Жанр: История
Жатва скорби
...крестьянин, засевал площади
поменьше, зато сдавал в аренду сельскохозяйственную технику, спекулировал зерном
и тому подобное[[57 - М.Левин, с.72-73.]]. Придумывался еще критерий,
считавшийся "основным": кулак за плату давал другим пользоваться своим
инвентарем и тягловым скотом[[58 - Там же.]]. Но некоторые теоретики считали,
что сдачу напрокат животных или инвентаря можно скорее отнести к товарным
отношениям, чем к классовым[[59 - Там же, с 73.]].
Предпринимались попытки дать определение кулаку (как и середняку), исходя из
количества его скота. Но тот, кто считался середняком, поскольку не использовал
наемный труд и мало занимался торговлей, иногда (если у него была большая семья)
держал трех коров или двух лошадей.
Представитель аграрной секции Коммунистической академии Крицман, выдвигая свою
собственную сложную систему определений и подсчетов, заметил, что "наши
статистические материалы, к сожалению, мало годятся для такого сравнительно
тонкого исследования"[[60 - Цитируется по: М.Левин, с.47.]]. А другой уважаемый
советский экономист сообщил (правда, в книге, опубликованной посмертно в 1956
году), что у советских ученых вообще не имеется статистических данных, даже
неполных или приблизительных, позволяющих оценить эволюцию в классовой структуре
советской деревни ни по одному периоду![[61 - П.И.Лященко. История народного
хозяйства СССР. Т.3, М., 1956, с.240.]] Западный исследователь насчитал в
советской литературе четыре основных определения для каждой классовой категории
в составе крестьянства. Эти определения регистрировались в 1925-1928 гг., а на
деле их было гораздо больше. Причем как применявшиеся теоретиками критерии
классовой дифференциации, так и результаты подсчетов численности "классов" почти
постоянно были неодинаковыми[[62 - М.Левин, с.48.]].
Но даже если бы в распоряжении партии оказались самые точные классовые
категории, все равно на простого крестьянина-бедняка особой ставки она сделать
не могла. Только четвертая часть бедняков состояла, например, в государственном
союзе сельскохозяйственных работников (хотя партийные наблюдатели и этот-то союз
считали никуда не годным)[[63 - Там же, с.5 2.]].
К концу 1927 года только 14 тысяч (из общего числа в 2,75-3 миллиона) таких
трудящихся-бедняков состояли членами коммунистической партии[[64 - В.Молотов на
15-м съезде КПСС. 15-й съезд, с.1182, 1126.]].
Пока сельскохозяйственный труженик-бедняк оставался в своей прослойке, он не
чувствовал особой поддержки советского правительства. А как только начинал
преуспевать, то сразу попадал в группу, к которой партия относилась с явным
недоверием или даже враждебностью.
Если бедняки не повышали своего благосостояния, несмотря на официальные льготы,
причитавшиеся их сословию, то их презирали даже местные партийные органы, даже
партийные чиновники отказывались иметь с ними дело, считая таких мужиков просто
пьяницами[[65 - "Большевик", №2, 1929, с.9О.]]. Советское периодическое издание
по вопросам сельского хозяйства вложило в уста середняка такое мнение о бедняке:
"Как можно чему-то учиться у бедного крестьянина, если он борща себе сварить не
в состоянии?"[[66 - "На аграрном фронте", №1, 1928, с.93.]]
Итак, экономическая помощь беднякам в деревне была для советской экономики либо
бесполезной, так как увеличивала потребление бедняцкой семьи, либо социально
вредной, если помогала им перейти в категорию середняков. Из множества
официальных отчетов явствует также, что суммы, выделявшиеся для помощи
крестьянам-беднякам, были явно недостаточными, и местные чиновники к тому же
грели на них руки[[67 - М.Левин, с.57.]].
Вдобавок, к разочарованию партии более бедные крестьяне отнюдь не всегда
относились с подобающей классовой ненавистью к более богатым. Крестьянские
делегаты Пятого съезда Советов говорили, что провал государственных кредитных
обществ подорвал коммунистические возможности обращаться к массам, тогда как
кулак и подкулачник, помогая односельчанам с кредитом, задевают у тех самые
чувствительные струны в душах[[68 - Пятый съезд Советов. Бюллетень, №16, с.4.
69М.Левин, с.71.]].
Относительно середняка партия всегда прокламировала союз с ним против кулака, и
это оставалось ее официальным, лозунгом на весь период больших перемен в реалполитике.(так
в книге. - Д.Т.) Но истинное отношение к среднему крестьянству (да
и к крестьянству вообще) колебалось у коммунистов между поощрением и
подавлением. Влиятельные члены партии, к которым в то время примкнул Сталин, на
самом деле испытывали к середняку скорее ненависть, тем большую, чем чаще им
приходилось провозглашать лозунг союза с этим ненавистным середняком[[69 - Нет
сноски]].
Эту ненависть можно, пожалуй, объяснить тем, что партийное разделение крестьян
на категории строилось на заведомо неверном представлении о классовом характере
крестьянства, и партия инстинктивно это чувствовала. Единственным социальным
преимуществом бедняка являлось то, что его в первую очередь продвигали вверх по
общественно-политической лестнице, например, в сельский совет. Но, попав туда,
он проводил ту же линию, что и все остальные крестьяне. И в последующий период,
при всех трудностях, связанных с хлебозаготовками и политикой цен, "бедняки вели
себя точно так же, как другие производители"[[70 - Там же, с.54.]].
В политической и идеологической борьбе 20-х годов основной целью Сталина стало
укрепление собственного, личного положения в партии с помощью системы назначений
на ответственные посты своих людей. Эти назначения осуществлялись через
руководимый им самим аппарат ЦК партии.
Так называемый актив власти в лице кадрового рабочего класса к тому времени в
значительной мере (но, конечно, не полностью) превратился, с одной стороны, в
организационную force majeure (высшую силу), а с другой - в чистейшую фикцию. Но
существовал в стране параллельный ему источник силы: сама партия со всеми ее
высокими должностями стала новой притягательной силой. Возникла партийная
бюрократия, огромная группа людей, для которых власть и что с ней связано, в
значительной степени вытеснили или исказили прежние идеалы. То, что Раковский
характеризовал в те годы как "синдром автомобиля и гарема", превратилось на
глазах в новый слой общества. Дело было не только в приходе в партию новых
карьеристов, но в превращении и старых партийных кадров в новое социальнопсихологическое
сословие - в правящую элиту. И это перерождение бывших
революционеров далеко не всегда сопровождалось отказом от их безжалостных
революционных мер. С одной стороны, надо было сохранить власть, и сохранить
силой. С другой же - ленинская идеология по-прежнему оставалась движущей силой и
в то же время легитимным основанием власти и новой правящей элиты.
Как и левые, так и правые оппозиционеры сомневались в социальной законности
создания коммунистической привилегированной группы, зато ее влиятельные члены
предпочитали солидаризироваться со Сталиным. Многие представители более молодого
поколения борцов, сражавшиеся в свое время против царской власти, а затем
всплывшие в гражданскую войну, с презрением относились к европеизированным
интеллектуалам, как левым, так и правым, которые одолевали их в теоретических
спорах; эти наследники - нередко чисто рабочего происхождения - стали резервом
сталинистов.
В политических баталиях, когда нужно было нанести поражение Троцкому и
Зиновьеву, Сталин вначале как бы соглашался с Бухариным, особенно в том, что
крестьянин, мол, примет социалистические принципы через посредство торговых
кооперативов, а затем постепенно перейдет к производственным кооперативам; или
что государственные кредиты и есть главное оружие в деревне. Слово "колхоз"
вовсе не упоминалось в сочинениях Сталина вплоть до Пятнадцатого съезда партии
(в декабре 1927 года). И на съезде он еще настаивал, что индустриализация будто
бы возможна только на основе прогрессивного улучшения материального положения
крестьянства[[71 - Там же, с.163-164.]].
Но исподтишка Сталин уже начал сводить на нет смысл заявлений Бухарина. При этом
он старался (по мнению Исаака Дойчера) проявлять куда больше гибкости в
отношениях с партийными деятелями, чем это делали правые. В начале 1926 года
Сталин, например, конфиденциально писал, что крестьянство - довольно
неустойчивый союзник, что во время гражданской войны оно принимало сторону то
рабочих, то генералов[[72 - И.Сталин, т. 8, с.99.]]. Этот скептицизм отражал
подлинное отношение к крестьянству большинства коммунистов.
Победа над троцкистами, затем над Зиновьевым и Каменевым, затем над общей
оппозицией, возглавлявшейся всеми тремя, была завершена в декабре 1927 года,
когда на Пятнадцатом съезде Троцкий и Зиновьев были исключены из партии. На этом
съезде главным политическим маневром Сталина стало изображение видимости некоего
единства в рядах победоносного сталинско-бухаринского руководства в момент
окончательного разгрома левых. Но одновременно Сталин и его сторонники впервые
попытались присвоить себе политическую линию левых. В официальных документах
съезда речь шла только об "ограничении" кулака, но лично Сталин и его первый
помощник Молотов уже заговорили о "ликвидации" кулачества как класса.
Становилось известным, что Сталин склоняется влево. Он начал рассылать
инструкции[[73 - "Правда" от 14 декабря 1927, от 6 января 1928.]] о
чрезвычайных мерах против кулаков, и тон инструкций резко контрастировал с
умеренным тоном речей на съезде.
Правые, настаивая на необходимости экономического равновесия, также сделали
больший упор на промышленность и потребовали с этой целью принятия более жестких
мер против кулака. Бухарин еще в октябре заявлял, что союз с середняком уже
достигнут и поэтому можно начать форсированное наступление против кулака, с тем,
чтобы ограничить его эксплуататорские тенденции, а для этого следовало
прибегнуть к новому налогообложению и к лишению возможности пользоваться наемной
рабочей силой. На Пятнадцатом съезде партии Бухарин и Рыков говорили о
необходимости оказывать давление на крестьянство, но вместе с тем предостерегали
против отхода от НЭПа, чтобы не вызвать в обществе жесточайшего кризиса.
Советские авторы обычно считают, что Бухарин и его сторонники, или сознательно
(как утверждал Сталин), или следуя объективному ходу событий, хотели
восстановить капитализм в деревне. Некоторые исследователи на Западе разделяют
эту точку зрения: правые, мол, были людьми умеренными, которые с радостью
помогли бы частному фермеру, опоре сельского хозяйства страны. Они, дескать,
были за коллективизацию, но только после того, как крестьянство будет готово к
ней, когда тракторы и другое оборудование привлекут крестьян в колхоз.
Их политика, действительно, выглядела таковой до определенного момента. Но к
концу 1928 года Бухарин занял гораздо более жесткую по отношению к крестьянству
позицию. Он говорил о крупных капиталовложениях в сельское хозяйство, об
опасности роста частного крестьянского сектора, особенно той его части, которая
была ответственна за поставки зерна, о необходимости ограничений кулацкого
сектора, о создании совхозов и колхозов, о правильной политике в области цен, а
также о развитии кооперативов, которые должны объединить крестьянские
массы[[74 - "Правда"от 30 сентября 1928.]].
В начале НЭПа Бухарин на страницах прессы, действительно, всячески ратовал за
частный сектор, и в 1929 году он и правые выражали недовольство методами
навязываемой Сталиным коллективизации. Но куда важнее то, что правые ни разу не
предложили альтернативного варианта истинной модернизации сельского хозяйства на
основе частного сектора. Они восторженно поддержали решения Пятнадцатого съезда
партии, принявшего долгосрочную программу коллективизации (к 1933 году
намечалось осуществить ее на 20 процентов). Бухарин никогда по-настоящему не
критиковал аграрную теорию партии, в его "Заметках экономиста" (1928 г.) на эту
тему нет ни строчки.
Нет, правые вовсе не отказались от идеи социализации сельского хозяйства, и они
не отвергли ленинский тезис о классовой борьбе в деревне. Свою декларацию о
необходимости крепить союз с середняком Бухарин высказал в параллели с
заявлением, что кулака-то следует всячески подавлять, и эта именно бухаринская
формулировка считалась официальной линией партии в течение всего периода
коллективизации.[[75 - См.: Х.Дж.Эллинсон. "Славик ревю", 1961, с.189202.]]
Точнее всего было бы сказать, что в вопросах сельского хозяйства и
промышленности Бухарин был против максималистского подхода, например, слишком
высоких налогов на крестьян, которые могли привести к спаду
сельскохозяйственного производства. Он был за разумно сбалансированное отношение
к тяжелой и легкой промышленности.
Тактика Сталина на этом новом этапе, то есть в 1927-1930 гг., когда его главной
политической целью стал разгром правых, отличалась и непостоянством, и
неопределенностью. С одной стороны, он делал все, чтобы расставить своих людей
на ключевых постах в партийном аппарате - как в центре, так и по всей стране. С
другой стороны, перетягивая на свою сторону лишенные к тому времени
традиционного руководства левые элементы, он действовал с достаточной
осторожностью, стараясь одновременно повести за собой как можно больше и тех,
кто ранее выступал за НЭП, и таким образом все сильнее изолировал правое
руководство - как идеологически, так и организационно. Когда в городах
проявилась наконец некоторая стабильность и даже повышение уровня благосостояния
населения и начался вновь рост пролетариата, в партии, во всех ее фракциях
именно в этот момент возникло сильное стремление предпринять новые шаги на пути
к социализму. Сталин искусно использовал это настроение партийного большинства.
Предполагалось в целом осуществить укрепление восстановленной в значительной
мере промышленной базы и постепенно расширить заложенную в деревне систему
колхозов. Решениями Пятнадцатого съезда намечался план, в котором эти пункты
были главными. Бухарин и Томский этот план поддержали.
Внутрипартийная борьба на Украине отлилась в формы, сильно отличавшиеся от
московских. Первым секретарем коммунистической партии Украины в апреле 1925 года
был назначен Лазарь Каганович, сменивший на этом посту тормозившего украинизацию
Квиринга (происходившего из немцев Поволжья). Каганович, преданный Сталину
деятель, вскоре приобрел ужасную репутацию, и многие полагали, что новое его
назначение окажется для Украины губительным. А. Шумский, украинский нарком
просвещения, считал, что на такой пост следовало назначить В. Чубаря - украинца.
Но Каганович, хотя и сознавал, что националистические украинские настроения
могут выглядеть вредными в глазах руководства в Москве, активно проводил
политику умеренной украинизации[[76 - Г.Костюк. Сталинистское правление на
Украине, с.31.]] в ее культурном и языковом аспектах. В течение нескольких лет
его лидерства на Украине национальная культура продолжала развиваться, хотя и не
без задержек со стороны Москвы (Каганович, не будучи украинцем, родился все-таки
на Украине и свободно говорил по-украински). Например, в 1926 году именно
руководство в Москве решило, что украинское национальное самовыражение зашло уж
слишком далеко: Шумский выступил с требованием более полной культурной,
экономической и политической автономии. Его обвинили в национализме и отстранили
от всех дел вместе с его сторонниками. Всю эту кампанию сильно осложнило то, что
в его защиту выступила коммунистическая партия Западной Украины (в то время
действовавшая на территории Польши). Дело Шумского обсуждалось исполнительным
комитетом Коминтерна. Выступивший в прениях Сталин высказался в том смысле, что
позиция Шумского устраивает местную интеллигенцию, но на деле она приведет лишь
к борьбе за отчуждение украинской культуры и общественной жизни от общей
советской культурной жизни, к борьбе украинцев против Москвы и русских вообще,
против русской культуры.[[77 - И.Сталин, т. 8, с.160.]] И мнение Сталина в
определенном смысле было, конечно, верным.
Устранение Шумского и нападки на его линию не повлекли за собой, однако,
перехода к полной русификации. Шумского на посту наркома просвещения сменил
Скрыпник, остававшийся на протяжении последующих семи лет ключевой фигурой в
составе партийного руководства, защищавшей культуру своей страны.
Скрыпник, сын украинца, железнодорожного служащего вступил в Российскую СоциалДемократическую
рабочую партию в 1897 году, а в 1901 году в первый раз был
арестован за свою партийную деятельность. После раскола партии в 1903 году стал
большевиком. В 1913 году состоял в редколлегии "Правды". На Шестом съезде партии
в 1917 году стал членом в то время еще очень узкого состава Центрального
Комитета. Вернувшись в Киев в качестве полномочного представителя Ленина в
декабре 1917 года, он сначала мало интересовался украинским национальным
вопросом, и только в следующий свой приезд в апреле 1920 года, после короткого
периода, в течение которого он занимал вполне централистскую позицию, Скрыпник
постепенно превратился в сторонника независимой, но советской Украины.
Исключительно благодаря силе своего характера он смог примирить в собственном
мировоззрении эти два противоречивых понятия - вплоть до самой гибели в 1933
году.
Как отметил д-р Дж. Е. Мейс, звание "нарком просвещения" никак не отражало
подлинной степени влияния Скрыпника, который де-факто ведал сферой культуры,
идеологии и национальных взаимоотношений в республике. Он вел упорную, хотя на
первых порах явно успешную борьбу с противостоящими ему силами.
Скрыпник не скрывал, с кем именно он борется. На Двенадцатом съезде партии он с
возмущением рассказал о высокопоставленных коммунистах, принимавших на словах
"украинизацию", ибо такой была текущая партполитика, но не делавших ничего для
ее практического осуществления в жизни. К одному из делегатов, голосовавших на
недавней республиканской конференции за "украинизацию", рассказывал Скрыпник,
подошел на выходе из зала рабочий и обратился к нему по украински. "Почему бы
тебе не разговаривать со мной на понятном языке?" - ответил тот[[78 - КПСС, 12-й
съезд, с.573.]].
Помощник Скрыпника писатель-коммунист Мыкола Хвылевой открыто выступил в 1926
году в официальном органе ЦК КПУ со статьей, где заявил, что украинская
экономика - не русская экономика и таковой быть вообще не может, уже хотя бы
потому, что украинская культура, которую порождает экономическая структура
страны и которая, в свою очередь, влияет на хозяйственную основу, обладает
собственными, характерными формами, особенностями... То есть, Союз, конечно,
Союзом, но ведь в составе Союза Украина называется независимым государством, это
Союз равных и независимых республик[[79 - Висти Всеукраинского Центрального
Комитету Робитничих, Селянских и Черво- ноармейских Депутатив, №3, 1926, с.1-8.
(Далее "Висти...")]] (Хвылевой использовал в борьбе официально зафиксированные
формулы советской Конституции, умышленно пренебрегая реальной централизаторской
политикой, которую эти статьи прикрывали по фасаду). Другой сотрудник Скрыпника,
М.Волобуев, отвечавший за работу политпросвещения, возмущался, что Украина все
еще подвергается экономической эксплуатации посредством тех же фискальных
методов, которые господствовали и до революции.
"Украинские" настроения в КПУ разделяли и местные еврейские деятели - Кулик,
Лифишц, Гуревич и Равич-Черкасский. Последний критиковал русских членов КПУ,
которые, по его словам, "считают, что УССР и КПУ существуют лишь на бумаге или
просто играют в украинские игры. В лучшем случае эти люди допускают, что в
период борьбы против националистической Центральной Рады и Директории
большевистская партия и советское правительство Украины были вынуждены
вырядиться в защитные цвета независимости национализма. Теперь же, когда
советская власть на Украине укрепилась, они считают, что роль УССР и КПУ/б/
подошла к концу"[[80 - М.Равич-Черкасский, с.5-6.]]. (А не КП(б)У? - Д.Т.)
В противовес этим деятелям, так называемые партийные ортодоксы постоянно
высказывали опасения, что влияние национализма в республике угрожает Союзу
расколом. Сталин в это время проводил среднюю линию - до тех пор, пока он
занимался разгромом Бухарина и его сторонников, а борьба с крестьянством еще не
стала центральным вопросом на повестку дня.
В июле 1928 года Каганович, который руководил Украиной, по крайней мере, с
достаточным тактом, был отозван в Москву. По словам Бухарина, "Сталин подкупил
украинцев, удалив Кагановича с Украины"[[81 - В его беседах с Каменевым в июле
1928 г.]]. Сталин и сам признавал, что на Украине требовали вместо Кагановича
назначить Гринько или Чубаря[[82 - И.Сталин, т. 8, с 158.]]. Но новым генсеком
Украины стал поляк Ст.Косиор, а Чубаря назначили предсовнаркома республики
Что вытекает из всего вышеизложенного? Украинская партинтеллнгенция не
успокоилась. Деревня не была покорена: даже там, где новый порядок был принят
как свершившийся факт, корней он не пустил. Как признал один видный местный
коммунист, в 1926 году всякий, связанный с властью, пусть даже селькор,
чувствовал себя на Украине "неуютно"[[83 - В.Затонский. Национальная проблема
на Украине, с.21.]]
Частично по этой причине на Украине продолжали сохранять повсеместно презираемые
комбеды, давно расформированные в других местах. Хотя в разгар НЭПа их лишили
большой части прежних полномочий, но в 1927-1928 гг. многое в их функциях было
восстановлено - и, в частности, особой задачей было объявлено создание комиссий
по выявлению "излишков зерна".[[84 - "Висти" 9 мая 1930.]] Это выглядело как
предвестие новой политики Сталина, когда, полностью захватив власть, он проявил
наконец свои истинные замыслы.
Часть II. Подавление крестьянства
Прошла жатва, кончилось лето, а мы не спасены.
Иеремия, 8:20
Глава пятая. Нарастание противоречий
(1928-1929 гг.)
Я, избежав одной беды, в другую попадаю.
Корнель
В начале 1928 года разразился зерновой кризис - вернее говоря, таковым положение
представлялось советскому руководству. В действительности же имело место
некоторое временное нарушение равновесия на мировом рынке зерна, и если бы
советским правительством были приняты необходимые в таких случаях меры
предосторожности, положение с зерном в стране можно было бы сравнительно легко
выправить.
Снова наблюдаем полное непонимание партийной верхушкой механизма
функционирования хлебного рынка, ее некомпетентность в вопросах ценообразования
и ее вечную подозрительность - все это не могло не привести к панике в стране.
Трудности на самом деле существовали. К началу 1928 года хлебный экспорт
практически прекратился. Ведь перед Первой мировой войной половина
производившегося в России хлеба поступала из помещичьих и кулацких хозяйств,
более того, именно они производили свыше 71 процента зерна, которое шло на
внутренний рынок и на экспорт.
В 1927 году в распоряжении советских крестьян было 314 миллионов гектаров земли,
в то время как до революции им принадлежало только 210 миллионов гектаров.
Возросло за эти годы и число крестьянских хозяйств - с 16 миллионов до 25
миллионов[[1 - М.Левин, с.36-37.]]. Крестьяне, не входившие в категорию кулаков,
производили до Первой мировой войны 50 процентов зерновых и потребляли 60
процентов производимого ими зерна; теперь они производили 85 процентов всего
урожая зерновых и потребляли 80 процентов производимого зерна[[2 - Там же,
с.176.]]. Задача государства сейчас состояла в том чтобы завладеть этим хлебом.
Но еще на Пятнадцатом съезде партии, состоявшемся в декабре 1927 года, один из
ветеранов партии Г.Я.Сокольников предупреждал: "Мы не должны думать, что
имеющиеся у крестьян запасы хлеба свидетельствуют о какой-то кулацкой войне
против экономической системы пролетариата и что нам следует организовать
специальную кампанию, чтобы завладеть ими. Если мы это сделаем, то просто
вернемся к политике реквизиций"[[3 - КПСС, 15-й съезд, с.1134.]].
Единственной альтернативой этой политике было разумное использование рыночного
механизма и системы прямого и косвенного налогообложения, а также элементарное
продумывание применяемых мер.
То и другое, увы, отсутствовало. Обычно симпатизирующий советскому режиму автор
замечает: "Политика советского правительства, ежегодно планирующего высокий
урожай на данный год, является по самой своей сути нереалистичной"[[4 - Р.Дэвис,
с.44.]].
Да и вообще, "режим не имел ни малейшего понятия, куда идти, принимаемые решения
противоречили друг другу и вели лишь к дестабилизации сельского
хозяйства".[[5 - М.Левин. с.183.]] На Пятнадцатом партийном съезде несколько
ораторов затронули эту тему. Например, Каминский осудил "колебания и
неустойчивость цен на сельскохозяйственную продукцию"[[6 - КПСС, 15-й съезд,
с.1364.]], указав, к примеру, что официально установленные цены на лен менялись
пять раз за два года.
Один из ведущих западных специалистов в этой области, покойный ныне профессор
Ежи Ф.Карч, считал, что провал попыток создать зерновой резерв в период урожаев
свидетельствовал о "халатности, граничащей с безумием" и добавлял, что когда
"бестолковая финансовая политика и неумелый подход к ценообразованию вызвали
крах заготовительной кампании 1927-1928 гг.", принятию разумных мер со стороны
правительства препятствовал разразившийся одновременно с этим "кризис
информации, масштабы которого почти невозможно представить"[[7 - Е.Карч,
с.55.]]. В самом деле, как указал Карч, "бытовавшие тогда мнения о способности
советского крестьянина поставлять продукцию на рынок кажутся совершенно
необоснованными"[[8 - Там же, с.463.]]. По расчетам специалистов,
дополнительные вложения в размере всего лишь 131,5 млн. рублей, направленные на
повышение цен на зерно в течение 1927-1929 гг., могли бы сбалансировать хлебный
рынок.[[9 - Там же, с.52.]]
Даже советские экономисты молчаливо подтверждают выводы западных ученых о том,
что основные по
...Закладка в соц.сетях
