Жанр: История
Столпы земли
...к быстро
удалось построить поперечные нефы, и вот теперь все пришли в восхищение от его
работы. За руку он держал мальчика лет девяти, удивительно похожего на него самого.
До Уильяма вдруг дошло, что это, наверное, сын Алины, и он почувствовал острый
приступ ревности. Мгновение спустя он увидел и саму Алину. Она стояла чуть в
стороне и сзади от Джека, и на лице ее играла легкая гордая улыбка. Сердце Уильяма
чуть не выпрыгнуло из груди: она была так же хороша, как и прежде. Элизабет в
сравнении с ней проигрывала, она была бледной копией живой и страстной Алины. На
руках у нее была маленькая девочка, лет семи, не больше, и Уильям вспомнил, что у
Алины родился второй ребенок от Джека, хотя они и не были мужем и женой.
Он стал внимательнее рассматривать ее; конечно, она была уже не такой
очаровательной: вокруг глаз появились морщинки, а за гордой улыбкой угадывалась
затаенная грусть. За все эти годы ей так и не удалось добиться разрешения на брак с
Джеком, с удовольствием подумал про себя Уильям; епископ Уолеран сдержал свое
обещание и постоянно отказывал ей в разводе. От этой мысли граф почувствовал
некоторое облегчение.
Только сейчас он увидел Уолерана, стоящего на главном престоле и держащего
высоко над головой гостию, так, чтобы вся паства видела ее. Сотни людей преклонили
колена. В этот момент хлеб стал как бы плотью Христовой, и это вселило в Уильяма
благоговейный страх, хотя он и не понимал, какие силы творили это чудо.
Он был какое-то время целиком поглощен происходившим богослужением,
наблюдая за таинственными действиями священников, прислушиваясь к непонятным
словам на латыни и шепча заученные ответы. Чувство отрешенности, которое он
испытывал почти весь день, вновь нахлынуло, а вид этой волшебной церкви,
солнечные блики на немыслимой формы волокнах еще более усилили ощущение, что
пребывает он в сказочном сне.
Служба подходила к концу. Епископ Уолеран повернулся, чтобы обратиться к
пастве.
- А теперь помолимся о душе графини Риган Хамлей, матери графа Уильяма из
Ширинга, почившей в ночь на пятницу.
По церкви прокатился глухой гул, все стали обсуждать последнее событие, а
Уильям с ужасом смотрел на епископа. До него наконец дошло, что мать хотела
сказать ему перед смертью. Она просила позвать священника - но Уильям не послал
за ним. Он молча смотрел, как силы покидали ее, как закрылись ее таза, как
остановилось дыхание, и он дал ей умереть неисповедовавшейся. Как мог он так
поступить с матерью? С той самой ночи душа ее металась в аду, терзаемая мучениями,
о которых она столько раз ему рассказывала, и некому было помолиться за нее и
облегчить ее душу. Сердце его, словно свинцом, было переполнено чувством вины, он
даже почувствовал, как оно стало биться совсем медленно, и в этот самый момент
вдруг осознал, что и его может сейчас настичь смерть. Почему он позволил, чтобы
мать мучилась в этом жутком месте, когда душа ее была так же обезображена грехами,
как и лицо ее - страшными бородавками, в то время как мечтала она только об одном
- мирно упокоиться в раю?
- Что же мне теперь делать? - вслух произнес он, и стоящие вокруг с
удивлением повернулись к нему.
Молитва окончилась, монахи строем сошли с престола, а Уильям все стоял на
коленях, не в силах пошевелиться. Вся паства уже вышла из церкви на солнышко, не
обращая на него никакого внимания. И только Уолтер остался подле своего господина,
выжидая и не сводя с него глаз. Уильям истово молился, и облик матери стоял перед
его взором все время, пока он повторял "Отче наш" и те молитвы, что еще помнил.
Вскоре ему пришла в голову мысль, что он может сделать для матери большее:
зажечь свечи, заплатить священникам и монахам, чтобы те регулярно служили по ней
мессы, и даже построить часовенку за упокой ее души. Но все, о чем бы он ни
подумал, казалось недостаточным. Уильям словно видел мать мысленным взором, она
трясла головой, будто была обижена и недовольна им, и приговаривала: "Сколько же
мне еще по твоей милости мучиться?"
Внезапно он почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо. Перед ним стоял
епископ Уолеран в своем великолепном красном платье, которое было на нем на
Троицу. Его черные глаза пронзительно смотрели в глаза Уильяму, и он почувствовал,
что готов раскрыть все свои сокровенные мысли под этим взглядом.
- Почему ты плачешь? - спросил епископ.
Уильям только сейчас понял, что у него все лицо в слезах.
- Где она? - сказал он.
- Проходит обряд очищения огнем.
- И ей больно?
- Ужасно больно. Но мы можем сделать так, чтобы она побыстрее прошла через
это жуткое место.
- Я готов на все! - Уильям всхлипнул. - Скажи, что мне надо сделать?
В глазах Уолерана сверкнули алчные огоньки.
- Построй церковь, - сказал он. - Точно такую же, как эта. Но в Ширинге.
Холодная ярость охватывала Алину всякий раз, когда проезжала мимо поместий,
бывших некогда частью графских владений ее отца. Заросшие рвы, покосившиеся
изгороди, пустые полуразвалившиеся навесы для скота вызывали злость,
выродившиеся луга наводили жгучую тоску, а от вида опустевших деревень
нестерпимо ныло под сердцем. И беда была не в плохих урожаях. Графство смогло бы
прокормить своих жителей даже в этот тяжелый год, если бы правил им разумный
человек. Но Уильям Хамлей ничего не понимал в том, как надо вести дела. Графство
было для него подобно сундуку с сокровищами, которыми он тешил себя, а не
хозяйством, дававшим кров и пищу тысячам людей. Когда его крепостным нечего
было есть, они умирали от голода. Если крестьяне, обрабатывавшие его земли, не
могли расплатиться за аренду, он просто прогонял их. С тех пор как он стал графом,
огромное количество пашни заросло бурьяном: ее некому было обрабатывать. А ведь
если бы он был немного умнее, то давно бы понял, что в конце концов это могло
окончиться для него катастрофой.
Самым тяжелым для Алины было то, что она во многом чувствовала себя
виноватой. Когда-то это были владения ее отца, и они с Ричардом так и не смогли
вернуть свои фамильные земли. Они просто сдались, когда Уильям стал графом, а
Алина лишилась всего состояния; но нанесенная рана не заживала, она терзала,
мучила и заставляла Алину все время помнить о клятве, данной отцу.
По дороге из Винчестера в Ширинг, сидя на груженной пряжей повозке, которой
правил загорелый возчик с мечом на поясе, она вспоминала, как когда-то проезжала
по этим местам вместе с отцом. Он всю свою жизнь осваивал новую землю под
пашню: рубил леса, осушал болота, распахивал склоны холмов. В тяжелые годы отец
всегда умудрялся отложить запас семян, чтобы помочь тем, кто был менее
предусмотрительным и проедал весь свой урожай. Он никогда не принуждал крестьян,
бравших у него в аренду землю, распродавать свой скот или орудия труда, чтобы
расплатиться, потому что знал: на следующий год им нечем будет обрабатывать
землю. Он любил землю и заботливо относился к ней, как хороший хозяин относится
к дающей много молока корове.
Всякий раз, вспоминая прошлое, дни, проведенные с отцом, этим умным, гордым,
порой строгим человеком, Алина чувствовала острую боль утраты. С того дня, как его
посадили в темницу, все в ее жизни пошло не так. За что бы она ни бралась, что бы ни
делала, все теперь, по прошествии времени, казалось пустым и ненужным: ее жизнь в
замке с Мэтью, словно в царстве грез, поездка в Винчестер в тщетной надежде увидеть
короля, даже самоотверженные попытки помочь Ричарду, пока тот воевал. Да, она
добилась того, что многие почитают за высшее счастье: стала процветающим
торговцем шерстью. Но счастье оказалось призрачным. Она обрела положение в
обществе, которое обеспечивало ей спокойное, безбедное существование, но душевная
боль все не унималась, она чувствовала себя потерянной и никому не нужной, пока в
ее жизни не появился Джек.
Но стать его женой ей так и не удалось, и ничто не могло утешить ее. Она
возненавидела приора Филипа, которого всегда считала своим спасителем и
наставником, и годами не разговаривала с ним. Конечно, не его вина, что ей не
разрешили развод, но именно он настоял, чтобы они с Джеком жили раздельно, и
Алина затаила на приора горькую обиду.
Она любила своих детей и поэтому очень переживала за них: ведь они росли в
семье, где отец почему-то на ночь всегда уходил из дому. К счастью, пока это на них
никак не сказывалось.
Томми был крепким симпатичным пареньком, очень любил гонять мяч, играть в
войну; а Салли, подрастая, становилась хорошенькой, внимательной девочкой, она
могла часами рассказывать сказки своим куклам или подолгу смотреть, как работает
Джек. Только любовь к ним, забота об их будущем были чем-то постоянным и святым
в странной жизни, которой жила Алина.
И конечно же, она по-прежнему не сидела без дела. По окрестным деревням на нее
трудились десятки мужчин и женщин, прях и ткачей. Еще несколько лет назад их
были сотни, но из-за разразившегося голода и ей от многих пришлось отказаться:
делать одежды больше, чем можно было продать, не имело смысла. Но даже если бы
она стала женой Джека, она бы не оставила своей работы.
Еще сильнее, чем свои горести, Алина переживала за Джека. Она обожала его, и
никто, кроме, пожалуй, Эллен, не знал, какой беззаветной была ее любовь. Ведь
именно Джек вернул ее к жизни. Когда она, подобно гусенице, сидела в своем коконе,
он вывел ее на свет Божий и доказал ей, что она бабочка. Она могла навсегда остаться
глухой к радостям и страданиям, которые дарила любовь, если бы однажды он не
забрел на ее потаенную полянку, если бы не читал ей свои баллады, если бы не
решился в тот день коснуться губами ее губ и не разбудил осторожно, нежно
дремавшей в ее сердце любви. Он был очень молод и горяч, но в то же время оказался
удивительно мягким и терпеливым. И за это она всегда будет любить его.
Проезжая сейчас по лесу, Алина подумала, что может встретить мать Джека.
Изредка они виделись на ярмарках, а раз в год Эллен удавалось проскользнуть с
наступлением темноты в Кингсбридж, чтобы провести ночь со своими внучатами.
Алина испытывала к ней большую привязанность и даже духовное родство: обе были
женщинами необычного склада. Но в лесу Алина так никого и не встретила.
Проезжая по полям, она внимательно присматривалась к созревавшим хлебам.
Урожай в этом году обещал быть неплохим. Лето, правда, было дождливое и
прохладное, но зато не было наводнении и болезни обошли хлеба стороной впервые за
последние три года. И за это Алина была благодарна. Ведь тысячи людей жили на
грани голода, и, не уродись урожай, не многие из них пережили бы новую зиму.
Она остановилась у пруда напоить быков возле деревни Монксфилд, входившей в
графские владения. Поселение было довольно большим, вокруг на многие мили
простирались богатые, плодородные земли, в самой деревне была каменная церковь со
своим священником. И все же в этом году засеяли только половину всей земли, на
которой уже колосилась золотая пшеница; оставшаяся половина заросла сорняками.
К пруду подъехали двое напоить лошадей. Алина стала настороженно
присматриваться к ним. Иногда, для большего спокойствия, хорошо было иметь когото
рядом в дороге, но в то же время это могло быть и рискованно, особенно для
женщины. Пока она ехала вдвоем со своим возчиком, он покорно исполнял все, что
она требовала от него, но в присутствии других мужчин он мог и не подчиниться.
Слава Богу, один из путешественников оказался женщиной. Алина пристально
взглянула на нее и тут же поняла: не женщиной, а девочкой. Она видела ее в
Кингсбриджском соборе на Троицу. Это была графиня Элизабет, жена Уильяма
Хамлея.
Выглядела она несчастной и запуганной. С ней вместе был угрюмого вида человек
при оружии, наверное ее охранник. Возможно, и меня ждала бы такая же участь,
подумала Алина, стань я женой Уильяма. Спасибо Господу, что дал мне силы
воспротивиться этому.
Охранник кивнул возчику Алины, не обратив на нее саму никакого внимания. И
она решила не навязываться в попутчики.
Пока они отдыхали, небо заволокло черными тучами, налетел порывистый ветер.
- Гроза будет, - буркнул возчик.
Алина испуганно смотрела на небо. Она не боялась промокнуть, нет; просто они
могли застрять здесь, и тогда ночь застала бы их где-нибудь в поле. Упали первые
капли дождя. Надо искать, где укрыться, с неохотой подумала она.
Молодая графиня повернулась к своему охраннику.
- Нам лучше задержаться здесь ненадолго, - сказала она.
- Невозможно, - бесцеремонно отрезал тот. - Приказ хозяина.
Алину возмутило подобное обращение с девушкой.
- Не будь таким болваном! - сказала она. - Тебе поручено охранять твою
госпожу!
Человек удивленно посмотрел на Алину и грубо рявкнул:
- А твое какое дело?
- Идиот, сейчас начнется ливень, - тоном знатной особы ответила она. - Не
можешь же ты заставить даму ехать в такую погоду. Твой хозяин велит высечь тебя за
твою тупость. - И повернулась к графине Элизабет. Девушка с интересом смотрела
на Алину, явно довольная тем, что та вступилась за нее перед грубияном-охранником.
Дождь между тем разошелся не на шутку. Алина тут же приняла решение.
- Идем со мной, - сказала она Элизабет.
Прежде чем охранник сообразил, что к чему, она взяла девушку за руку и повела
прочь. Молодая графиня охотно повиновалась, весело вышагивая рядом, словно
спешила из школы домой. У Алины было слабое подозрение, что охранник кинется за
ними и попытается увести Элизабет, но в этот момент сверкнула молния и полило как
из ведра. Алина побежала, увлекая за собой девушку; они быстро миновали кладбище
и влетели в деревянный домик рядом с церковью, благо дверь была открыта. Как и
предположила Алина, это оказался дом священника. Навстречу им поднялся сердитого
вида человек в черном платье и с крестом на цепочке, свисавшей на грудь. Святая
обязанность оказывать гостеприимство всем страждущим, похоже, стала для
большинства приходских священников тяжелой обузой, особенно в нынешние
нелегкие времена. Словно желая предупредить всякие возражения, Алина твердо
сказала:
- Мне и моим спутникам необходимо укрыться.
- Милости прошу, - сквозь зубы процедил священник.
Дом состоял из двух комнат и пристроенного навеса для скота и чистотой не
отличался. На столе стоял бочонок с вином.
Маленькая собачонка злобно затявкала на них, как только они сели.
Элизабет слегка сжала руку Алины.
- Спасибо тебе, - сказала она. Глаза ее были полны слез благодарности. -
Ранульф заставил бы меня ехать дальше - он ведь никогда меня не слушает.
- Не за что, - ответила Алина. - Все эти здоровяки мужчины в глубине души -
самые настоящие трусы. - Она рассматривала Элизабет и вдруг с ужасом поняла, как
тяжела жизнь бедной девочки. Да, быть женой Уильяма не сахар, но стать его второй
избранницей - ад земной.
- Я - Элизабет из Ширинга, - сказала девушка. - А ты кто?
- Меня зовут Алина. Я из Кингсбриджа. - Она затаила дыхание, боясь, что
Элизабет вспомнит ее имя и то, что она была той самой женщиной, которая когда-то
отвергла Уильяма Хамлея.
Но Элизабет была слишком молодой, чтобы помнить о той давней скандальной
истории.
- Какое необычное имя, - только и сказала она.
Из задней комнаты вышла какая-то неопрятная женщина с очень некрасивым
лицом и мясистыми голыми руками. Она недоверчиво посмотрела на гостей и
предложила им по бокалу вина. Алина догадалась, что это была жена священника. Он
наверняка говорит всем, что она просто помогает ему по хозяйству, подумалось ей,
ведь браки духовным лицам запрещены. Поэтому жены священников всегда были
причиной громких скандалов. Заставить же человека прогнать жену считалось
слишком жестоким и покрывало позором имя Церкви. И хотя большинство людей
продолжали настаивать, что священники должны всегда оставаться целомудренными
и непорочными, те очень часто обходили неписаные законы, потому что знали, что
такое плотская любовь. А Церковь старалась смотреть сквозь пальцы на подобные
связи. Благодари Бога, женщина, подумала Алина, что ты живешь со своим мужем.
Охранник и возчик ввалились в дом, насквозь промокшие. Ранульф подошел к
Элизабет и сказал:
- Мы не можем оставаться здесь.
К удивлению Алины, та сразу сдалась.
- Хорошо, - сказала она и покорно встала.
- Сядь, - приказала Алина и усадила девушку на место. Сама же преградила
дорогу охраннику и, погрозив ему пальцем, сказала: - Если ты произнесешь еще хоть
слово, я позову всех жителей деревни на помощь графине Ширинг. Они научат тебя,
как надо обращаться с их госпожой.
Ранульф, похоже, взвешивал все "за" и "против". Если дело дойдет до потасовки,
размышлял он, то со всеми, кто в этой комнате, я как-нибудь справлюсь, но если
набегут из деревни, тогда...
- Может быть, графиня соизволит отправиться в путь? - Взгляд его,
обращенный к Элизабет, был полон злобы.
Девушка казалась насмерть перепуганной.
- Итак, ваше сиятельство, Ранульф покорно просит вас выразить свою волю, -
сказала Алина.
Элизабет взглянула на нее.
- Скажи только, что ты хочешь, - подзадоривала ее Алина. - Он обязан
выполнять любые твои приказания.
Глядя на Алину, Элизабет воспрянула духом. Она набрала в грудь побольше
воздуха и твердым голосом сказала:
- Мы остаемся здесь. А ты, Ранульф, иди и проследи за лошадьми.
Охранник изобразил неохотное согласие и вышел. Элизабет, изумленная,
проводила его взглядом.
- Вот льет, точно обоссался кто... - сказал возчик.
Священник скорчил недовольную гримасу.
- Ничего особенного, дождь как дождь, - сказал он.
Алина не выдержала и рассмеялась, а за ней расхохоталась и Элизабет. У Алины
мелькнула мысль, что девушке нечасто приходится смеяться.
Дождь гремел, как барабанный бой. Алина посмотрела на улицу через открытую
дверь. Церковь находилась всего в нескольких ярдах от дома, но за сплошной водяной
завесой ее почти не было видно. Похоже, надвигался настоящий шквал.
- Ты накрыл повозку? - спросила Алина возчика.
- Да, шкурами, - ответил тот.
- Молодец. А то, не дай Бог, вся моя пряжа сваляется.
Вернулся Ранульф, мокрый до нитки.
Вновь ослепительно сверкнула молния, за ней раздался оглушительный треск.
- Как бы это не повредило урожаю, - мрачно сказал священник.
Он прав, подумала Алина. Все, что сейчас было нужно, - это три недели жаркого
солнца.
Снова полыхнула молния, прогрохотал гром, и сильный порыв ветра сотряс
деревянный домишко. На голову Алине упали капли холодной воды, она подняла глаза
кверху и увидела, что протекла соломенная крыша. Пришлось пересесть. Через
открытую дверь дождь хлестал прямо в комнату, но никто и не думал прикрыть ее.
Все, в том числе в Алина, завороженно смотрели на бушевавшее за порогом ненастье.
Алина взглянула на Элизабет и обняла ее за плечи: девушка вся побелела от страха
и дрожала, хотя было совсем не холодно.
- Мне страшно, - прошептала она.
- Не бойся, это всего лишь гроза, - сказала Алина.
На дворе стало совсем темно, и она подумала, что уже наступило время ужина, но
потом вдруг вспомнила, что еще не обедала: значит, было около полудня.
Она встала и подошла к двери. Небо было свинцово-серым. В первый раз на ее
памяти летом была такая гроза. Порывы ветра сметали все на своем пути. Вспышки
огня освещали разбросанные в беспорядке на дворе вещи: одеяло, деревянный сундук,
пустой бочонок...
Алина, хмурая, вернулась к столу и села. Она начинала волноваться. Дом снова
содрогнулся. Толстый столб, на котором держался край крыши, ходил ходуном. И это
самый крепкий дом в деревне, подумала Алина, что же сейчас стало с хибарками
бедняков? Она посмотрела на священника:
- Если будет еще хуже, нам придется собрать всех жителей и укрыться в церкви.
- Я в такую непогоду из дома не выйду, - сказал священник и нервно
рассмеялся.
- Они же твоя паства. А ты их пастырь.
Священник смерил ее презрительным взглядом.
- Я отвечаю только перед епископом Кингсбриджа и не собираюсь отчитываться
перед первым встречным. Я не позволю делать из меня дурака только потому, что тебе
этого хочется.
- Укрой хотя бы быков под навесом, - сказала Алина. Самым дорогим в таких
деревнях был тягловый скот, без него ни один крестьянин никогда не обходился. Но
поскольку каждому держать быков было не по карману, скот был общим. Алина
рассчитывала, что священник прислушается хотя бы к этому ее совету, ведь его
благополучие тоже было под угрозой.
- У нас нет рабочего скота, - сказал он.
- Как нет? - Алина была озадачена.
- Четырех быков мы продали, чтобы заплатить за аренду земли, а остальных
пришлось зарезать - зимой нам совсем нечего было есть.
Теперь понятно, почему поля засеяны только наполовину, подумала Алина; они
вспахали только те участки, где можно было использовать лошадей или тянуть плуг,
впрягшись в него самим. Уильям поступил бессердечно и жестоко, заставив их
продать свой скот, чтобы получить арендную плату; значит, в этом году им никак не
расплатиться, даже если погода будет сносной и удастся собрать хоть какой-то
урожай. Жгучее желание задушить Уильяма охватило Алину.
Снова налетел порыв ветра. Дом тряхнуло, и показалось, что половина крыши
сдвинулась с места. Она приподнялась и отделилась от стены, и в образовавшуюся
щель Алина увидела черное небо в сполохах молний. Она вскочила на ноги, и в этот
момент крыша вновь опустилась на опоры. Оставаться в доме становилось опасным.
- Беги и хотя бы открой двери церкви! - закричала Алина священнику под
грохот грома.
Тот кинул на нее полный злобы взгляд, но послушался. Достав из сундука ключ,
он набросил плащ, вышел на двор и сразу же исчез в пелене дождя.
Алина продолжала распоряжаться:
- Возчик, отведи моих быков и повозку в церковь! Ранульф, займись лошадьми!
Ты, Элизабет, идешь со мной.
Накинув плащи, они покинули дом священника. Ветер сбивал их с ног, и им
пришлось держаться за руки, чтобы не упасть. С трудом они пробирались по
кладбищу. Дождь перешел в град, и крупные льдинки отскакивали от могильных плит.
В углу кладбища Алина заметила одинокую яблоню, она стояла голая, как зимой,
ветер и град сбили с нее все листья и плоды. Опять вся округа останется в этом году
без яблок, подумала про себя Алина.
Наконец они добрались до церкви и вошли внутрь. Здесь стояла такая тишина, что
им показалось, они оглохли. Ни бушующего ветра, ни барабанной дроби дождя по
крыше не было слышно, а громовые удары больше не вызывали страха. Многие
крестьяне уже успели укрыться здесь, прихватив с собой кое-какие пожитки; сюда же
они привели всю свою домашнюю живность: цыплят в корзинках, свиней со
связанными ногами, коров на веревках. В церкви было темно, и только вспыхивавшие
молнии освещали ее. Вскоре возчик вкатил внутрь повозку Алины, а за ним пришел
Ранульф с лошадьми.
- Давай отгоним весь скот в западное крыло, а люди пусть занимают восточное,
иначе церковь превратится в конюшню, - сказала Алина священнику. Все уже,
похоже, поняли, что распоряжается здесь она, и священник согласно кивнул. Через
минуту оба они уже были среди людей, помогая им перебраться к восточной стене.
Женщины устроили детей в небольшом алтаре, а мужчины в это время привязывали
скот к колоннам в нефе. Лошади от испуга выкатывали глаза и становились на дыбы;
коровы же спокойно лежали на полу. Крестьяне собрались семьями и разложили свою
нехитрую еду, чтобы перекусить. Казалось, они устраиваются здесь надолго.
Гроза была такой сильной, что Алина поначалу подумала, что это ненадолго, но
ненастье бушевало с новой силой. Она подошла к окну. Окна, конечно же, были не из
стекла, его заменяла тонкая прозрачная материя из льна, которая сейчас лохмотьями
висела на рамах. Алина приподнялась на цыпочках к подоконнику и выглянула
наружу: ничего, кроме стены дождя, не было видно.
А ветер все усиливался, пронзительно завывая, и она вдруг забеспокоилась: а
выдержит ли церковь? И медленно обошла все здание. За время, проведенное с
Джеком, Алина научилась отличать хорошую кладку от плохой и сейчас с
облегчением вздохнула: стены были сработаны на совесть, без единой трещины.
Церковь была выстроена из тесаного камня и казалась крепкой как скала.
Жена священника зажгла свечу, и Алина сразу поняла, что наступала ночь, хотя
весь день был таким темным, что особой разницы не чувствовалось. Дети устали от
бесконечной беготни по боковым приделам и теперь, свернувшись калачиком, спали,
заботливо укрытые одеялами и накидками, прихваченными родителями из дому.
Цыплята запрятали головки под крылышки. Алина села рядом с Элизабет,
прислонившись к стене.
Мысли о бедной девочке, принявшей на себя обязанности жены Уильяма - те, что
семнадцать лет назад отвергла она сама, - не давали ей покоя. Не в силах сдержаться,
она сказала:
- Я ведь знала Уильяма, когда была девушкой. Какой он сейчас?
- Видеть его не могу! - с жаром ответила Элизабет.
Алина испытала к ней глубокую жалость.
- А откуда ты знаешь его? - спросила молодая графиня.
Алина почувствовала, что не сможет сдержаться:
- Сказать по правде, когда мне было чуть больше, чем тебе сейчас, я должна была
стать его женой.
- Не может быть! А почему же не стала?
- Я отказала ему, и мой отец поддержал меня. Поднялся страшный переполох... В
общем, из-за меня пролилось много крови. Впрочем, это все в прошлом.
- Ты отказала ему! - Элизабет била нервная дрожь. - Какая ты смелая! Как бы
я хотела быть такой же. - И опустила глаза. - А я даже слугам не могу перечить.
- Сможешь. Только будь посмелее.
- Но как? Они ведь даже не замечают меня. Мне ведь только четырнадцать.
Алина на некоторое время задумалась, словно подыскивала нужные слова.
- Для начала, - сказала она, - ты должна научиться передавать им все
пожелания своего мужа. Утром ты спрашиваешь его: что бы ему хотелось сегодня к
столу, с кем бы он желал увидеться, какую лошадь велел бы оседлать для себя, - в
общем, все, что тебе взбредет в голову. Потом ты идешь к повару, к дворецкому, к
конюху и передаешь им распоряжения своего мужа. И он будет благодарен тебе. А с
теми, кто осмелятся ослушаться тебя, он будет суров. Только так люди привыкнут
подчиняться. Теперь дальш
...Закладка в соц.сетях
