернатива: либо поддерживать
новые планы политического руководства, либо идти в тюрьму - об этом
неопровержимо свидетельствует ряд заявлений, сделанных в 1929 году[[154 - Там
же, с.346.]]. Сталинисты начали открытую атаку на экономистов. Молотов выступил
против "буржуазно-кулацких идеологов в центре и на местах".[[155 - "Правда" от
20 сентября 1929.]] В октябре Громан был отстранен от работы в экспертном
совете Центрального статистического управления, а в конце года этот орган был
непосредственно подчинен Госплану[[156 - Р.Дэвис, с.71.]]. Беспартийные
экономисты, вроде Чаянова, отреклись от своих взглядов, как будто они являлись
членами партии, хотя их тут же стали обвинять в неискренности. Им все-таки
удалось пережить этот момент, впрочем, только для того, чтобы погибнуть в
застенках ГПУ несколькими годами позже (они были привлечены к процессу
меньшевиков и прошли также по другим процессам).
Политическое руководство пренебрежительно отвернулось от рекомендаций
экономистов, а затем вовсе положило конец экономическим исследованиям на
"математических моделях роста, изучению эффективности капиталовложений и
ассигнований, моделей накопления и потребления, исследованиям моделей
управления, научной организации труда и многим другим исследованиям"[[157 -
М.Левин, с.99-100.]]. Присяжный сталинский экономист Струмилин заявил: "Наша
задача состоит не в том, чтобы изучать экономику, а в том, чтобы изменить ее.
Нас не связывают никакие законы. Нет таких крепостей, которых большевики не
могли бы взять. Вопрос о темпах роста должен решаться людьми".
Было принято постановление об удвоении за пять лет основного капитала страны.
Валовой продукт сельского хозяйства тоже должен был возрасти на 55 процентов, а
потребление - на 85 процентов.
К 1 июля 1929 года 4 процента всех крестьянских хозяйств были объединены в
колхозы, а к ноябрю - 7,6 процента. Всюду, кроме тех районов, где уже была силой
проведена сплошная коллективизация, колхозы оставались "слабыми" и состояли
почти поголовно из бедняков.
Однако Сталин сумел превратить этот не очень впечатляющий "подъем" в широкое,
неудержимое движение. 7 ноября он объявил о "коренном переломев развитии нашего
земледелия от мелкого и отсталого индивидуальногохозяйства к крупному и
передовому коллективномуземледелию, к совместной обработке земли... Новое и
решающее в нынешнем колхозном движении состоит в том, что в колхозы идут
крестьяне не отдельными группами, как это имело место раньше, а целыми селами,
волостями, районами, даже округами. А что это значит? Это значит, что в колхозы
пошел середняк.В этом основа того коренного перелома в развитии сельского
хозяйства, который составляет важнейшее достижение советской власти за истекший
год"[[158 - "Правда" от 7 ноября 1929.]].
Советские эксперты хрущевского периода называли это заявление фальшивкой[[159 -
"Вопросы истории КПСС", №4, 1962, с.71.]], и весьма справедливо. Однако позднее
в официальной советской истории вновь возобладала тенденция оправдывать это
выступление Сталина и даже поддерживать его идею насчет того, что принадлежность
некоторой доли земель колхозам являлась неоспоримым доказательством наличия
условий для "сплошной коллективизации"[[160 - "Коммунист", №3, 1966, с.95.]].
Стали все громче раздаваться голоса, требовавшие крайних мер. Поворотным пунктом
явился пленум ЦК, собравшийся 10-17 ноября 1929 года. Делегатам сообщили, что в
стране уже полным ходом идет добровольная массовая коллективизация, на них
давили (здесь особенно велика роль главного сталинского оратора Молотова), что
якобы в течение ближа
...Закладка в соц.сетях
