Жанр: История
Жатва скорби
...ять (или, если пользоваться марксистской терминологией, советская власть
будет зависеть от класса, являвшегося для нее не более чем союзником, а часто и
хуже того).
Другой важный теоретический спор сводился вот к чему. Ленин и большевики с
самого начала считали, что социализм не может быть построен в одной отдельно
взятой стране и уж, во всяком случае, в такой отсталой стране, как Россия. После
1917 года они часто заявляли, что рассчитывают на революцию в Западной Европе,
которая обеспечит необходимую марксистскую основу для победы социалистического
всемирного пролетарского строя. Нет необходимости приводить множество цитат из
трудов Ленина и других большевиков о том, что европейские революции произойдут
неизбежно и что российская социалистическая революция выжить без них не может.
Эти логические построения подсказывал им не только здравый смысл, но и марксова
теория. Уровень индустриализации в России, количество и "зрелость" пролетариата
были явно недостаточны, чтобы с их помощью преобразовать коренным образом
подавляюще огромную массу сельского населения. Задача, которая стояла перед
руководством, в этих условиях была заведомо невыполнимой.
Но в будущем мы увидим, что большевики на деле уже давно вели себя так, будто
Россию все-таки можно переделать без поддержки извне. Аргументация периода НЭПа
уже учитывала, что пройдет много времени, пока возникнут революционные режимы в
других странах. Но особенно левые фракционеры все еще по традиции и по теории
рассчитывали на мировую революцию. Однако постепенно, вначале как чрезвычайно
спорное теоретическое новшество, была выдвинута в партии идея "построения
социализма в одной, отдельно взятой стране", и в конце концов эта новая мысль
стала в ней общепринятой.
Вот как изложил обе концепции Сталин в мае 1924 года:
"Раньше считали победу революции в одной стране невозможной, полагая, что для
победы над буржуазией необходимо совместное выступление пролетариев всех
передовых стран, или, во всяком случае, большинства таких стран. Теперь эта
точка зрения уже не соответствует действительности. Теперь нужно исходить из
возможности такой победы, ибо неравномерный и скачкообразный характер развития
различных капиталистических стран в обстановке империализма, развитие
катастрофических противоречий внутри империализма, ведущих к неизбежным войнам,
рост революционного движения во всех странах мира - все это ведет не только к
возможности, но и к необходимости победы пролетариата в отдельных
странах"[[25 - И.Сталин, т. 8, с.60.]].
Истинным автором теории о построении социализма в одной стране был не он, а
Бухарин. Заслуга же Сталина заключалась в том, что он сделал ее главным пунктом
внутрипартийных дискуссий. И политически он был абсолютно прав. Троцкий и другие
могли сколь угодно пылко доказывать, что марксовой теории не соответствует
раздувание пожара революции в одной стране, заведомо недостаточно развитой для
намеченной цели. Но после поражения советской интервенции в Польше в 1920 году,
после последнего "броска" Коминтерна на Западе, завершившегося поражением
германской революции 1923 года - едва ли можно было дальше надеяться на успех ее
где-либо в развитых странах, - успех, который по теории считался необходимым и
для успеха в революционной России. Но это значило: либо советский режим должен
бросать все силы на заранее обреченную европейскую революцию, либо он должен
смириться и отступить назад, к буржуазно-демократическому этапу. Партийные
деятели, однако, вовсе не собирались заниматься коллективным политическим
самоубийством и уже достаточно созрели для принятия в качестве доказанной
доктрины, пусть очень страной с точки зрения Карла Маркса, но зато политически
обеспечивающей их затаенные цели.
Как обычно, Сталин постарался приписать теорию "построения социализма в одной
стране" Ленину, который, действительно, однажды высказался на эту тему - правда,
он имел в виду возможность построения социализма в одной развитойстране!
Сам ход партийных дискуссий должен напомнить нам, что партийные лидеры вовсе не
были мыслящими экономистами, разрабатывавшими пути создания разумного общества
(хотя иногда они и сами себя такими считали, и соответственно объясняли свои
действия западным наблюдателям). Нет, перед нами группа людей, принявших на веру
утопическую доктрину и считавших свою власть оправданной лишь в том случае, если
они эту доктрину будут осуществлять, создавая новое, "лучшее" общество. Их
превосходство над оппонентами зиждилось на убеждении, что они осуществляют на
практике теории Маркса, и "пролетарский строй" (каковым считался советский
режим) приведет в итоге к "социалистическому правопорядку". Отсюда вытекало, что
доктрина неуклонно предписывала своим адептам четко определенные ею общественные
цели - в экономическом, скажем, плане она требовала ликвидации товарного
производства и рыночных отношений, а в социальном - ликвидации классов, основой
существования которых как раз и являлись частная собственность и рынок.
Уступки, сделанные российскими коммунистами "рыночной стихии" в 1921 году, можно
было оправдать тем, что они дали возможность удержать власть в руках партии.
Но само удержание власти могло быть принципиально оправдано только в том случае,
если партия воспользуется первой же возможностью для перехода к созданию нового
социального строя, предписанного ей доктриной, и ликвидирует классы, которые, в
соответствии с этой доктриной являются преградой на пути к предусматриваемому
неизбежному светлому будущему.
Ленин откровенно признавал, что коммунисты мало знают об экономической
реальности. Это следует учитывать всякий раз, когда речь пойдет и о стремлении
советского правительства управлять или овладеть экономикой деревни.
Знаменитое заявление о "ножничном кризисе" впервые прозвучало на Двенадцатом
партийном съезде в 1923 году. "Ножницами" назвали две расходящиеся на диаграмме
линии, одна из которых показывала все растущие цены на промышленные товары, а
другая - чрезвычайно низкие цены на продукты сельскохозяйственного производства.
Этот первый "ножничный кризис" явился кратковременным явлением, последовавшим
вслед за периодом большого беспорядка в экономике и вдобавок при отсутствии
резервов зерна[[26 - Ежи Карч. Экономика коммунистического сельского хозяйства.
Индиана, Блюмингтон, 1979, с.465, (Далее "Е.Карч...")]]. Вызван он был
произвольным завышением цен на промышленные товары и занижением их на товары
сельскохозяйственные, и прекратился, как только это положение было исправлено.
Но эти истерические крики о кризисе служат ярким примером того, насколько власть
раздражало само явление рынка, к которому она испытывала отвращение и которого
совсем не понимала. Всякий раз, когда условия торговли не устраивали
правительство (или ему просто казалось, что они его не устраивают), на верхах
появлялись эти признаки чрезмерной нервозности, нетерпимости, хотя терпимое
отношение к ситуации является главным условием эффективности рынка в механике
торговли.
Между тем начался, несмотря ни на что, подъем. Громан, главный экономист страны,
писал, что "1922-23-й год явился первым нормальным годом экономической жизни
после пяти ненормальных лет"[[27 - Цитируется по: Н.Ясный. Советские экономисты
двадцатых годов. Кембридж, 1972, с.17.]]. Структура цен все еще была в плачевном
состоянии, но улучшение ситуации было уже заметно и произошло оно исключительно
благодаря товарным отношениям и крестьянской собственности. Закон о земле,
принятый в октябре 1922 года, объявлял землю всенародной собственностью, но
гарантировал право вечного владения ею тому, кто ее возделывает. В законе были
даже столыпинские идеи объединения крестьянских полос; в некоторых районах
начали вновь возникать индивидуальные хозяйства. Узаконивались три формы
владения: кооперативная (которая в 1920 году объединила один-два процента
земельной собственности); частная собственность, включавшая индивидуальные
хозяйства столыпинского типа; и общественная, в традиционном общинном понимании
этого термина. В начале 1925 года были сняты ограничения с использования
наемного труда. В результате принятия таких мер произошел резкий экономический
подъем. Уже в 1925-1926 гг. валовый сельскохозяйственный продукт достиг
довоенного уровня[[28 - Н.Ясный, с.202.]]. Производство зерна увеличилось с
57,7 миллиона тонн в год в 1922-1925-х до 73,5 миллиона тонн в 1926-1929
гг.[[29 - Построение фундамента социалистической экономики в СССР, 1926-1932.
М., 1960, с.258-259.]], хотя так и не достигло довоенного уровня, особенно на
Украине и Северном Кавказе.
Это оздоровление, как отмечает генерал Григоренко, работавший в то время на
отцовском участке, было результатом труда "людей разоренной деревни. Сельское
хозяйство почти не имело тягла. Пахали на коровах и сами впрягались в плуги"[[30
- П. Григоренко, с.22.]].
Как и предвидел Ленин, успех частного сектора в сельском хозяйстве означал
процветание самых трудолюбивых крестьян, и тогда "кулацкое пугало" вновь
замаячило перед глазами бдительной партии.
Даже среди советских писателей, занимавшихся этой темой, нет полного единства по
вопросу о том, кто они были, эти "новые кулаки". Одни считают, что просто это
старые кулаки, притаившиеся до поры до времени и вновь появившиеся на сцене.
Другие думают, что это новая прослойка из бывших середняков и бедняков,
благосостояние которых повысилось после революции. Несомненно, в обеих точках
зрения имеются элементы правды, и, кроме того, не везде и не все происходило
одинаково. Как позднее выяснилось, многие из разбогатевших крестьян находились в
период гражданской войны за пределами своей деревни, в Красной армии или в
партизанах. Это оказались люди, довольно часто проявлявшие исключительную
инициативу, которые столкнулись "на стороне" с иной жизнью и иными идеями.
Oбpaтная сторона этой медали заключалась в том, что бывшие солдаты, доказавшие в
бою свою преданность советской власти могли, конечно, оказывать давление на
местное начальство и добиваться для себя наилучших условий при выплате ими
налогов. Пока что против них не принималось никаких строгих мер. В те годы
(конечно, по сравнению с предыдущими и последующими) террор был едва заметен,
оставаясь, по советским меркам, на самом низком уровне. Крестьяне-мятежники даже
были амнистированы. Типичной сценой явился выход из подполья в ответ на
объявленную амнистию 126 крестьян-партизан в марте 1922 года в городе Лохвица на
Украине. Лично присутствовал при этом председатель ВУЦИКа Петровский. (Все
амнистированные погибли через семь лет во время новой волны террора.)[[31 -
"Украинское ревю", №6, 1958, с.145-146.]]
Понимание того, что мирный период недолговечен, ширилось, однако, в партийных
кругах и среди лиц, ответственных за охрану порядка. По словам одного
московского наблюдателя, партия, особенно в низах, инстинктивно, подсознательно
относилась к НЭПу с враждебностью[[32 - "Социалистический вестник", апрель
1961.]]. Партийные активисты в деревнях, которые хорошо понимали четкие
инструкции 1918-1921 гг., теперь недоумевали и не могли согласиться с перемирием
с середняком и тем более кулаком. Действовали они часто соответствующим образом.
Еще в 1924 году известный коммунист М. М. Хатаевич говорил, что у простых
крестьян, да и у членов партии тоже, сложилось мнение, будто достаточно быть
членом партийной ячейки, чтобы проводить реквизиции, или аресты, или конфискацию
чего угодно без разрешения соответствующей инстанции. Он добавил, что трудно
было определять, где кончалась партийная ячейка и где начинался трибунал, или
милиция, или земельная комиссия[[33 - "На аграрном фронте", №2, с.110.]].
Что касается крестьян, то их "отношение к советской власти никогда не было особо
восторженным, если не считать некоторых бедняков, да и у тех восторг
наличествовал далеко не всегда"[[34 - М.Левин, с.32.]]. Другие мужицкие слои
воспользовались сложившейся ситуацией: в Сибири в 1925-1926 гг. кулаки создать
собственную партию "Крестьянский союз" и для этого под петицией подписи
нескольких тысяч человек.[[35 - Н.Гущин, с.170.]]
Ведущий сотрудник ГПУ Петерс писал открыто, что нельзя забывать: в условиях НЭПа
нас все еще окружают наши враги[[36 - "Известия"от 17 декабря 1922.]]. А в
секретном циркуляре от июня 1925 года уже говорилось: "Нам известно, что
контрреволюционные организации и группы на Украине хорошо понимают, что ОГПУ
вынуждено в настоящее время, можно сказать, пребывать в бездействии,
продиктованном новой экономической политикой, а также правительственными
соображениями более высокого порядка. То, что эта ситуация лишь временная,
каждому из нас ясно. Поэтому ОГПУ не должно терять возможности разоблачать наших
врагов с тем, чтобы нанести им сокрушительный удар, когда настанет для этого
время".[[37 - "Украинское ревю", №6, 1958, с.156.]]
В систему подготовки "сил правопорядка" к этим чаемым временам входило
прорабатывание чекистами инструкций по составлению списков "лиц, подозреваемых в
контрреволюционной деятельности". Для Украины (в секретном циркуляре от февраля
1924 года) были перечислены такие категории особо опасных лиц и организаций.
Политические партии и организации
1. Все бывшие члены дореволюционных буржуазных политических партий,
2. Все бывшие члены монархических союзов и организаций (черные сотни),
3. Все бывшие члены Союза вольных хлеборобов (времен Центральной Рады на
Украине).
4. Все бывшие представители дворянства и титулованные особы старой аристократии,
5. Все бывшие члены молодежных организаций (бойскауты и др.),
6. Все националисты всех мастей.
Чиновники и служащие, активно служившие царской власти
1. Чиновники бывшего Министерства внутренних дел: все чиновники Охранки (тайная
полиция), полиции и жандармерии и т.д.,
2. Чиновники бывшего Министерства юстиции: члены окружных и губернских судов,
присяжные заседатели, прокуроры всех рангов, судьи мировых и следственных судов,
судебные исполнители, председатели окружных судов и т.д.
3. Все без исключения офицеры и младший командный состав бывшей царской армии и
флота.
Тайные враги Советской власти
1. Все бывшие офицеры, младший командный состав и рядовые белых движений и
армий, украинских петлюровских соединений, различных мятежных частей и банд,
которые активно выступали против советской власти. Амнистированные советской
властью исключения не составляют,
2. Все находившиеся на гражданской службе в отделениях и местных конторах белых
правительств, в армиях Украинской Центральной Рады, в полиции гетманского
государства и т.д.,
3. Все служители религиозных культов: епископы, православные и католические
священники, раввины, дьяконы, церковные старосты, регенты, монахи и т.д.
4. Все бывшие купцы, лавочники и нэпманы,
5. Все бывшие землевладельцы, крупные земельные арендаторы (которые в прошлом
использовали наемный труд), крупные ремесленники и владельцы промышленных
предприятий,
6. Все лица, в числе родственников которых имеются находящиеся на нелегальном
положении или ведущие вооруженную борьбу против советской власти в составе
антисоветских банд,
7. Все иностранцы, вне зависимости от их национальности,
8. Все лица, имеющие родственников или знакомых за границей,
9. Все члены религиозных сект и общин (особенно баптисты)
10. Все старорежимные ученые и специалисты, особенно те, что до сегодняшнего дня
скрывают свою политическую ориентацию,
11. Все лица, прежде судимые или подозревавшиеся в контрабанде, шпионаже и
т.д.[[38 - Там же, с.149-150.]]
Довольно внушительная часть населения!
Кстати, разве не показательно, что 67 процентов расстрелянных по решению суда в
1923 году были крестьяне?![[39 - Верховный суд РСФСР в 1923 году. М., 1924,
с.25. Доклад П. Стучки.]]
Потеря партией прямого экономического контроля над советской деревней
сопровождалась потерей ею и того, что еще сохранялось от прямого
административного контроля на местном уровне.
Старая община оставалась по преимуществу подлинным центром экономической власти
в новой российской деревне. Партия часто выражала недовольство подобной
"двойственностью власти", но фактически местные советы всегда были значительно
слабее, чем местные же общины.
Сельский совет избирался в те годы взрослым населением в соответствии со
всеобщим избирательным правом, но с самого начала он контролировался властями
как рычаг "диктатуры пролетариата в деревне"[[40 - М.Левин, с.87.]]. Даже
советские источники не скрывают, что все решения предварительно "готовились"
председателем - неизменно ставленником партии. Когда анализируешь списки членов
окружных и сельских партячеек, ясно видишь, что многие активисты переводились
в села извне или долго пребывали в чужих районах и вернулись в села лишь по
решению партии. "Преданные" же деятели из числа местных жителей в большинстве
своем оказывались бездельниками - исключение составляют сельские учителя, но
этих насчитывалось немного[[41 - См.особенно: "Украинское ревю", №6, 1958,
с.126-169.]].
Но с течением времени середняки и более зажиточные "элементы" добились доступа к
власти и в сельских советах. С этого момента община, осуществлявшая после
революции уравнительный передел, а потом занимавшаяся решением тех сельских дел,
где не требовалось мер принуждения, стала доминирующим фактом деревенской жизни.
Советы являлись исполнительным органом общин при выполнении теми некоторых
бюрократических функций[[42 - См.: Д. Аткинсон, с.300.]]. В 1926 году 90
процентов дворов входили в общины, и последние "на деле управляли всей
хозяйственной жизнью в селах".[[43 - М.Левин, с.88.]]
Участвовать в сходах мог каждый член двора, достигший восемнадцати лет, и каждый
участник схода мог голосовать. Но практически, как и раньше, голосовали только
главы хозяйств. Даже в советском земельном кодексе фиксировалось, что кворум
схода должен состоять не из большинства, а лишь из "половины представителей
крестьянских дворов"[[44 - Там же, с.87.]].
Только в 1927 году советская власть предприняла серьезные шаги, чтобы дать
больше реальной власти в деревнях местным советам (и заодно очистить их от
нежелательных ей элементов). Но все понимали, что вопрос о том, кто реально
будет управлять деревней, упирается в размеры влияния общины. Молотов сказал на
Пятнадцатом съезде, что кулаки, изгнанные из советов, "пытались окопаться в
общине (реплика Кагановича: "Правильно!"). Сейчас мы, наконец, выбьем их из этих
последних окопов".
Но, повторим еще раз, кто они были, эти кулаки? Вопрос важный - именно попытки
определить природу классового врага в деревне и подсчитать его численность в
конечном итоге завершились гибелью миллионов людей.
Если сформулировать одной фразой, то кулачество как экономическая категория
явилось чистой выдумкой партии. Выше говорилось (в главе о военном коммунизме),
что именно Ленин переосмыслил этот исторически сложившийся термин и обозначил им
выдуманный "новый класс" в деревне. Это иногда признавалось даже большевиками. В
опубликованной в 1925 году брошюре Бухарин стал проводить различие между
"зажиточным хозяином постоялого двора, сельским ростовщиком, кулаком" и, с
другой стороны, преуспевающим земледельцем, который держал несколько наемных
работников. Последнего он кулаком не считал[[45 - Н.И.Бухарин. Путь к
социализму и рабоче-крестьянский блок. М., -Л., 1926, с.13.]]. А.П.Смирнов,
нарком земледелия СССР, тоже пытался исключить преуспевшего мужика из той
семантической путаницы, куда втянул его Ленин. Он указывал, что в собственном
смысле слова "кулак" есть тип дореволюционного эксплуататора, который после
революции практически исчез из жизни[[46 - М.Левин, с.74.]]. В аналогичной
ситуации Милютин (первый ленинский нарком земледелия) спрашивал: "Что такое
кулак? Пока что нет ясного, четкого определения роли кулака в процессе
расслоения деревни"[[47 - КПСС, 15-й съезд. М., 1962, с.1334.]]. Такого
определения так никогда никто и не сделал.
Один из участников партийных дискуссий по сельскохозяйственным вопросам писал,
что всякий, кто знаком с реальными условиями, "прекрасно знает, что деревенского
кулака прямовыявить нельзя (то есть, если исходить при этом из статистики по
использованию наемной рабочей силы). Его нельзя обнаружить обычными средствами,
как нельзя определить, является ли он в действительности капиталистом"[[48 -
См.: М.Левин, с.73.]]. Так что в распоряжении партии оставалось лишь
психологическое или политическое распознавание кулака, и то был обычный, хотя
официально не признаваемый метод для определения классовой дифференциации на
селе в последующие, решающие годы.
В печатном органе партии "Большевик" однажды даже предлагали вообще отказаться
от понятия "кулак",[[49 - Е.Х.Карр. Социализм в одной стране, т. 1, с.306, 324325.]]
но в видении партией деревни сие определение было совершенно необходимым,
и она постоянно делала усилия, чтобы не только дать кулаку определение, но и
подсчитать точное количество этих своих классовых врагов на селе.
Подсчеты количества кулаков, однако, давали весьма различные результаты. В 1924
году один советский ученый заметил, что, "если бы хорошенько подогнать цифры, то
получится два-три процента случаев кулацкой эксплуатации но в действительности
наблюдаемые виды эксплуатации вовсе не доказывают их кулацкого характера"[[50 -
А.И.Хрящева. Группы и классы в крестьянстве. М., 1924, с.6.]].
В 1927-1929 гг. к кулакам уже стали относить от 3,7 до 5 процентов крестьян
(каждый процент охватывал 1,25 миллиона человек). Но даже Молотов, принимая
цифру в З,7 процента, заявил, что установить точное количество кулаков - почти
неосуществимая задача[[51 - КПСС, 15-й съезд, с.1183.]].
Официальный "Статистический справочник СССР" за 1928 год, которым часто
пользовалось политическое руководство (хотя в целях экономического анализа в нем
используется термин не "кулак", а "предприниматель") приводит цифру в 3,9
процента хозяйств, или 5,2 процента сельского населения, входящих в эту
категорию, и классифицирует их следующим образом:
1. Владеют средствами производства на сумму более чем 1600 рублей и сдают внаем
или в аренду средства производства или нанимают рабочую силу в течение 50 дней в
году,
или
2. Владеют средствами производства на сумму более чем 800 рублей и нанимают
рабочую силу более чем 75 дней в году,
или
3. Владеют средствами производства на сумму более чем 400 рублей и нанимают
рабочую силу более чем 150 дней в году.
Следует напомнить всякому, для кого слово "кулак" ассоциируется с богатым
эксплуататором крупного масштаба, что в 1927 году у самых преуспевающих крестьян
было по две или три коровы и до 10 гектаров посевной площади на среднюю семью из
семи человек[[52 - Ю.В.Арутюнян. Социальная структура сельского населения СССР.
М., 1971.с.26.]]. Причем доходы на душу населения в самой богатой группе
крестьян были лишь на 50-56 процентов выше доходов в самой бедной группе[[53 -
Н.Ясный, с.176-179.]] .
Но если по доходам на душу населения разница была невелика, то зато в чисто
производственной сфере - и это было важно! - кулаки, составлявшие всего 3-5
процентов крестьянских хозяйств, производили около 20 процентов всего зерна[[54
- М.Левин, с.176.]].
В эпоху "угара" НЭПа партия умиротворяла кулака экономически, но в политическом
отношении она всегда подчеркивала, что необходимо крепить союз против него, союз
пролетариата и беднейшего крестьянства[[55 - КПСС в резолюциях и решениях
съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 7-е. Т. 2.М., 1954, с.258-267, 412430.]].
Но, как ни трудно ей пришлось, когда она пыталась определить своего
врага, то есть кулака, не легче ей было и при попытке понять, кто же такой ее
союзник-бедняк.
Трудности начинались с определения даже самой, казалось бы, ясной экономической
категории - "наемный сельскохозяйственный рабочий" (батрак). У большинства из
них (63 процента) оказались собственные хозяйства, у некоторых скот (20
процентов), и часто нанимались они не на сезон или год, а лишь на короткую
поденную работу - их, таким образом, было трудно отличать от соседней категории
"крестьян-бедняков", которые точно так же могли время от времени наниматься на
работы. Иногда же в "наймаки" шел вообще не сам крестьянин, а подрабатывал на
стороне кто-то из членов его семьи...
Бывало, считали, что понятие "крестьянин-бедняк" включает в себя земледельца с
небольшим участком земли и без лошади, иногда выполняющего работу за пределами
своего хозяйства. Согласно другому определению бедняка, принадлежавшему
Струмилину, ведущему экономисту при Сталине, у того имелось хозяйство, доходы от
которого не превышали среднего заработка сельскохозяйственного работника. По
другим определениям, у крестьянина-бедняка могла быть лошадь.
Но полная и законченная путаница начиналась тогда, когда теоретики пытались
выделить "крестьян-середняков". Она усугублялась попытками поделить этих
середняков на "слабых" и "состоятельных". Обычный критерий, с помощью которого
их отличали от "бедняков" - это владение лошадью, хотя, как мы говорили, и он
оставался предметом партийной полемики. А разделение между середняками и
кулаками в большинстве определений основывалось лишь на том, что кулак, мол,
использует труд наемных рабочих, и это именно превращает его в глазах партийных
теоретиков в некое подобие капиталиста. Но середняки (и даже бедняки!) тоже в
страду пользовались наемным трудом. В период борьбы с левой оппозицией Отдел
пропаганды и агитации при Центральном Комитете прямо объявил, что "значительная
доля в использовании наемного труда приходится на хозяйства середняков"[[56 -
Цитируется по: Рой Медведев. К суду истории. Нью-Йорк, 1971, с.99.]]. Тогда
придумали другие критерии - например размеры посевной площади в хозяйствах. Но
часто бывало, что крупное хозяйство принадлежало большой семье безупречных
середняков, а явный кулак, то есть более зажиточный
...Закладка в соц.сетях
