Жанр: История
Речи том 2.
...я от человеческих чувств скорее, чем
вырвет их из твоего сердца.
(VI, 17) Первым шагом Туберона в начатом им судебном преследовании
; было, если не ошибаюсь, его заявление, что он хочет говорить о "преступлении"
Квинта Лигария. Ты, не сомневаюсь, был удивлен тем, что он
хочет говорить именно о нем, а не о ком-либо другом, и тем, что хочет говорить
человек, бывший на той же стороне, что и Лигарий; наконец, ты,
без сомнения, не мог понять, о каком же новом преступлении он хочет сообщить.
Ты говоришь о преступлении, Туберон? Почему? Ведь доныне это
название не применялось к делу той стороны. Одни называют это заблуждением
Is, другие-последствием страха; те, кто выражается более резко,-
расчетом, жадностью" ненавистью, упорством; те, кто выражается наиболее
строго,-безрассудством; но преступлением никто, кроме тебя, доныне этого
не называл. А мне лично,- если меня спросят о подходящем я истинном
названии нашего несчастья,- кажется, что разразилось какое-то ниспосланное
роком бедствие, овладевшее недальновидными умами, так что никто не
должен удивляться тому" что человеческие помыслы были 'побеждены неизбежностью,
ниспосланной богами. (18) Да будет нам позволено быть несчастными.
Впрочем, при таком победителе, как Цезарь, быть несчастными
мы не можем; но я говорю не о нас; о павших я говорю; допустим, они
были честолюбивы, озлоблены, упорны; но обвинение в преступлении,
в безумии, в братоубийстве ifi да минует Гнея Помпея после его смерти, как
и многих других. Когда и кто слыхал это от тебя, Цезарь? Было ли у тебя,
когда ты вел войну, какое-нибудь иное стремление, кроме стремления отразить
бесчестие? Чего добивалось твое непобедимое войско, как не защиты
своего права и твоего достоинства? А когда ты жаждал заключить мир20,
то для чего ты это делал: чтобы прийти к соглашению с преступниками или
же с честными гражданами?
(19) А мне лично, Гай Цезарь, величайшие милости, которые ты оказал
мне, конечно, не представлялись бы столь значительными, если бы я думал,
что ты сохранил мне жизнь, считая меня преступником. И разве можно
было бы признать твоей заслугой перед государством, если бы по твоей воле
столько преступников сохранило свое высокое положение неприкосновенным?
Вначале, Цезарь, ты признал это расколом21, а не войной, не взаимной
ненавистью между врагами, а распрей между гражданами, причем обе
стороны желали благополучия государства, но-"в своих намерениях и
стремлениях - упускали из виду общее 'благо. Высокое 'положение руководителей
было почти одинаковым; неодинаковым, пожалуй, было 'высокое
положение тех, кто за ними следовал 22. Само дело тогда было неясным, так
как и у той и у другой стороны было нечто, заслуживавшее одобрения;
теперь же лучшей следует признать ту сторону, которой даже сами боги
оказали помощь. Но кто, уже оценив твое милосердие, не одобрит той победы,
при которой пали только те, кто взялся за оружие23?
(VII, 20) Но оставим эти общие рассуждения и перейдем к нашему делу.
Что же, наконец, по твоему мнению, было более легкой задачей, Туберон:
Лигарию ли Африку покинуть или же вам в Африку не приезжать? "Могли
ли мы поступить иначе,- скажешь ты,-когда сенат так постановил?" Если
ты спрашиваешь меня, то никак не могли. Но ведь Лигария тот же сенат
назначил легатом. При этом Лнгаряй повиновался сенату в то время, когда
повиноваться ему было обязательно, а вы повиновались ему тогда" когда
ему не повиновался никто, если не Летел этого сам. Значит, я порицаю вас?
Отнюдь нет; ведь поступить иначе вам в нельзя было, так как к этому вас
обязывали происхождение, имя, род, воспитание. Но я не могу позволить
вам одного: за то самое, что вы себе ставите в заслугу, порицать
других.
(21) Назначение Туберона было определено ело жребию на основании постановления
сената, когда сам Тубероя не присутствовал, более того, когда
болезнь приковала его к постели; он решил сослаться на болезнь. Я знаю
это благодаря многочисленным дружеским связям, существующим между
мной и Луцием Тубероиом: в Реме мы вместе получали образование; на
военной службе были товарищами а4; впоследствии были в свойстве; в течение
всей жизни были близкими друзьями; нас сильно связывали и общие
интересы. Я знаю, что Туберон хотел остаться в Риме, но был человек 25,
который так настаивал, так заклинал его священнейшим именем государства,
что Туберон, придерживаясь даже иного мнения, все же не мог не
уступить столь веским доводам. Он склонился перед авторитетом знаменитого
мужа, вернее, подчинился ему. (22) Он отправился вместе с людьми,
оказавшимися в таком же положении. Ехал он довольно медленно, поэтому
прибыл в Африку уже после того, как она была захвачена. Вот откуда возникает
обвинение, вернее, враждебность, против Лигария. Ибо если намерение
может считаться преступлением, то, коль скоро вы намеревались занять
Африку - оплот всех провинций, созданный для ведения -воины против
нашего города,- вы повинны в преступлении не менее тяжком, чем преступление
того, кто предпочел сам ее запять. Однако и этим человеком был
не Лигарий; ведь Вар утверждал, что империем облечен н-еи^ он;
дикторскими связками во всяком случае располагал он. (23) Но ках;бЫ там
268
Речи Цицерона
ни было, что означает ваша жалоба, Туберон: "Нас не впустили в провинцию"?
А если бы вас впустили? Каковы были ваши намерения: Цезарю
ее передать или же против Цезаря ее оборонять?
(VIII) Вот сколько смелости, даже дерзости придает мне твое великодушие,
Цезарь. Если Туберон ответит, что его отец был готов передать
тебе Африку, куда сенат послал его на основании жеребьевки, то я в твоем
присутствии-хотя для тебя и бьгло важно, чтобы он так поступил,-в самых
суровых выражениях выражу ему порицание за его решение; ибо, даже
если бы этот поступок был тебе полезен, он все же не заслужил бы твоего
одобрения. (24) Но теперь все это я опускаю; не стану утруждать твой
долготерпеливый слух дольше, чем потребуется, чтобы не казалось, что Туберон
действительно намеревался сделать то, о чем он никогда и не помышлял.
Но вот вы прибыли в Африку, яз всех провинций самую враждебную
победе Цезаря, где был могущественнейший царь 26, недруг этой воевавшей
стороне, где был враждебно настроенный, сплоченный и многочисленный
конвент27. Я спрашиваю: как вы намеревались поступить? Впрочем, стоит
ли мне сомневаться в том, как вы намеревались поступить, когда я вижу,
как вы поступили? В вашей провинции вас даже на порог не пустили и притом
самым оскорбительным для вас образом. (25) Как вы перенесли это?
Кому пожаловались на нанесенное вам оскорбление? Разумеется, тому человеку,
ч&ей воле повинуясь, вы и приняли участие в войне. И если вы действительно
прибыли в провинцию ради Цезаря, то вы, не будучи допущены
в нее, конечно, явились бм именно к нему. Однако явились вы к Помпею.
Чего же стоит жалоба, заявленная вами Цезарю, когда вы обвиняете того
человека, который, как вы жалуетесь, не дал вам вести войну против Цезаря?
Именно ввиду этого, если хотите, пожалуй, похваляйтесь, хотя бы и в
ущерб правде, своим намерением передать провинцию Цезарю. Даже если
вас в нее не пустил Вар и другие, я все же признаю, что в этом виноват
Лигарий, не давший вам стяжать такую большую славу.
(IX, 26) Но обрати внимание, прошу тебя. Цезарь, на настойчивость
виднейшего мужа, Луция Туберона. Я сам, полностью ее не одобряя, все
же не стал бы о ней упоминать, если бы не понял, что эту доблесть ты
склонен особенно хвалить. Итак, обладал ли кто-нибудь когда бы то ни
было такой большой настойчивостью? Настойчивостью, говорю я? Пожалуй,
я мог бы сказать - долготерпением. В самом деле, сколько нашлось
бы людей, способймх вернуться на ту самую сторону, которая не приняла
их во время гражданской распри, более того-с жестокостью отвергла?
Это свойственно, так сказать, величию духа и притом величию духа такого
мужа, которого не могут оттолкнуть от взятого им на себя дела и от принятого
им решения ни оскорбление, ни насилие, ни опасность. (27) Допустим,
что другие качества-почет, знатность, блистательность, ум-были у Ту24.
В защиту Квинта Лигария
6'ерона и у Вара одинаковыми (это было далеко не так); несомненным преимуществом
Туберона было то, что он, облеченный законным нмперием в
силу постановления сената38, прибыл в провинцию, назначенную ему. Не
будучи в нее допущен, он явился не к Цезарю, чтобы не показаться обиженным,
не в Рим, чтобы не показаться безучастным, не в какую-либо другую
страну, чтобы не показалось, что он осуждает дело тех, за кем последовал;
в Македонию прибыл он, в лагерь Помпея, к той самой воюющей
.стороне, которая, его отвергла самым оскорбительным образом.
(28) И что же потом? После того, как все это ничуть не тронуло того.
к кому вы 'прибыли, ваше рвение к его делу, пожалуй, несколько ослабело;
вы только находились в рядах его войск" но в душе отвернулись от его дела.
Или, как бывает во время гражданских войн, [стремление к миру] было у вас
ле большим, чем у остальных? Ведь все мы были охвачены стремлением
победить. Я, действительно, всегда желал мира, но было уже поздно: было
бы безумием перед лицом выстроенных войск помышлять о мире. Все мы,
повторяю, хотели победить; ты" несомненно, особенно желал этого, так как
оказался в таком положения, что должен был бы погибнуть, если бы не
победил. Впрочем, при нынешнем положении вещей ты, не сомневаюсь,
предпочитаешь быть спасенным на этой стороне, а не победителем на
той.
(X, 29) Я не стал бы говорят" это, Туберон, если бы вы раскаивались
s своем упорстве или яте Цезарь-в милости, которую он вам оказал. Телерь
же я спрашиваю, за что вы преследуете Лигария: за обиды, нанесенные
вам лично, или за его преступление перед государством? Если за преступление
перед государством, то как вы оправдаете свое собственное упорство
в верности той стороне? Если же за обиды, нанесенные вам, то как бы
вам ие ошибиться, думая, что Цезарь будет разгневан на ваших недругов,
когда он простил своих собственных.
Как ты думаешь. Цезарь, разве дело Лигария я веду? Разве о его поступке
я говорю? Мое желание, чтобы все то, что я сказал, было обращено
к одному: к твоей человечности, к твоему милосердию, к твоему мягкосердечию.
(30) Немало дел вел я, Цезарь, бывало, и вместе с тобой, пока тебя удерживало
на форуме стремление к почетным должностям, но я, во всяком случае,
не говорил; "Простите его, судьи, он сделал ошибку, он оступился, он
не думал...; если он когда-либо впредь..." К отцу обычно так обращаются;
судьям же говорят: "Он этого не совершал, он этого ие замышлял; свидетели
лгут, обвинение выдумано". Скажи, что ты. Цезарь, являешься судьей поведению
Лигария; к какому войску он принадлежал, спроси его. Я молчу; ве
при.чожу и тех доказательств, какие, пожалуй, подействовали бы даже на
судью: "Как легат он выехал в Африку еще до начала войны; был задержан
,s ней еще во времена мира; там был застигнут войной; во время мин" он
Речи Цицерона
не был жесток; 'помыслами и стремлениями он всецело твой". С судьей говорят
так, но я обращаюсь к отцу: "Я ошибся, я поступил опрометчиво, я в
этом раскаиваюсь, прибегаю к твоему милосердию, прошу о снисхождении
к моему проступку, молю о 'прощении". Если никто этого не добился, то я
поступаю дерзко; если же-многие, то помоги ты, надежду подавший! (31)
Неужели нет надежд на прощение Лигария, если возможность ходатайствовать
'перед тобой даже за другого дана мне? Впрочем, надежда на
решение этого дела -не связана ни с моей речью, ни со стараниями тех, которые
просят тебя за Лигария, будучи твоими друзьями2".
(XI) Ибо я видел и хорошо понял, на что именно ты больше всего обращаешь
внимание, когда перед тобой о чьем-либо восстановлении в правах
хлопочут многие: доводы просителей имеют в твоих глазах больше значения,
чем они сами, ты принимаешь во внимание не столько близость просителя
с тобой, сколько его близость с тем, за кого он хлопочет. И вот ты сам
делаешь своим друзьям такие большие уступки, что люди, пользующиеся
твоим великодушием, иногда кажутся мне более счастливыми, чем ты сам,
дарующий и столь многое. Но я все же вижу, что в твоих глазах, как я
уже говорил, доводы имеют большее значение, чем мольбы, и что тебя трогают
сильнее всего просьбы тех, чья скорбь кажется тебе наиболее оправданной.
(32) Спасением Квинта Лигария ты поистине обрадуешь многих своих
близких, но-как ты обычно и поступаешь-прими во внимание, прошу
тебя, и следующее: я могу привести к тебе сабинян, храбрейших мужей,
пользующихся твоим особенным уважением, и сослаться на всю Сабинскую
область30, цвет Италии и опору государства; этих честнейших людей ты
знаешь; обрати внимание на их печаль и скорбь: здесь присутствует Тит
Брокх; твое суждение о нем сомнений у меня не вызывает; слезы и траур31
его и его сына ты видишь. (33) Что сказать мне о братьях Квинта Лигария?
Не думай, Цезарь, что я говорю о гражданских правах одного человека; ты
должен либо троих Лигариев сохранить в государстве, либо всех троих из
пределов государства удалить. Если Квинт Лигарий находится в изгнании,
то и для остальных любое место изгнания более желанно, чем отечество, чем
дом, чем боги-пенаты э2. Если оии поступают по-братски, если они проявляют
преданность, испытывают скорбь, то пусть тебя тронут их слезы, их преданность,
их братская любовь. Пусть возымеют силу твои памятные нам
слова, которые одержали победу. Ведь ты, как нам сообщали, говорил, что
мы считаем своими противниками всех тех, кто не с нами, а ты всех тех, кто
не против тебя, считаешь своими сторонниками33. Разве ты не видишь этих
вот блистательных людей, эту вот семью Брокхов, этого вот Луция Марция,
Гая Цесеция, Луция Корфидия 34, всех этих вот римских всадников, присутствующих
здесь в траурных одеждах, мужей, тебе не только известных, но
и уважаемых тобой? А ведь мы на них негодовали, мы ставили им в вину
24, В защиту Квинта Лигария
их отсутствие, некоторые им даже угрожали. Так спаси же ради своих друзей
их друзей, дабы эти твои слова, как и другие, сказанные тобой, оказались
правдивейшими.
(XII, 34) Но если бы ты мог вполне оценить согласие, существующее
между Лигариями, то ты признал бы, что все три брата были на твоей
стороне. Может ли кто-нибудь сомневаться з том, что Квинт Лигарий, если
бы он мог быть в Италии, разделил бы взгляды своих братьев? Кто не знает
их полного согласия, их, можно сказать, тесной спаянности в этом, я сказал
бы, братском единении, кто не чувствует, что эти братья ни при каких
обстоятельствах не способны следовать разным взглядам и избирать для
себя разную судьбу? Итак, помыслами своими они всегда были вместе
с тобой; буря унесла одного из них. Даже если бы он сделал это преднамеренно,
то и тогда он уподобился бы тем, которых ты все же пожелал видеть
невредимыми.
(35) Но допустим, что он отправился на 'войну, разошелся во взглядах
не только с тобой, но и со своими братьями; однако тебя именно они, твои
сторонники, умоляют. Я же, принимавший участие во всей твоей деятельности,
не забыл, как Тит Лигарий. будучи городским квестором, держал
себя по отношению к тебе и твоему высокому 'положению 35. Но того, что об
этом помню я, недостаточно: надеюсь, что и ты, склонный забывать одни
только обиды,-как это свойственно твоему духу, твоему уму!-что ты,
вспоминая о некоторых других квесторах, мысленно возвращаешься к квестуре
Тита Лигарня. (36) Присутствующий здесь Тит Лигарий, который в
ту пору не стремился яи. к чему иному, кроме того, чтобы ты признал его
преданным тебе человеком и честным мужем,- ведь нынешнего положения
вещей он не предвидел - теперь умоляет тебя о спасении его брата. Если,
памятуя о его преданности, ты снизойдешь к просьбе двоих Лигариев, присутствующих
здесь, то ты возвратишь всех троих честнейших и неподкупнейших
братьев не только им самим и не только этим вот столь многочисленным
и столь достойным мужам н не только нам, твоим близким, но также
и государству.
(37) Итак, решение, которое ты недавно вынес в Курии о знатнейшем
и прославленном человеке36, теперь вынеси на форуме об этих честнейших
братьях, весьма уважаемых всеми этими столь многочисленными людьми.
Как ты насчет того человека сделал уступку сенату, так даруй этого человека
народу, чью волю ты всегда ставил превыше всего, и если тот день принес
тебе величайшую славу, а римскому народу-величайшую радость,
то-заклинаю тебя. Гай Цезарь!-без всяких колебаний возможно чаще
старайся снискать хвалу, равную той славе. Нет ничего более угодного народу,
чем доброта, а из множества твоих доблестей наибольшее восхищение
и наибольшую признательность вызывает твое мягкосердечие. (38) Ведь
люди более всего приближаются к богам именно тогда, когда даруют людям
272 Речи Цицерона
спасение. Самое великое в твоей судьбе то, что ты можешь спасти возможно
большее число людей, а самое лучшее в твоем характере то, что ты этого
хочешь.
Более длинной речи, быть может, требовало бы само дело: но для тебя,
при твоих душевных качествах, несомненно, достаточно и более краткой.
Поэтому, считая более полезным, чтобы ты побеседовал с самим собой, чем
чтобы я или кто-нибудь другой с тобой говорил, я теперь и закончу свою
речь. Напомню тебе об одном: если ты даруешь спасение отсутствующему
Квинту Лигарию, то ты тем самым даруешь его этим людям, здесь присутствующим.
----УУУУУЗ
ПЕРВАЯ ФИЛИППИКА ПРОТИВ МАРКА АНТОНИЯ
[В сенате, 2 сентября 44 г.]
(I, 1) Прежде чем говорить перед вами, отцы-сенаторм, о положении
государства так, как, по моему мнению, требуют нынешние обстоятельства,
я вкратце изложу вам причины, побудившие меня сначала уехать, а потом
возвратиться обратно. Да, пока я надеялся, что государство, наконец, снова
поручено вашей мудрости и авторитету1, я как консуляр и сенатор считал
нужным оставаться как бы стражем его. И я действительно не отходил от
государства, не спуска-л с него глаз, начиная с того дня, когда нас созвали
в храм Земли 2. В этом храме я, насколько это было в моих силах, заложил
основы мира и обновил древний пример афинян; я даже воспользовался
греческим словом, каким некогда при прекращении раздоров воспользовалось
их государство 3, н предложил уничтожить всякое воспоминание о раздорах,
навеки предав их забвению. (2) Прекрасной была тогда речь Марка
Антония, превосходны были и его намерения; словом, благодаря ему и его
детям заключение мира с виднейшими гражданами было подтверждено4.
Этому началу соответствовало и все дальнейшее. К происходившему у
него в доме обсуждению вопроса о положении государства он привлекал
наших первых граждан; этим людям он поручал наилучшие начинания;
в то время в записях Цезаря находили только то, что было известно всем;
на все вопросы Марк Антоний отвечал вполне твердо5. (3) Был ли возвращен
кто-либо ил изгнанников? "Только один6,-сказал он,-а кроме него,
никто". Были ли кому-либо предоставлены какие-нибудь льготы? "Никаких",-
отвечал он. Он даже хотел, чтобы мы одобрили предложение Сервия
Сульпиция, прославленного мужа, о полном запрещении после мартовских
ид водружать доски с каким бы то ни было указом Цезаря или с сообщением
о какой-либо его милости. Обхожу молчанием многие достойные поступки
Марка Антония; ибо речь моя спешит к его исключительному деянию:
диктатуру, уже превратившуюся в царскую власть, он с корнем вырвал
из государства. Этого вопроса мы даже не обсуждали. Он принес с собой
уже написанное постановление сената, какого он хотел; после прочтения его
мы в едином порыве приняли его предложение и в самых лестных выражениях
в постановлении сената выразили ему благодарность.
° Цицерон, т. II, Речи
274 Речи Цицерона
(II, 4) Казалось, какой-то луч света засиял перед нами после уничтожения,
уже не говорю - царской власти, которую мы претерпели, нет, даже
страха перед царской властью; казалось, Марк Антоний дал государству
великий залог того, что он хочет свободы для граждан, коль скоро само
звание диктатора, не раз в прежние времена бывавшее законным, он, ввиду
свежих воспоминаний о диктатуре постоянной, полностью упразднил в государстве7.
(5) Через несколько дней сенат был избавлен от угрозы резни;
крюк 8 вонзился в тело беглого раба, присвоившего себе имя Мария 9. И все
это Антоний совершил сообща со своим коллегой; другие действия Долабелла
совершил уже один; но если бы его коллега находился в Риме, го действия
эти они, наверное, предприняли бы вместе. Когда же по Риму стало
расползаться зло, не знавшее границ" и изо дня в день распространяться
все шире и шире, а памятник на форуме 10 воздвигли те же люди, которые
некогда совершили то пресловутое погребение без погребения ' , и когда
пропащие люди вместе с такими же рабами с каждым днем все сильнее и
сильнее стали угрожать домам и храмам Рима, Долабелла покарал дерзких
и преступных (рабов, а также негодяев и нечестивцев из числа свободных
людей так строго, а ту проклятую колонну разрушил так быстро, что мне
непонятно, почему же его дальнейшие действия так сильно отличались от
его поведения в тот единственный день.
(6) Но вот в июньские календы, когда нам 'велели присутствовать в сенате,
все изменилось; ни одной меры, принятой при посредстве сената; многие
и притом 'важные-при посредстве народа, а порой даже в отсутствие народа
или вопреки его воле. Избранные консулы 12 утверждали, что не решаются
явить'ся в сенат; освободители отечества 13 не могли находиться в том
городе, с чьей выи они сбросили ярмо рабства; однако сами консулы в своих
речах на народных сходках и во всех своих высказываниях их прославляли.
Ветеранов - тех, которых так называли и которым наше сословие торжественно
дало заверения,-подстрекали не беречь то, чем они уже владели,
а рассчитывать на новую военную добычу. Предпочитая слышать об этом"
а не видеть это и как легат 14 будучи свободен в своих -поступках, я и уехал
с тем, чтобы вернуться к январским календам, когда, как мне казалось.
должны были начаться собрания сената.
(III, 7) Я изложил вам, отцы-сенаторы, причины, побудившие меня
уехать; теперь причины 'своего возвращения, которому так удивляются.
я вкратце вам изложу.
Отказавшись-и не без оснований 15-от поездки через Брундисий, по
обычному пути в Грецию, в секстяльские календы 'приехал я в Сиракузы,
так как путь в Грецию через этот город мне хвалили; но город этот, связанный
со мной теснейшим образом, несмотря па все желание его жителей,
не смог задержать 'меня у себя больше, чем на одну ночь. Я боялся, что мой
неожиданный приезд к друзьям 'вызовет некоторое подозрение, если я про25,
Первая филиппика против Марка Антония
медлю. Но после того как ветры отнесли меня от Сицилии, к Левкопетре,
мысу в Регийской области, я сел там на корабль, чтобы пересечь море, но,
отплыв недалеко, был отброшен австром 16 яазад к тому месту, где я сел
на корабль. (8) Когда я, ввиду позднего времени, остановился в усадьбе
Публия Валерия, своего спутника и друга, и находился там и на другой
день в ожидании попутного ветра, ко мне явилось множество жителей муниципия
Регия; кое-кто из них недавно добывал в Риме. От них я прежде
всего узнал о речи, произнесенной Марком Антонием на народной сходке;
она тай понравилась мне, что я, прочитав ее, впервые стал подумывать
о возвращении. А немного спустя мне принесли эдикт Брута и Кассия 17;
, вот он и показался, по крайней мере, мне - пожалуй, оттого, что моя
приязнь к ним вызвана скорее заботами о благе государства, чем личной
дружбой,-преиаполненяьгм справедливости. Кроме того, приходившие ко
мне говорили,- а ведь те, кто желает принести добрую весть, в большинстве
случаев прибавляют какую-нибудь выдумка чтобы сделать принесенные ими
вести более радостными,- что будет достигнуто соглашение, что в календы
сенат соберется в полном составе, что Антоний, отвергнув дурных советчиков,
отказавшись от провинция Гадлив 18, снова признает над собой авторитет
сената.
(IV, 9) Тогда я оонстине загорелся таким сильным стремлением возвратиться,
что мне было мало всех весел я всех ветров - не потому, что я думал,
что не примчусь вовремя, но потому, что я боялся выразить государству
свою радость позже, чем желал ото сделать, И вот я, быстро доехав до
Велии, увиделся с Брутом; сколь печально было это свидание для меня,
говорить не стануls. Мне самому казалось позорным, что я решаюсь возвратиться
в тот город, из которого Брут уезжал, и хочу в безопасности находиться
там, где он оставаться не может. Однако я вовсе не видел, чтобы
он был взволнован так же сильно, как я; ибо он, гордый в сознании своего
величайшего и прекраснейшего поступка 20, ничуть не сетовал на свою судьбу,
но сокрушался о вашей. (10) От него я впервые узнал, какую речь
в секстильские календы произнес в сенате Луций Писон21. Хотя те, кто
должен был его поддержать, его поддержали слабо (именно это я узнал от
Брута), все же-и по свидетельству Брута (а что может быть более важным,
чем его слова?) и по утверждению всех тех, с кем я встретился впоследствии.-
Писон, как мне показалось, снискал большую славу. И вот,
желая оказать ему содействие,-ведь присутствовавшие ему содействия
не оказали-я и поспешил сюда не с тем, чтобы принести пользу (на это
я не надеялся и поручиться за ато не мог), но дабы я, если со мной как
с человеком что-нибудь случится (ведь мне, по-видимому, грозит многое,
помимо естественного хода вещей и даже помимо ниспосылаемого роком),
выступив ныне с этой речью, все же оставил государству доказательство
своей неизменной преданности ему 22.
Речи Цицерона
(11) Так как вы, отцы-сенаторы, несомненно, признали справедливыми
основания для обоих моих решений, то я, прежде чем говорить о положении
государства, в немногих словах посетую на вчерашний несправедливый
поступок Марка Антония; ведь я ему друг и всегда открыто заявлял, что я
ввиду известной услуги, оказанной им мне, таковым и должен быть23.
(V) По какой же причине вчера в таки
...Закладка в соц.сетях
