Жанр: История
Жатва скорби
...кой искать реальную основу для какой-либо
конкретной политической линии ленинских высказываний этого периода. Иногда
создается впечатление (как и на ранних этапах революции), что он просто не был
уверен, какой путь лучше, и занимался экспериментальными поисками пригодного
политического и теоретического решения. Например, на Одиннадцатом съезде в 1922
году он вдруг объявил, что отступление зашло слишком далеко и пора снова
продвигаться вперед. Однако потом, по-видимому опять передумал, и никаких
конкретных "наступательных" действий предпринято не было[[6 - Л.Шапиро и
П.Реддавей. Ленин, с.209; Ленин В., т. 45, с.86-87.]].
Восстановление промышленности было частью НЭПа, и без уступок капитализму здесь
тоже не обошлось. По словам Ленина в октябре 1921 года, "поскольку разрушена
крупная капиталистическая промышленность... пролетариат исчез", "капиталисты будут
создавать промышленный пролетариат"[[7 - Ленин В., т. 44, с.161.]]. Однажды он
даже заявил, что крупных капиталистов можно было бы превратить в союзников в
борьбе против мелкого крестьянского собственника, в котором Ленин по-прежнему
видел главного врага[[8 - М.Левин, с.89.]]. Этим он подтвердил и свою формулу
1918 года о том, что "мелкобуржуазные экономические условия и мелкобуржуазная
стихия" являются "главнымврагом социализма у нас"[[9 - В.Ленин, т. 43, с.206;
т. 44, с 108.]].
Когда Ленин не призывал к скорейшему возобновлению наступления, то есть когда он
ратовал за НЭП, вождь партии предвидел длительную борьбу за союз с середняками -
пожалуй, и на протяжении нескольких поколений, а уж в крайнем случае на десять -
двадцать лет[[10 - Там же, т. 43, с.383.]]. (По официальным данным НЭП
продолжался чуть меньше девяти лет.) Но в контрасте с этой тактической
рекомендацией Ленин неизменно отстаивал свою более капитальную теоретическую
позицию: крестьянство порождает капитализм и буржуазию "постоянно, каждый день,
каждый час и в массовом масштабе",[[11 - Цитируется по ж-лу "Коммунист", №6,
1963, с.26.]] что оправдывало самую высокую бдительность по отношению к этому
источнику опасности и использование первой же возможности для того, чтобы
положить конец такому нетерпимому положению вещей.
Ленин высказывался и в том смысле, что при сложившихся в мире политических
условиях период мирного строительства социализма "будет скорее всего не очень
продолжительным"[[12 - В.Ленин, т. 44, с.9.]]. А в письме к Каменеву от 3 марта
1922 года (опубликовано лишь в 1959 году) он добавил: "Величайшая ошибка думать,
что НЭПположил конец террору. Мы еще вернемся к террору, и к террору
экономическому"[[13 - Там же, т. 44, с.428.]].
В своем классическом труде о Ленине Адам Улам делает вывод, что если бы Ленин
еще жил, он закончил бы НЭП даже раньше, чем Сталин[[14 - Адам Улам. Ленин и
большевики. Лондон, 1966, с.477.]], поскольку Сталину, прежде чем действовать,
пришлось укреплять собственные позиции в партии. Как бы то ни было, постепенное
исчезновение Ленина из общественной жизни и его смерть 21 января 1924 года
поставили перед партией задачу: рано или поздно, тем или иным способом, но
необходимо уничтожить независимое от нее, партии, крестьянство.
Неуверенность Ленина в последние годы его жизни отражала тот объективный факт,
что в политике партии действительно возникло внутреннее противоречие. С одной
стороны (в экономике), ей нужно было поощрять сельскохозяйственное производство,
что предполагало и поощрение лучших производителей. С другой стороны (в политике
и доктринах), она рассматривала именно этих умелых производителей в конечном
счете как своих главных классовых врагов и делала ставку на их менее удачливых
соперников, а особенно на совсем уже слабые элементы в крестьянстве. Но всякий
раз, когда "бедному крестьянину" помогали укрепить его экономическое положение,
он переставал быть бедным крестьянином; и когда безземельный крестьянин получал
землю, это переводило его в куда менее благоприятную с точки зрения теории
категорию "середняков"; а когда середняк улучшал свое положение, то в глазах
коммуниста он автоматически превращался просто во врага - в кулака.
Эти противоречия не могли быть разрешены вплоть до сталинской революции 1930
года. А пока что самой неотложной задачей казалось восстановление сельского
хозяйства страны. Добиться этого можно было только путем настоящего поощрения,
настоящего стимулирования производителя, то есть кулаков.
С национальным вопросом тоже смогли справиться лишь на новых путях временного
отступления. В гражданской войне ни Ленин, ни Деникин не собирались
предоставлять Украине или другим народам подлинную независимость. Но у Ленина
была (вернее, он в конце концов пришел к ней) более привлекательная тактическая
линия, и его политика, казалось обещала лучшие перспективы для национальных
меньшинств. Белые не так уж недопонимали национальные проблемы как считают
некоторые исследователи, а Колчак даже призывал к признанию независимости
Финляндии, Польши и других стран. Но в критический момент об этом было позабыто
и Деникин шел на Москву с лозунгами "единой неделимой России"...
В наши дни украинские коммунисты-диссиденты часто говорят, будто Ленин
сочувственно относился к идее независимой государственности национальных
меньшинств. Но ведь совершенно ясно, что он как политический прагматик просто
стал понимать, какая опасность грозит режиму со стороны национальных движений
украинцев и других народов, и считал, что их сопротивление необходимо как-то
нейтрализовать, в то же время ни на шаг не отступая от главных принципов -
централизации и контроля со стороны Москвы.
Именно провал первых коммунистических режимов на Украине заставил власти Москвы
задуматься над решением проблемы. Подобно тому, как Рязанов определил Новую
экономическую политику "крестьянским Брестом", новую политику по отношению к
Украине можно назвать "украинским Брест-Литовском". В обоих случаях уступки были
рассчитаны на то, чтобы ослабить враждебность противника к коммунистическому
режиму: крестьянина больше не преследовали за то, что он вел себя как
крестьянин, украинцу же решили даровать некоторую культурную автономию.
Как мы видели, уступки украинскому национальному сознанию, как и уступки
крестьянству, были продиктованы только политической необходимостью. Первый
советский режим на Украине был открыто антиукраинским и потому погиб в буре
враждебности масс. Национальная политика второго режима, хотя и более
осторожная, все же вызвала резкое сопротивление народа. Третье и успешное
наступление коммунистов встретило серьезный отпор, но на этот раз оно было лучше
подготовлено и не только в военном отношении. Были предприняты политические шаги
для ослабления народного сопротивления. Делалось это путем более осторожной и
последовательной национальной политики, то есть уважительного отношения к
украинским национальльным чувствам или к тем из украинцев, которые не казались
победителям совсем уж неисправимо антикоммунистическими.
В декабре 1922 года дотоле все еще считавшиеся формально независимыми Украина,
Закавказье и Белоруссия присоединились к Союзу Советских Социалистических
Республик. Но почти одновременно, в апреле 1923 года, была официально принята на
Двенадцатом съезде Российской Коммунистической партии политика "украинизации".
Впервые после 18-го века прочно обосновавшееся на Украине правительство открыто
объявило о намерении хранить и развивать украинский язык и культуру.
Из эмиграции вернулись выдающиеся ученые и писатели, даже те, кто в свое время
поддерживал Раду. В их чист был историк Михаил Грушевский, в прошлом
председатель Рады, а также и другие министры и рядовые члены Рады.
Тогда же были амнистированы и назначены на высокие должности некоторые
украинские социалисты-революционеры, которых в 1921 году судили и приговорили к
коротким срокам заключения. Например, Всеволод Голубович, бывший премьер-министр
Украинской республики, возглавил Украинский Верховный экономический совет,
другие заняли менее высокие должности в области культуры и экономики[[15 -
Григорий Костюк. Сталинистское правление на Украине. Исследование десятилетия
массового террора 1929-1939.Лондон, 1960, с.80. (Далее "Г.Костюк...")]].
В отличие от того, что происходило в самой России, на Украине новая политическая
правящая группа не отвергала включения в свой состав крупных деятелей
добольшевистского режима.
Правда, почти все они получили должности не в собственно политической, а в
гуманитарной сфере. Хотя вот бывший премьер Винниченко был принят в
коммунистическую партию Украины и в ее Центральный Комитет и даже назначен
заместителем председателя Совнаркома Украины и комиссаром по иностранным делам.
Вскоре он, однако, проявил дальновидность и мудрость и предпочел вернуться в
изгнание...
"Украинизация" пошла дальше, чем аналогичные уступки национализму в других
регионах. Представители украинской Культуры, вернувшиеся в страну, искренне
надеялись, что даже Советская Украина может стать ареной национального
возрождения. И они оказались в значительной мере правы, но... всего лишь на
несколько лет. Поэзия и беллетристика, труды по языкознанию и истории
восторженно принимались всеми слоями общества, а литература прошлого
переиздавалась массовыми тиражами.
Украинские культурные организации сумели найти путь к сердцу села, к сердцу
крестьянства. Разрешенные большевиками в рамках их новой тактики, эти
организации состояли из людей, которые, хоть и считали себя коммунистами, прежде
всего интересовались историей и литературой своего украинского народа. Генерал
Григоренко описывает, как в юности впервые услышал украинскую музыку и
познакомился с украинской литературой благодаря деятельности одного из отделений
такой культурной организации в собственном селе: "И от них я узнал, что
принадлежу к той же нации, что и великий Кобзарь, что я - украинец"[[16 - П.
Григоренко.с.14.]].
Даже Сталин на Десятом съезде партии в 1921 году с одобрением говорил о
предстоящей "украинизации" городов на Украине и о том, что хотя в этих городах
пока что этнически доминируют русские, но с течением времени эти города будут
неизбежно украинизированы,и даже привел в пример Прагу, которая до 1880-х гг.
была в основном немецким городом, а затем стала чешской.
После смерти Ленина началась борьба за лидерство, которая через шесть лет
завершилась приходом Сталина к непререкаемой верховной власти. Сначала Сталин
громил левых оппозиционеров, потом - правых. Л.Троцкий оказался обойден
коалицией "тройки" - Г.Зиновьева, Л.Каменева, И.Сталина. Затем победители -
Зиновьев и Каменев - были побеждены своим былым союзником И.Сталиным, который
вступил против них в новую коалицию с "правыми" членами Политбюро - Н.Бухариным,
А.Рыковым, М.Томским. С возродившимся блоком Троцкого, Зиновьева, Каменева
Сталин справился еще успешнее (в скобках отметим, что каждый раз, когда после
разгрома очередной оппозиции в Политбюро освобождалось место, его занимал
деятель, который на следующем этапе внутрипартийной борьбы поддерживал, как
правило, Сталина). А когда к концу 1927 года левые оказались полностью
разгромленными, Сталин взялся за своих последних, временных союзников, правых, с
которыми сумел политически покончить всего за два года.
Эта внутрипартийная борьба носила, конечно, общеполитический характер, но мы
рассмотрим только одну ее сторону - полемику вокруг аграрного вопроса, который и
был, несомненно, одним из главных, центральным вопросом в теоретических
партийных спорах.
Вот самые важные особенности партийных позиций в этой схватке: в принципе в тот
период все одобряли НЭП, и одновременно каждый из спорщиков хотел как можно
скорее перейти к этапу "социализации" села. Никто не требовал насильственного
осуществления этого процесса, но никто и не возражал против достаточно сильного
давления на крестьянство.
Полемика в партии вокруг аграрного вопроса, как в окончательное решение Сталиным
крестьянского вопроса в 1929-1930 гг., представляет интерес для исследователя в
двух планах. Во-первых, конкретные идеи всех фракций интересны сами по себе.
Взятые в совокупности, они представляют собой живое свидетельство того, с какими
огромными трудностями сталкивается политическое меньшинство в стране, в данном
случае - марксистско-ленинская партия, когда оно стремится навязать свои
доктрины и одновременно удержать власть над большинством собственного народа.
Во-вторых, то была не только идейная борьба, но прежде всего борьба за власть.
Даже Ленин, который в своем "Завещании" пытался объяснить фракционность в
собственной партии якобы двухклассовой природой советского общества, все-таки
указал, что конкретный и главный повод к расколам в партии - это личная вражда
ведущих политических лидеров. И мы видим, что в период 1924-1930 гг. совершилось
не только торжество сталинской политики в деревне, но параллельно с этим были
отстранены от власти все члены ленинского Политбюро, за исключением, понятно,
самого Сталина.
Едва ли стоит уделять партийным дискуссиям об очередных шагах в политике больше
внимания, чем того заслуживают даже самые интересные из них. И не следует
принимать всерьез все нюансы в политических заявлениях руководства, и все
выступления оппозиционных, то есть второстепенных деятелей - и в том и в другом
случае всегда стоит учитывать, что в этих речах и программах: могут преобладать
не принципиальные, а тактические соображения.
Оговорив все вышесказанное в качестве методологической позиции, можно сделать и
общий вывод: после ухода Ленина у его наследников, у партийного руководства
образца 1924 года, не существовало единого подхода к крестьянскому вопросу.
Эта правящая коллегия целиком состояла из приверженцев доктрины, в соответствии
с которой товарное производство и рыночные отношения принципиально не приемлемы
для социалистического общества. Одновременно все они понимали, что попытка
уничтожить эти досадные и вредоносные явления может привести руководимую ими
страну к экономической и социальной катастрофе. Поэтому руководство было
вынуждено отложить осуществление идеологически правильной линии и временно
поразмыслить о том, как ему сладить с сегодняшними проблемами.
Одновременно основополагающая доктрина как бы подсказывала им, что в классовой
структуре деревни преуспевающий крестьянин будет не только "антипартийным"
врагом, но и врагом остального, не так сильно преуспевшего крестьянства.
Конечно, несостоятельность подобного "классового анализа" довольно легко
проверялась на практике, но проверки-то не производилось: руководство было не в
силах отказаться от этой схемы.
Еще один пункт, общий для всех лидеров: в первые годы НЭПа все фракции
согласились, что деревне необходимо кооперативное сельское хозяйство и что путь
к этой завершающей фазе должен первоначально пролегать путем приобщения
крестьянина к кредитной кооперации и торговле, и только потом коллективизация
затронет все сельское хозяйство. В теории эта догма считается действующей и по
сию пору: по словам одного современного западного ученого, "и сегодня продолжают
утверждать, хотя и с меньшей убежденностью, что все должно происходить именно
так"[[17 - М.Левин, с.95.]]. Но, как говорится, гладко было на бумаге...
Часто представляют внутрипартийные споры так, якобы Бухарин и его сторонники
стремились к некоему либеральному будущему. Но ведь и они были сторонниками
однопартийного руководства страной, и они ставили цель - покончить с товарной
экономикой, и они видели в кулаке классового врага!
Разногласия в партии строились не вокруг стратегических вопросов, а лишь о
тактике: сколько времени должны еще длиться товарные отношения с мужиком и как
долго останется легальной частная собственность на землю, в какой мере и то и
другое должно контролироваться государством и как в финале все-таки положить
этому конец.
Но если диапазон направлений в принципах политики у соперничавших фракций не
кажется нам таким уж широким, то, напротив, различия в оттенках позиции просто
поражают. В апреле 1925 года Бухарин так высказался на страницах газеты
"Правда":
"Наша политика в отношении деревни должна развиваться в налравлении снятия и в
отдельных случаях полной отмены многих ограничений, которые тормозили рост
хозяйств преуспевающих крестьян и кулаков.Крестьянам мы должны сказать:
"Обогащайтесь, совершенствуйте свои хозяйства и не бойтесь ограничений". Как это
ни парадоксально, мы должны развивать преуспевающие хозяйства с тем, чтобы
помочь крестьянину-бедняку и середняку"[[18 - "Правда"от 24апреля 1925.]].
Обращено это было не к какому-то неопределенному зажиточному крестьянину, но
прямо в адрес кулака, то ecть как бы "классового врага". Отсюда можно уверенно
заключить, что в тот момент для Бухарина интересы экономического развития
общества превышали все остальное. Ведь точно так же Ленин однажды обращался
непосредственно к капиталисту... А Бухарин еще добавил, что всякие опасения насчет
превращения кулачества в новый класс помещиков безосновательны и никакой второй
революции в деревне не понадобится.
Бухаринская формулировка "Обогащайтесь!" сильно коробила партию, и уже
осенью ему пришлось от нее отмежеваться. Но фактически он выразил (хоть и в
вызывающей форме) то, что являлось центральной идеей НЭПа. Лидер правых понял,
что попытка партии совместить два диаметральных подхода (уступок и подавления)
привела к ситуации, "когда крестьянин боится поставить у себя железную крышу из
страха прослыть кулаком; и если он покупает сельскохозяйственную машину, то
делает это так, чтобы не заметили коммунисты. Передовая техника
конспирируется!"[[19 - Стефен Ф. Коэн. Бухарин и большевистская революция.
Оксфорд, 1980, с.176.]]
Бухарин (и правые) склонялся к мысли, что со временем мужика можно будет убедить
в преимуществах для него коллективного хозяйства. Объективно говоря, ясно, что
большинство крестьянства добровольно никогда бы на коллективизацию не пошло, и
ленинские соображения о крестьянах, которые вдруг в массовом порядке скажут: "Я
за коммунию!", не слишком тезисам Бухарина помогают. Даже самая мягкая тактика,
предлагавшаяся некогда Лениным, не исключала в его расчетах экономического и
любого другого принуждения. Большинство правых в этом вопросе тоже шло за
Лениным: вопрос для них состоял не в том, допустимо ли принуждение
принципиально, а лишь в том, какое именно принуждение стоит пустить в ход и в
какой именно момент.
Позднее и сам Бухарин заявлял, что, мол, кулаков разрешено преследовать во
всякое время, но в начале НЭПа он, кажется, еще надеялся, что кулацкие
кооперативы будут осаждены мощными госбанками и госпромышленностью, что они
будут вынуждены конкурировать с госкооперативами или кооперативами других
крестьянских прослоек, и в конце концов у побежденных экономически кулаков не
останется другого выхода, кроме как влиться в поток социалистической экономики,
даже оставаясь в ней особым, "чуждым" элементом. Он настаивал, что такое
предполагаемое врастание кулака в социалистическое народное хозяйство будет
фактически означать его уничтожение (то есть кооператив должны будут так же
экономически одолеть кулака, как социалистическая промышленность победит мелких
промышленников-нэпманов).
Позиция его противников, левых, хотя и лишенных рычагов власти, но долго
доказывавших свою правоту, была изложена видным экономистом Е.Преображенским.
Ключом к прогрессу, по Преображенскому, являлась индустриализация: только с ее
помощью мощь социалистического сектора превзойдет силу капиталистической
деревни. Принадлежащее Троцкому определение "первоначальное социалистическое
накопление" шокировало правых - ведь оно подразумевало эксплуатацию крестьян для
развития индустрии. Преображенский даже назвал крестьян "внутренней колонией"!
Но на самом деле ничего особо циничного или неприемлемого в идеях ТроцкогоПреображенского
не было - средства для индустриализации (или перестройки
промышленности) в любой стране мира так или иначе взимаются с населения, и
крестьянское производство всюду служит самым крупным и надежным источником
накоплений для этой цели. Например, в Японии в эпоху Мейдзи до 60 процентов
доходов крестьян были изъяты посредством налогов и земельной ренты на
финансирование индустриализации этой страны. Используя экономические стимулы,
фермеров поощряли резко увеличить выход сельскохозяйственной продукции, так что
в 1885-1915 гг. продуктивность сельского хозяйства в Японии выросла вдвое!
Преображенский аналогичным образом рассчитывал, что увеличение налогового
бремени, наложенного на российских крестьян, будет сопровождаться одновременным
увеличением крестьянского производства - и достигнуть этого, думал он, возможно,
с помощью современных, усовершенствованных методов в земледелии.
Бухарин возражал Преображенскому, что эксплуатация деревни для финансирования
промьшшенности есть ошибка даже с точки зрения чисто экономических расчетов.
Крестьянство, если оно вообще уцелеет, именно должно обеспечивать рынок для
промышленных товаров. Следовательно, товары с самого начала должны поступать к
мужикам! Но ведь и Троцкий вкупе с другими левыми понимал, что крестьянам надо
оставить возможность покупать необходимые им товары (например, спички, мыло,
керосин и пр.). Так что практически взгляды правых и левых в то время не слишком
расходились, тем более что Бухарин, в свою очередь, всегда подчеркивал решающее
значение преобладающих темпов развития государственного сектора в хозяйстве над
частным. По-видимому, он верил, что крупная социалистическая индустрия,
благодаря присущему ей превосходству, будет автоматически совершать "большие
скачки". Но к 1926 году и он, наверное, сообразил, что такой большой рост надо
как-то стимулировать и крестьянину придется внести в это дело немалый
вклад[[20 - М.Левин, с.151, 154.]].
Бухарин осознавал, что крестьянин не примет социализма, пока не увидит своими
глазами его особой экономической привлекательности, и что простыми внушениями
глубоко укоренившееся классовое сознание изменить невозможно (это положение,
кстати, прямо вытекало из общей марксистской теории). Здесь в его взглядах нет
большой разницы с тем, что прокламировали левые. Троцкий, например, объявил, что
лучше всего преодолеть разрыв между ценами на промышленные и
сельскохозяйственные товары, улучшив эффективность и повысив производительность
труда именно в промышленности. Отмечая расслоение в деревне и "рост кулацкой
прослойки"[[21 - Л. Троцкий. Третий Интернационал после Ленина. Нью-Йорк, 1936,
с.270.]], он уверял, что при правильном партийном подходе рост индустрии
помешает процессу классового расслоения крестьянства и сведет на нет его
последствия[[22 - Е.X .Карр. Большевистская революция. Т. 1. Нью-Йорк, 1950,
с.355.]]. Левые постоянно утверждали, что коллективизация должна следоватьза
индустриализацией, а не наоборот, и материально обеспечиваться именно за счет
роста индустрии. (Можно заметить в скобках, что в некоторых недавних
исследованиях советских ученых пробуют утверждать, что так оно и происходило в
действительности.) Левые продолжали говорить о "смычке" со средним
крестьянством, подчеркивали, что превыше всего они ставят интересы пролетариата,
но отнюдь не призывали к насильственной коллективизации, как иногда считается в
широкой публике. Они верили, что отдельный крестьянин, будь это даже кулак,
продержится исторически долго: "Принудительные поставки 150 миллионов фунтов
зерна десятью процентами наиболее состоятельных крестьян - ничего более
радикального, чем такая мера, левые не предлагали"[[23 - М.Левин, с.148.]].
Троцкий, находясь в изгнании, писал, что левые вовсе не собирались в ближайшую
пятилетку ликвидировать деление крестьянства на классы - им нужно было только
обложить доходы кулака налогами, чтобы обеспечить индустриализацию[[24 -
"Бюллетень оппозиции", №9, с.6.]]. Как правые, так и левые считали, что
необходимо непрерывно укреплять социалистический сектор в хозяйстве с тем, чтобы
он стал преобладающим и в конце концов подчинил себе всю экономику.
У левых особой программы по аграрному вопросу почти что и не было; если не
считать нескольких предложений по вопросам налогообложения и усовершенствования
сельскохозяйственных методов, основной упор они делали в своей программе на
промышленность, хотя и требовали принятия мер для создания новых колхозов
(которых в то время было еще очень мало), особенно для крестьян-бедняков.
Бухарин тоже мало что предлагал конкретного в деле модернизации или социализации
деревни. Он больше говорил о каком-то неопределенном будущем, когда изменится
характер крестьянина. Общим для левых и правых на данном этапе была их
убежденность в том, что в сельском хозяйстве следует прибегать к мерам
финансового характера (иногда довольно жестким); и наоборот, "принудительная"
коллективизация может привести страну только к катастрофическим последствиям.
Но не в коллективизации деревни заключался главный момент спора фракций. По мере
того, как политика партии завоевывала поддержку или хотя бы терпимое отношение
со стороны самого преуспевавшего сектора в крестьянстве, ее, партии, левую
фракцию все больше беспокоила мысль, что коммунистические идеалы поставлены под
угрозу и что коммунистическое представление о классовой борьбе размывается.
Почти никто в партии по-настоящему не примирился с товарной системой, и в
аргументации всех спорящих мы находим очень шаткое предположение, что
централизованное планирование экономики как-то сможет сосуществовать с рынком.
Как отмечалось, и не только тогдашними левыми, и не только сподвижниками
Сталина, Бухарин, казалось, все надеялся, что переход к социализму в деревне
следует отложить, пока не наступит эпоха принятия крестьянством социалистических
порядков. До этой весьма маловероятной поры советская власть будет в
определенной мере зависеть от сил рынка, которыми она не в состоянии полностью
управл
...Закладка в соц.сетях
