Жанр: История
Речи том 2.
...в войну скорее по своему неразумию и ввиду
ложного и пустого страха, чем из честолюбия и жестокости.
(14) "4аже во время этой войны я всегда полагал, что нужно выслушивать
мирные предложения, и всегда скорбел из-за того, что не только мир;
но даже и речи граждан, требовавших мира, отвергались. Ведь сам я в гражданской
воине никогда не принимал участия - ни на той, ни вообще на
какой бы то ни было стороне, и мои советы всегда были союзниками мира
и тогн, а не войны и оружия 12. Я последовал за тем человеком из чувства
долга как частное лицо, а не как государственный деятель, моим благодарным
сердцем настолько владела верность воспоминаниям 13, что я, не только
не движимый честолюбием, но даже не питая надежды, вполне обдуманно
и сознательно шел как бы на добровольную гибель. (15) Этого своего образа
мыслей я ничуть не скрывал: ведь я и среди представителей нашего сословия,
еще до начала событий, высказал многое в защиту мира, да и во
время самой войны подал за это же свой голос даже с опасностью для жизни.
Ввиду этого никто не будет столь несправедлив в оценке событий, чтобы
усомниться в тех побуждениях, которыми Цезарь руководился в этой
войне, раз он тотчас же признал нужным сохранить жизнь тем, кто хотел
мира, в то время как его гнев против других был сильнее. И это, пожалуй,
было ничуть не удивительно, пока еще не был ясен исход войны и было переменчиво
военное счастье: но тот, кто, достигнув победы, благосклонен к
тем, кто хотел мира, тем самым открыто заявляет, что он предпочел бы
вообще не сражаться, чем оказаться победителем 14.
(VI, 16) Именно в этом я и ручаюсь за Марка Марцелла; ибо наши
взгляды совпадали всегда - во времена мира и во время войны. Сколько
раз и с какой глубокой скорбью смотрел я, как он страшился и высокомерия
определенных людей и жестокости самой победы! Тем более по-сердцу
должно быть твое великодушие. Гай Цезарь, нам, видевшим все это; ведь
ныне надо сравнивать не цели одной воюющей стороны с целями другой,
а победу одной стороны с победой другой! (17) Мм видели, что по окончании
сражений твоей победе был положен предел; меча, выхваченного из
ножен, в Риме мы не видели. Граждан, которых мы потеряли, поразила
23. По поводу возвращения Марка Клавдия Мариелла
сила Марса, а не ярость победы, так что никто не станет сомневаться в том,
что Гай Цезарь, если бы мог, многих вызвал бы из подземного царства, так
как из числа своих противников он сохраняет жизнь всем, кому только может.
Что касается другой стороны, то я скажу только то, чего все мы опасались:
их победа могла бы оказаться безудержной в своей ярости15.
(18) Ведь некоторые из них угрожали не только людям, взявшимся за оружие,
но иногда даже и тем, кто стоял в стороне; они говорили, что надо
думать не о наших воззрениях, а о том. где кто был, так что мне, по крайней
мере, кажется, что, даже если бессмертные боги и покарали римский
народ за какое-то преступление, побудив его к такой большой и столь плачевной
гражданской войне, то они, либо уже умилостивленные, либо, наконец,
удовлетворенные, всю надежду на спасение связали с милосердием победителя
и с его мудростью.
(19) Р-адуйся поэтому своему столь исключительному благополучию и
наслаждайся как своей счастливой судьбой и славой, так и своими природными
дарованиями и своим образом акязвн; именно в этом величайшая награда
и удовольствие для мудрого человека. Когда ты станешь припоминать
другие свои деяния, ты, правда, очень часто будешь радоваться своей доблести,
но вес же, главным образок, своея удачливости 16; однако сколько бы
раз ты ни подумал о вас, которых ты захотел видеть в государстве рядом
с собой, столько же раз ты подумаешь н о своих величайших милостях,
о своем необычайном великодушии, о своей исключительной мудрости.
Я осмеливаюсь назвать все это не только высшими благами, но даже, бесспорно,
единственными, имеющими ценность. Ибо так велика блистательность
истинных заслуг, а величие духа и помыслов обладает столь великим
достоинством, что именно это кажется дарованным Доблестью, а все прочее
- предоставленным Судьбой. (20) Поэтому неустанно сохраняй жизнь
честным мужам, а особенно тем из них, которые совершили проступок не по
честолюбию или по злонамеренности, а повинуясь чувству долга, быть может,
глупому, но во всяком случае не бесчестному, так сказать, воображая,
что приносят пользу государству. Ведь не твоя вина, если кое-кто тебя боялся;
наоборот, твоя величайшая заслуга в том, что тебя-и они это почувствовали
- бояться было нечего.
(VII, 21) Перехожу теперь к твоей важнейшей жалобе и к твоему тягчайшему
подозрению, которое следует принять во внимание и тебе самому
и всем гражданам, особенно нам, которым ты сохранил жизнь. Хотя подозрение
это, надеюсь, ложно, все же я ни'в коем случае не стану умалять его
важности. Ибо твоя безопасность-наша безопасность, так что-если уж
надо выбирать одно из двух-я бы скорее хотел показаться чересчур боязливым,
чем недостаточно предусмотрительным. Но разве найдется такой
безумец? Не из числа ли твоих близких? Впрочем, кто принадлежит тебе в
большей мере, чем те, кому ты, нежданно-негаданно, возвратил гражданские
Цицерон, т. II. Рсчн
258
Речи Цицерона
права? Или из числа тех, кто был вместе с тобой? Едва ли кто-нибудь обезумеет
настолько, чтобы для него жизнь его вождя, следуя за которым, он
достиг всего, чего желал, не была дороже его собственной. Или же, если
твои сторонники ни о каком злодеянии не помышляют, яадо принимать
меры, чтобы его не задумали недруги? Но кто они? Ведь все те, которые
были, либо потеряли жизнь из-за своего упорства 17, либо сохранили ее благодаря
твоему милосердию, так что ни один из недругов не уцелел, а те,
которые были,- твои лучшие друзья. (22) Но все же, так как в душе человека
есть очень глубокие тайники и очень далекие закоулки, то мы все же
готовы усилить твое подозрение; ведь мм одновременно усилим твою бдительность.
Ибо кто столь не осведомлен в положении вещей, столь неопытен
в делах государства, кто всегда столь беспечно относится и к своему и
к общему благополучию, чтобы не понимать, что его собственное благополучие
основано на твоем и что от твоей жизни зависит жизнь всех людей?
Со своей стороны, дни и ночи думая о тебе,- а это мой долг-я, во всяком
случае, страшусь случайностей в жизни человека, сомнительного исхода болезнен
и хрупкости нашей природы и скорблю из-за того, что в то время
как государство должно быть бессмертно, оно держится на дыхании одного
смертного 18. (23) Но если к случайностям, которым подвержен человек,
и к непрочности его здоровья прибавятся преступные сговоры, то можем
ли мы поверить, чтобы кто-либо из богов, даже если бы пожелал, смог
помочь государству.
(VIII) Тебе одному. Гай Цезарь, приходится восстанавливать все то,
что, как ты видишь, пострадало от самой войны и, как это было неизбежно,.
поражено и повержено: учреждать суд, восстанавливать кредит, обуздывать
страсти 1Э, заботиться о грядущих поколениях 20, а все то, что распалось и
развалилось, связывать суровыми законами. (24) Во время такой тяжелой
гражданской войны, когда так пылали сердца и пылали битвы, не было
возможности оградить потрясенное государство от потери многих знаков
своего величия и устоев своего строя, каков бм ни был исход войны; и оба
военачальника, взявшиеся за оружие, совершили многое такое, чему они,
нося тоги21, воспрепятствовали бы сами. Теперь тебе приходится залечивать
все эти раны войны, врачевать которые, кроме тебя, не может никто.
(25) И вот я, хоть и не хотелось мне этого, услыхал знакомые нам твои
прекраснейшие и мудрейшие слова: "Я достаточно долго прожил как для
законов природы, так и для славы". Достаточно, быть может, для законов
природы, если ты так хочешь; добавлю также, если тебе угодно, и для ела"
вы, но-и это самое важное-для отчизны, несомненно, мало. Поэтому
оставь, прошу тебя, ати мудрые изречения учёных людей о презрении к смерти;
не будь мудрецом, так как нам это грозит опасностью. Ибо я не раз
слыхал, что ты слишком часто говоришь одно и то же, что ты прожил достаточно
[для себя]. Верю тебе, но я был бы готов это-слушать, если бы ты
Б "l""^'
н uKuw
23. /7о повода сод вращения Марка Клавдия Марцелла
жил дли себя одного, вернее, только для себя одного родился. Благополучие
всех граждан и все государство зависят от твоих деяний; ты настолько
далек от завершения своих величайших дел, что еще не заложил и основ
того, что задумал 22. Неужели ты установишь предел для своей жизни, руководствуясь
не благом государства, а скромностью своей души? Что если
этого недостаточно даже для славы? А ведь того, что ты жаждешь ее, ты,
сколь ты ни мудр, отрицать не станешь. (26) "Разве то, что я оставлю,--
спросишь ты,-будет недостаточно великим?" Да нет же, этого хватило бы
для многих других, но этого мало для одного тебя. Каковы бы ни были твои
деяния, их мало, когда есть что-либо более важное. Но если твои бессмертные
деяния. Гай Цеза.рь, должны были привести к тому, чтобы ты, одержав
над противниками 'полную победу, оставил государство 'в таком состоянии,
в каком оно находится ныне, то, 'прошу тебя, берегись, как бы внушенная
тебе богами доблесть не вызвала только восхищение тобой лично, а подлинной
славы тебе не принесла; ведь слава-это блистательная и повсюду распространившаяся
молва о великих заслугах перед согражданами, или перед
отечеством, или перед всеми людьми.
(IX, 27) Итак, вот что выпало тебе на долю, вот какое деяние тебе
остается совершить, вот над чем тебе надо потрудиться: установить государственный
строй и самому наслаждаться ям в условиях величайшей тишины
и мира. Вот когда ты выплатить отчизне то, что ты ей должен, и удовлетворишь
законам самой природы, пресытившись жизнью, тогда и говори, что
ты прожил достаточно долго. Что вообще означает это "долго", заключающее
в себе 'представление о каком-то "овце? Когда он наступает, то всякое
испытанное наслаждение уже лишено "ценности, так как впоследствии уже
не будет никакого 23. Впрочем, твоя душа никогда не удовлетворялась теми
тесными пределами, которыми прврода ограничила нашу жизнь; душа твоя
всегда горела любовью к бессмертию. (28) И твоей жизнью доистине надо
считать не эту вот, связанную с телом н дыханием; твоя жизнь-эта та.
повторяю, та, которая останется свежея в памяти всех грядущих поколении,
которую будут хранить 'потомки и сама вечность 'всегда будет оберегать.
Той жизни ты и должен служить, перед ней ты и должен себя проявить;
она видит уже давно много изумительного; теперь она ожидает и того, что
достойно славы.
Потомки наши, несомненно, будут поражены, слыша и читая о тебе как
о полководце и наместнике, о Рейне, об Океане, о Ниле, о сражениях бесчисленных,
о невероятных победах, о памятниках, об играх для народа,
о твоих триумфах. (29) Но если этот город не будет укреплен твоими ретпениями
и у становления ми, то твое имя будет только блуждать по всему
миру, но постоянного обиталища и определенного жилища у него не будет.
Также и среди будущих поколений возникнут большие разногласия (каж его
было и среди "ас): одни будут превозносить твои деяния до небес, другие.
17*
Речи Цицерона
пожалуй, найдут в них что-либо достойное порицания и особенно в том случае,
если ты на благо отчизне не потушишь пожара гражданской войны;
если же ты сделаешь это, то первое будут объяснять велением рока, а второе-приписывать
твоей мудрости. Поэтому трудись для тех судей, которые
будут судить о тебе через много веков и, пожалуй, менее лицеприятно,
чем мы; ибо они будут судить и без лгобви, и без пристрастия, и без ненависти
и зависти. (30) Но даже если это для тебя тогда уже не будет иметь
значения, как некоторые [ложно] думают, то ныне для тебя, несомненно,
важно быть таким, чтобы твою славу никогда не могло омрачить забвение.
(X) Различны были желания граждан, расходились их взгляды; наши
разногласия выражались 'не только в образе мыслей и в стремлениях, но
и в вооруженных столкновениях и походах; царил какой-то мрак, происходила
борьба между прославленными полководцами. Многие не знали, чье
дело правое; многие не знали, что ям полезно, многие-что им подобало;
некоторые-даже что было дозволено. (31) Государство пережило эту
злосчастную и роковую войну; победил гот, кто был склонен не разжигать
свою ненависть своей удачей, а смягчать ее своим милосердием, тот, кто
не был склонен признать достойными изгнания или смерти всех тех, на
кого был разгневав. Одни свое оружие сложили24, у других его вырвали из
рук. Неблагодарен и несправедлив гражданин, который, избавившись от
угрозы оружия, сам остается в душе вооруженным, так что даже более честен
тот, кто пал в бою, кто отдал жизнь за свое дело. Ибо то, что кое-кому
может показаться упорством, другим может показаться непоколебимостью.
(32) Но ныне все раздоры сломлены оружием я устранены справедливостью
победителя;.остается, чтобы все те, кто обладает какой-то долей, не говорю
уже-мудрости, но даже здравого смысла, были единодушны в своих желаниях.
Мы можем быть невредимы только в том случае, если ты. Гай Цезарь,
будешь невредим и верен тем взглядам, которых ты держался ранее и - что
особенно важно - держишься ныне. Поэтому все мы, желающие безопасности
кашей державы, убеждаем и заклинаем тебя заботиться о своей жизни
и благополучии, все мы (скажу также и за других то, что чувствую сам)
обещаем тебе - коль скоро ты думаешь, что следует чего-то опасаться,- не
только быть твоей стражей и охраной, но также и заслонить тебя своей
грудью и своим телом.
все мы выражаем тебе, Гай Цезарь, величайшую благодарность и храним
в своих сердцах еще большую. Ведь все чувствуют то же, что мог почувствовать
и ты. слыша мольбы и видя слезы всех присутствующих. Но так
как нет необходимости, чтобы каждый встал и высказался, то все они, несомненно,
хотят" чтобы это сказал я; для меня же это в некоторой степени
необходимо; ибо то, что мы должны чувствовать после того, как Марк Марцелл
тобой возвращен нашему сословию, римскому народу и государству,
РЕЧЬ В ЗАЩИТУ КВИНТА ЛИГАРИЯ
[На форуме, начало сентября 46 г.}
(I. 1) Необычное обвинение, неслыханное доныне, возбудил перед тобой,
Гай Цезарь, мой родственник Квинт Туберон '; Квинт Лигарий обвинен
в том, что был в Африке, а Гай Панса2, муж выдающегося ума, полагаясь,
быть может, на тесную дружбу с тобой, отважился это признать.
И что мне теперь делать, не знаю. Ведь я пришел сюда подготовленным,
чтобы, пользуясь тем, что ты и сам о деле этом не знаешь и от других услыхать
о нем не мог. злоупотребить твоей неосведомленностью и спасти этого
несчастного. Но раз усердием недруга расследовано то, что было тайной,
то надо, мне думается, признаться (тем более, что Панса, близкий мне человек,
заговорил об этом) и, отказавшись от спора, во всей своей речи взывать
к твоему состраданию, которое уже сохранило жизнь многим, добившимся
от тебя, не скажу-прощения их вины, но снисхождения к их заблуждению.
(2) Итак, Туберон, перед тобой подсудимый, который сознается,-а это
самое желательное для обвинителя-но сознается в одном: он был на той
сторонь, на которой был и ты, на которой был и муж, достойный всяческих
похвал,- твой отец. Поэтому придется и вам самим сознаться в своем преступлении,
прежде чем ставить что-либо в вину Лигарию.
Ведь Квинт Лигарий, когда еще никто и не помышлял о войне 3, выехал
в Африку как легат Гая Консидия; во время этого легатства он снискал такое
расположение и граждан и союзников, что Консидий, покидая провинцию,
не мог бы, не вызвав недовольства среди ее населения, поручить провинцию
кому-либо другому. Поэтому Лигарнй, после того как долго, но
тщетно отказывался, принял провинцию против своего желания. Он ведал
ею в мирное время, причем и граждане, и союзники высоко оценили его
неподкупность и честность.
(3) Война вспыхнула внезапно, так что ге, кто находился в Африке,
раньше узнали, что она идет, чем услыхали, что она готовится. Услыхав о
ней, одни, охваченные необдуманной страстью, другие, так сказать, ослепленные
страхом, стали искать вождя, который взялся бы сначала охранить
их, а впоследствии направлять их рвение. Но Лигарий, стремясь на родину,
желая возвратиться к своим близким, отказался взять на себя какие бы
тялрй^р^Зяя^?'- 7'_ ff"
"^'WVr-~^^s'd "' ""^
ri^r ^.^'".ЧЗЕВ"^ '-' - К:!
34- В ващиту KBUHTV Лигария
то ни было обязанности. Тем временем Публий Аттий Вар '', который ранее
был претором а Африке, 'прибыл в Утиху. Люди тотчас же стали стекаться
к нему, а он, движимый немалым честолюбием, присвоил себе империй5,
если империем могло быть то, что предоставил частному лицу крик толпы
невежественных людей без какого-либо официального постановления. Поэтому
Лигарий, избегавший каких бы то ни было обязанностей такого рода,
с приездом Вара несколько успокоился.
(II, 4) Пока еще, Гай Цезарь, Квинт Лигарий не виноват ни в чем. Из
Рима он выехал, не говорю уже-не на войну, но даже тогда, когда ни малейшей
угрозы войны не было; отправившись в качестве легата в Африку
в мирное время, он держал себя в миролюбивейшей провинции так, что для
нее было выгодно сохранять мир. Его отъезд из Рима, несомненно, не может
вызывать у тебя недовольства. Неужели, в таком случае, его пребывание
в провинции? Тем менее; ибо его отъезд не был следствием этого
умысла; его пребывание там было вызвано необходимостью, даже достойной
уважения6. Итак, эти два обстоятельства не дают повода для обвинения:
ни то, что он выехал в качестве легата, хш то, что он по требованию провинции
был поставлен во главе Афряки. (5) Третье обстоятельство-что
он остался в Африке после оряеаддВара-если и является преступлением,
то преступлением в силу необходимости, а не преднамеренным. Да разве он,
если бы только мог каким-либо образом оттуда вырваться, предпочел бы находиться
в Утикс, а не в Риме, быть -мете с Публием Аттием, а не с любимыми
братьями, среди чужих люден, а яе среди родных? После того как
само легатство принесло ему одну линь тоску и тревогу вследствие его чрезвычайной
привязанности к братьям, мог ли он при этих обстоятельствах
быть спокоен, разлученный с ними гражданской войной?
(6) Итак, во враждебном отношении к тебе. Цезарь, ты Квивта Лнгария
пока еще уличить не можешь. Прошу тебя обратить внимание на честность,
с какой я его защищаю; я предаю себя самого. О, необычайное
милосердие, достойное прославления всеобщей хвалой, высказываниями,
сочинениями и памятниками! Марк Цицерон перед твоим лицом защищает
другого человека, говоря, что у этого человека не было тех намерений, какие,
по признанию Цицерона, были у него самого. Твоих сокровенных мыслей он
не боится; того, что может прийти тебе на ум насчет него самого, когда ты
слушаешь его речь о другом человеке, не страшится. ^1П) Суди сам, сколь
мало я страшусь: суди сам, сколь яркий свет твоего великодушия и мудрости
озаряет меня, когда я выступаю перед тобой; я возвышу свой голос,
насколько смогу, дабы это услыхал римский народ. (7) Когда война вспыхнула,
Цезарь, и когда она уже некоторое время велась 7, я без какого-либо
принуждения, сознательно и добровольно выехал к вооруженным силам,
двинутым претив тебя. И перед "чьим лицом я это говорю? Да перед тем,
кто, зная это, все же еще до того, яак увиделся со мной, воэвраткл меня
Речи Цицерона
государству; кто написал мне из Египта 8, чтобы я оставался тем же, кем
был ранее; кто, сам будучи единственным императором во всей державе
римского народа, согласился на то, чтобы я был вторым 9; благодаря кому
я, получив от присутствующего здесь самого Гая Пансы это распоряжение,
сохранял предоставленные мне увитые лавром дикторские связки, доколе
сочту нужным их сохранять; кто решил даровать мне спасение не иначе,
как сохранив за мной знаки моего достоинства. (8) Прошу тебя, Туберон,
обрати внимание на то, как смело я, без колебаний говоря о своем собственном
поведении, буду говорить о поведении Лигария. Впрочем, я сказал это
о себе для того, чтобы Туберон простил мне, когда я скажу то же самое
о нем; ведь я ценю его прославленное рвение как ввиду нашего близкого
родства, так и оттого, что я в восторге от его природных дарований и усердных
занятий, пожалуй, и оттого, что успех моего молодого родственника,
по моему мнению, пойдет в какой-то мере на пользу и мне. (9) Но я хочу
знать одно: кто считает пребывание Лигария а Африке преступлением? Да
тот. кто и сам хотел быть в той же провинции и кто жалуется на то,,что
Лигаряй его туда не допустил; во всяком случае, тот, кто против самого Цезаря
пошел с оружием в руках. Скажи, что делал твой обнаженный меч,
Туберон, в сражении под Фарсалом? Чью грудь стремилось пронзить его
острие? С какими намерениями брался ты за оружие? На что были направлены
твой ум, глаза, руки, твое рвение? Чего ты жаждал, чего желал? Впрочем,
мой натиск слишком силен; юноша, кажется, в смятении. Возвращусь
к -вопросу о себе: я был на той же стороне.
(IV, 10) Скажи, к чему другому стремились мы, Туберон, как нс к тому,
чтобы самим обладать властью, какой ныне обладает Цезарь. Так неужели
же те самые люди, чья безнаказанность служит лучшим доказательством
твоего милосердия, Цезарь, смогут речами своими пробудить в тебе жестокость?
К тому же я вижу, Туберон, что ни ты, ни тем более твой отец, при
его выдающемся уме и образовании 10, в этом деле предусмотрительности
не проявили, ибо в противном случае он, конечно, предпочел бы, чтобы тьт
вел это дело любым способом, но только не этим 1].
Ты изобличаешь человека, признающего свою вину; мало того, ты обвиняешь
человека либо, как заявляю я, менее виновного, чем ты сам, либо, как
утверждаешь ты, виновного в такой же мере, как и ты. (11) Уже это достаточно
странно, но то, что я скажу далее, чудовищно. Твое обвинение может
повлечь за собой не осуждение Квинта Лигария, а его казнь. До тебя ни
один римский гражданин не поступал так; это чуждые нам нравы вероломных
греков или жестоких варваров, которых ненависть обычно побуждает
проливать кровь. Ибо какую иную цель ты ставишь себе? Чтобы Лигарий
не находился в Риме? Чтобы он был лишен родины? Чтобы он жил вдали
от любящих братьев, вдали от присутствующего здесь Тита Брокха, своего
дяди, едали от его сына, своего двоюродного брата, вдали от нас, вдали от
24. В защиту Квинта Аигария
отечества? А разве он теперь в своем отечестве, разве он может быть лишен
всего этого в большей степени, чем ныне? В Италию его не пускают; он в
изгнании. Значит, не отечества, которого он и без того лишен, хочешь ты
его лишить, а жизни. (12) Но добиться подобной кары и таким способом
не удалось никому даже от того диктатора, который карал смертью всех,
кого ненавидел ]2. Распоряжения о казнях он давал сам, без чьего бы то ни
было требования сулил награды за это; но 'прошло несколько лет-и за.
эту жестокость покарал тот самый человек, которого ты теперь хочешь побудить
быть жестоким 13.
(V) "Нет, я вовсе не требую этого",-скажешь ты. Именно так, клянусь"
Геркулесом, я и думаю, Туберон! Ведь я знаю тебя, знаю твоего отца, знаю
вашу семью и род 14; стремления вашего рода и вашей семьи к доблести.
к просвещению, к знаниям, ко многим в притом самым высоким наукам мне
известны. (13) Поэтому я и уверен, что вы не жаждете крови. Но вы поступаете
необдуманно: вы затеяли это дело потому, что вы, как видно, недовольны
тем наказанием, какое Кввнт Лигарий несет и поныне. Существует
ли какое-нибудь другое, более сильное наказание, кроме смерти? Ведь если
он уже в изгнании,-а это действительно так-то чего вам еще? Чтобы он
не был прощен? Но это поистине слишком уже бессердечно. Неужели ты
будешь сражаться за то, чтобы мм, распростертые у ног Цезаря и уверенные
не столько в своей правоте, сколько в его человечности, не добилисьот
него того, о чем мы его молим в слезах? Неужели ты нападешь на нас,
плачущих, и запретишь нам, лежащим у ног Цезаря, его умолять? (14)
Если бы в то время, когда мы в доме у Цезаря обратились к нему с просьбой
(что мы действительно сделали и, надеюсь, сделали не напрасно), ты
неожиданно ворвался и стал кричать: "Гай Цезарь! Остерегись прощать,,
остерегись жалеть братьев, заклинающих тебя о помиловании их брата!"-
разве это не было бы бесчеловечным поступком? Насколько же более жестоко
то, что ты делаешь сейчас: то, о чем мы просили Цезаря у него в доме,
ты подвергаешь нападкам на форуме и стольким несчастным людям запрещаешь
прибегать к его состраданию. (15) Скажу напрямик, что думаю:
если бы ты. Цезарь, при своей столь счастливой судьбе, не отличался такой
великой душевной мягкостью, какую проявляешь ты один, повторяю, ты
' \р. v ^
один,-я знаю, что-говорю'",-тяжелейшее горе принесла бы нам твояпобеда.
В самом деле, как многочисленны были бы среди победителей люди,
которые хотели бы, чтобы ты был жесток, когда такие люди находятся даже
среди побежденных! Как много было бы людей, желающих, чтобы ты непрощал
никого, и готовых не давать тебе быть милосердным, если даже эти
вот, которых ты простил, не хотят, чтобы ты был сострадателен к других!
(16) Если бы мы могли доказать Цезарю, что Лигария 'в Африке вообще
не было, если бы мы хотели посредством заслуживающей уважения и
сострадательной лжи спасти несчастного гражданина, все же человеку не
Речи 1/и.церона
подобало бы, при столь угрожаемом и опасном положении гражданина"
опровергать и разоблачать нашу ложь, а если бы это кому-нибудь и подобало,
то, во всяком случае, не тому, кто находился на той же стороне и
испытал ту же участь. Но все-таки одно дело - не желать, чтобы Цезарь
заблуждался, другое - не желать, чтобы он проявлял сострадание. Тогда
ты сказал бы: "Цезарь! Не вздумай ему верить: он был в Африке, взялся
за оружие против тебя". А теперь что ТЕ"! говоришь? "Не вздумай его
прощать!" Так человек с человеком не говорит. Тот, кто станет говорить
с тобой так, Гай Цезарь, сам откажетс
...Закладка в соц.сетях
