Жанр: История
Скорбящая вдова
...нной ямы: Саша тоже отдыхала, прислонясь к
отвесной глиняной стене, под ногами ведро с веревкой, а в руках короткая саперная лопатка...
- Ты что там делаешь? - облегченно вздохнув, спросил Самохин.
- Достаем метеорит, - отозвался целитель вместо Саши. - Она копает хорошо,
молодец!
- Тебя ищет отец. - Сергей Николаевич сел на край раскопа и свесил ноги. -
Пожалуйста, позвони сейчас же, он волнуется.
Саша молчала, опустив голову. Самохин спрыгнул в тесноватую яму и оказался с ней
лицом к лицу.
- Что с тобой? Почему не звонишь никому? Батарея села? Зарядное не взяла?
- Звонила... Но ты отказался от меня! Все от меня отказались!
- Я в самом деле не мог приехать за тобой, - начал было Самохин и замолчал, потому,
что пришлось бы рассказывать в присутствии Наседкина об энергетическом канале.
- Ты меня обманываешь. Ты относишься ко мне, как к капризной девчонке!
- Теперь я стану относится к тебе совсем по-другому, - пообещал он.
- Не верю!
- Пойдем, погуляем по лесу? - Надо было увести ее подальше от ушей целителя. - Что
мы будем сидеть в этой яме?
- Я никуда не пойду! - с вызовом сказала она. Нрав у нее был решительный и жесткий
- было в кого...
- Помнишь, я рассказывал тебе, что поразило мое воображение? - попробовал
заинтриговать он. - Казнь человека, когда ему льют олово в рот?..
- Ну и что?
- Я досмотрел этот сон до конца.
- А теперь проснулся?
- Да, такое ощущение, будто и в самом деле проснулся...
- С добрым утром!
- Ты, язва, девушку мне не смущай! - Что-то заподозрил целитель. - И не сманивай!
- Тебе это не интересно? Чем заканчивается сон? Характер уже был папин, сразу лезла в
драку.
- Ты приехал рассказывать сны? Но я не гадалка!..
- Погоди, мне нужно с тобой поговорить!
- А я не хочу слушать!
- Ты обиделась на меня? Но отец здесь при чем?
- Мне никто не нужен, - вдруг непривычно глухо выдавила Саша.
- Хорошо, родителям можешь сказать, где ты?
- Эй, язва? Ты чего к ней пристал? - окликнул сверху Наседкин.
- Почему вы мне не верите? Все? - выдохнула она в лицо Самохину с отцовским
гневом. - Я хочу исцелять людей. И буду.
- Метеоритами?
- Метеоритами!
- И Николай Васильевич взял тебя в ученицы?
- Взял! - торжественно сообщил тот. - Ты нам, язва, не мешай, времени нету. Нас
больные ждут.
Переубедить Сашу, тем паче при поддержке самого Наседкина, было невозможно.
- Скажи телефон отца, - попросил Самохин. - Сам ему позвоню.
- Обойдется, - был жесткий ответ. - Не выдавай меня!.. Пожалуйста.
Самохин выбрался из ямы, отряхнулся, и вдруг защемило сердце. Нет, оказывается,
ничего не прошло, а напротив, как-то незаметно, в мыслях, все разрослось и теперь лезло
наружу.
Его подмывало снова вернуться в яму, обнять девушку, сказать какие-нибудь ласковые
слова, но в ушах стоял ее голос: "Мне никто не нужен..."
- Я уезжаю в командировку, - сказал Самохин в темную глубину. - Надолго. Когда
приеду - не знаю...
На дне раскопа уже забрякала о ведро лопата, а копатель метеоритов взялся за веревку.
- Ну и счастливого пути! - пожелал он. - Теперь тебе и соленое можно, и горькое, и
острое. Ешь на здоровье!
7
Привел Артемий Ящеря с жеребенком домой, в Горицы, и вовсе нарушил мир в семье.
Люба носом зашвыркала, заворчала, дескать, тебе забава, а мне кормить, обстирывать да
обшивать чужого парнишку. Если вдруг родители найдутся? Выходит, даром и содержали?
Артемий цыкнул, кулаком по столу рубанул.
- Это мой сын! А не парнишка чужой! Вровень с Никиткой будешь кормить и поить. И
не дай бог, увижу, пальцем тронешь!
Жена замолчала эдак месяца на три. Никитка, должно быть, почуял скрытое желание
матери и давай задирать Ящеря, пакости ему чинить: дохлую мышь в карман засунет и потом
хохочет, сядут за стол - в тарелку плюнет. Ящерь же по первости неловко себя чувствовал,
стеснялся слова лишнего сказать, Артемию не жаловался и веселился, лишь когда с сеголетком
играл. Артемий все замечал, да помалкивал, чтоб само собой все смололось да утряслось, но
слух-то пошел, что он из лесу мальца привел и у себя пригрел, как сына, и в канун Масленицы
из Михайловского уезда приехал мужик - за полторы сотни верст.
- Говорят, ты парнишку в лесу нашел? - спросил хмуро. - С жеребенком?
Артемий врать и изворачиваться не привык, сказал, как люди говорили:
- Нашел. А что тебе?
- У меня летом сынок жеребенка пошел искать и пропали оба. Уж думаю, не ты ли их
пригрел? Покажи ради Христа.
- Как у тебя мальчишку звали?
- Да вроде Яшкой звали. Пяти лет от роду...
- Не твой это сын, - облегченно вздохнул Артемий. - Моего Ящерем зовут.
- Дак это он может себе сам имя такое придумал. Что с него взять, ребенок, баловство...
Ты уж покажи, чтоб сердце успокоилось.
Люба тут как тут, захлопотала, запела:
- Заходите в избу да взгляните! Они как раз за столом сидят. Кормлю его вровень со
своим сыночком, обстирываю и обшиваю. Коли ваш, так забирайте!
При чужом человеке неловко было учить жену, Артемий послал ее скотину на речке
поить, а сам сказал мужику:
- Возьмешь, если парнишка тебя узнает. А не узнает - уж не обессудь.
Вошли в избу, а ребята оба повернулись и глазеют на заезжего.
- Ну, который твой?
- Вроде, этот... - Михайловский мужик указал на Никитку. - А может, и тот...
- Ты что же, сына своего не узнаешь?
- У меня ребятишек-то двенадцать душ. Где всех упомнить?..
Мальчишки сидят, глазами лупают, по Ящерю видно, первый раз видит мужика.
- Ступай-ка с Богом, - сказал Артемий. - Не узнает тебя мой сын.
- Да как ему узнать-то? - уходя, загоревал мужик. - Я же все на заработках. Приду
домой на месячишко и опять. Они все без меня родились, без меня выросли...
Шапку на улице надел, спохватился.
- Ты мне еще жеребенка покажи? Уж его-то я узнаю!
Послать бы его подальше и не пускать в конюшню, но Артемию стало жаль горемычного
мужика.
- Поди да посмотри...
Сунулся мужик в стойло и сразу назад.
- Мой сеголеток! Вот те крест, мой! Я б его из тыщи узнал! Вон и матка его стоит, в
санях...
Тут Артемия будто кто по затылку вдарил: признаешь, что жеребенок его - Ящеря
отнимет! С органами придет и отнимет!
Пошел против нрава своего.
- Обознался ты, брат. Мой это сеголеток.
- Если твой, где кобыла?
- Вон в стойле стоит, гляди.
Видно, мужик знающим лошадником был, осмотрел кобылу, руку к вымени сунул -
молоко на пальцах...
- А ведь в точности будто мой. Как две капли воды...
Забрался в сани, надел тулуп и покатил было прочь, да тут кобылка взъерепенилась,
заржала пронзительно и вдруг сеголеток в стойле отозвался! Первый раз мужик не услыхал,
щелкнул бичом.
- Н-но, пошла!
После второго ее крика и он услышал голос сеголетка, натянул вожжи и встал посередине
улицы. Пораздумывал минуты три, потом скинул тулуп, пешим вернулся, опахнул табачным
духом.
- Отдай жеребенка, - попросил шепотом. - А парнишку оставь. Я слыхал, у вас тут
мор был... Парнишку возьми, у меня их много - кобыла последняя...
- А иди ты к такой-то матери! - Артемий калитку затворил. - И более от нее не
возвращайся!
- Ох, гляди! - уходя, пригрозил мужик. - Богато живешь... Как бы все отдать не
пришлось. И ребятишек тож...
И накликал беду.
В то время переселенцы лишь краем уха слышали про раскулачивание, мол, где-то
страсти творятся, у богатых добро отнимают и самих в ссылку, в гиблые края. Сватьинским
боятся было нечего, богатства не накопили, жили в основном отхожим промыслом, а поэтому
никто не почесался что-нибудь припрятать, прибрать на черный день, утаить от властей. Они
же нагрянули в Великий пост и зачитали список дворов, подлежащих раскулачиванию, а
первым стоял Артемий Сокольников.
Пришли к нему на двор и все припомнили: и избу на шесть окон по переду, и коней с
сеголетком, коров с молодняком и овцами, и то, что работницу держал, а потом жену бил и в
колхоз не пускал. Дали один день сроку, чтоб скотину на колхозный двор свел, дом освободил
и перебрался с семьей в амбар у себя на задах. Мы-де из твоей избы сделаем избу-читальню и
радио поставим.
- Никуда я из дому не пойду, - сказал Артемий. - И скотину не дам.
- Никуда мы не пойдем, - внезапно поддержала его Люба. - Здесь все нами нажито, не
украдено.
- Ладно, - ответили уполномоченные. - Тогда завтра придем. Подумайте хорошенько.
Артемий крестьянским своим чутьем обычно чуял опасность и не совался куда ни попадя
или норовил стороной обойти; тут же изменил ему нюх. В шестом часу утра к Сокольниковым
четыре подводы приехало, милиция с винтовками, сельсовет, уполномоченные с наганьями. Ни
слова не говоря, сначала Артемия схватили, связали и в сани посадили, потом Любу и под
конец приволокли Никитку с Ящерем. Приставили охрану и стали на их глазах избу грабить,
лошадей выводить, скотину - будто в дурном сне!
Народ собрался, из соседних деревень приехали, в том числе и родня - сестры с
мужьями, брат Василисы, Иван Пивоваров, который обиделся, что Артемий так скоро сестру их
забыл да на Любе женился, и теперь стоял в толпе, злорадствовал; ее тетка Настя, добрая
женщина так плакала-заливалась, ну и прочие сватовья и кумовья. Глядят, дивятся, жалеют, но
никто не заступится, слова не скажет - всех страх одолел от показательного раскулачивания.
Когда же повели со двора жеребенка, Ящерь вскрикнул, соскочил с саней и к нему
бросился, повис на шее и не дает. Стыдно стало Артемию перед сыновьями, родней и
односельчанами, не хотел он с властью драться, но куда денешься? Люди-то ждут: дай он
спуску - завтра и их грабить начнут, а они стоять будут, бессловестные, и самое дорогое
отдадут. Порвал он путы, одному милиционеру в ухо, второму по скуле, третьему просто в
харю. Пробил дорогу, подбежал к своему найденному сыну.
- Я с тобой, сынок!
Взял его на руки и сеголетка обнял.
- Не дам! Это память о жене моей, Василисе! Все забирайте - жеребенка оставьте!
Сельсоветский подойти боится, издалека руками замахал.
- Краденый жеребенок! Не записанный в книге! У тебя кобыла уж четыре года, как не
жеребилась! Где взял?
Сказать-то Артемию нечего, а у них все сосчитано!
Тут органы очухались, навалились, вырвали Ящеря, скрутили Артемия, теперь по рукам и
ногам, прикладами тычут, швыркают кровяными носами:
- Срок получишь! На Соловки его!
У Любы же норов взыграл, характером вся в бабку Багаиху. Оставила Никитку, стала
хватать пригоршни снега и в уполномоченных швырять.
- Всех уморю! На всех порчу наведу! Все пойдете в Горицкий бор этим летом!
Страшными язвами покроетесь, кровью харкать будете! А жены ваши и дочери изблядуются с
чужими мужиками! На кого снег попадет, тому и чары мои! Аминь! Аминь! Аминь!
От нее стали шарахаться, руками закрываться - испугались! А главный ихний спрятался
за угол и кричит:
- Взять ее! Обоих на Соловки! Не верьте бабским заклятьям!
Любу тоже связали и рядом посадили. Хотели детей забрать и в приют отправить, но
Артемий успел шепнуть сестре Анне и та под шумок их увела и где-то спрятала. Органы
поискали, поискали, да не до ребятишек было, у толпы-то страх пропал, Иван Пивоваров не над
Артемием уже посмеивается - над властью злорадствует.
- Так вам и надо! А ну как сбудутся ее слова? Ха-ха-ха!.. Она ведь внучка Багаихи!
Бабку Евдоху знали чуть ли не по всей губернии.
Призвали бы и его к порядку, но все милиционеры едва его пупа достают, сверху даст -
мокрое место. Издалека только погрозили:
- Смотри, и до тебя черед дойдет!
Отступились и от детей, и от толпы, быстро в подводы и коней настегивают.
Сначала отвезли Артемия с Любой в уездную каталажку, где таких, как они, сидело
человек сто в ожидании приговора. Лишь спустя месяц им объявили - в ссылку на
пожизненное житье, но не на Соловки, а на гиблую, болотную реку Васюган.
Артемий Любе шепнул, дескать, как повезут, будь готова - знак подам, сбежим, мол, как
детей-то одних оставим? А так уйдем в тайгу к староверам, избу поставим и будем жить.
Условились, где встретиться, если в разные стороны бежать придется, но их не на подводах
повезли и не этапом погнали - баржу прямо к органам причалили, поскольку на самом берегу
стояли, и под винтовками засадили в трюм.
Лед на реке еще не совсем прошел, а баржа деревянная, трещит, когда в шугу попадет, по
швам протекает, а воду вычерпывать не дают, пока не достанет определенного уровня. Артемий
проникся преданностью и отвагой Любы, всячески старался облегчить ей страдания, бывало, на
руках держал, когда подтопляло сильно. Без малого два месяца так плыли, и все хорошо бы, но
ведь до чего норовистая она была баба! Всю дорогу свои мысли в голове плела и, видно,
решила, что уж теперь-то Артемий откроется и скажет, во что посвятила его перед смертью
Багаиха. Сначала будто бы ненароком, исподволь, стала разговоры заводить, мол, неведомо, что
ждет их впереди, может, кто-то один никогда не вернется домой, и надо, чтоб между ними не
было никаких тайн. Научилась в городе говорить хитро! Артемий или взбодрял ее словом, или
отмалчивался, еще не подозревая, к чему жена клонит, но когда она стала расспрашивать
напрямую, вовсе замкнулся.
Что это за доля такая - знахарство, и что она за человек, если от любопытства может
такие страсти принимать?
- Мне твоя бабка наказ дала: тайну могу доверить только верным людям, - строго
сказал он.
- А я что, не верная? - полезла в задир. - Везде за тобой иду! Себя не жалею!
- Не за мной ты идешь, а чтоб выведать, что мне бабка Евдоха перед смертью сказала.
Вот когда за одну только веру пойдешь, тогда и откроюсь перед тобой.
На реке Васюган ссыльных поселили в бараки, но каждому дали по топору, чтоб кто
хочет, рубили себе избы, поскольку скоро ожидается еще одна партия. Артемий топор-то взял и
вроде первый венец заложил для отвода глаз, поскольку тешил надежду в скором времени
сбежать отсюда в родные места, на Сватью, к детям. Тюкал себе на срубе, сам же знающих
людей искал и выспрашивал, как идти, можно ли по рекам или по тайге быстрее.
Ему в один голос вторили, мол, коли бежать вздумал, то надо делать это ранней весной,
когда болота мерзлые и уже наст человека держит, да и так только к осени прибежишь. По
малым рекам далеко не уплывешь, все они вертлявые и волоки многоверстные, а по большим
нельзя: на берегах посты, секреты и засады, которые не ловят - стреляют сразу. Добро, если
потом хоть прикопают. Чаще даже из воды не достают...
Ну, весной, так весной, немного и ждать осталось. Стал Артемий готовиться в побег, нож
себе справил, топор, искал, у кого бы ружьецом разжиться, и тут приснилась ему Василиса, но
не тихая и молчаливая, какой в памяти осталась, а та, прежняя, веселая и пальцем грозит:
- Не бегай, Артюша, без верных людей не выйти тебе из этих болот. Жди, самого к дому
привезут.
- И долго мне здесь оставаться? - спросил Артемий с тоской.
- Ставь избу, - велела она и вроде рукой помахала.
- Да там же дети остались! Наш сынок, Ящерь!
- А ты за Ящеря не беспокойся! Он лучше нас знает, по какой дорожке ходить.
Василиса теперь платком взмахнула и пропала.
Артемий зубы стиснул и принялся взаправду избу рубить. Да уж поздней осенью вызвал
их комендант среди бела дня - так-то лишь отмечались утром и вечером, и передал органам в
руки:
- Вот эти из Гориц, Сокольниковы. Артемий сразу подумал - не случилось ли что с
ребятами, но уполномоченный издалека начал расспрашивать, откуда родом, кто родня, чем
предки кормились; про то, как относишься к советской власти, ни слова, уполномоченный
вроде добродушный попался, участливый. Однако насторожился Артемий и стал Любу ногой
толкать, когда она про бабку Багаиху заикнулась. Да ведь что сделаешь со строптивой бабой,
привыкшей мужу перечить? Вот она и завела песню про ведьм и колдунов в своем роду, про
знахарство, чары и чародейство, про то, как она может порчу наслать и со свету сжить -
напугать хотела.
Уполномоченный выслушал ее, не напугался и вызвал красноармейца с наганом.
- Арестовать!
Когда Любу увели, он сказал, что жена Артемия - скрытый враг советской власти,
поскольку все уполномоченные, милиционеры и сельсоветский, все, кто раскулачивал
Сокольниковых и на кого снег попал - летом в одночасье заболели, покрылись язвами, кровью
захаркали и в страшных муках отправились в Горицкий бор. Дескать, не снегом она бросала -
тайным неведомым ядом, и он, Артемий, должен это подтвердить и показать, где у них в избе
этот яд хранился. Ответит - через год-другой отпустят его, а то ведь ребятишки хоть и у родни
остались, да скудно их содержат, голодные, босые ходят.
- А жены и дочери у них изблядовались? - только и спросил Артемий.
Уполномоченный не ответил, и, видимо, решил, что муж и жена - одна сатана, вызвал
другого красноармейца и велел Артемия тоже арестовать.
С той поры он больше не видел Любу, ее отправили строить Беломорканал, а его туда,
куда давно обещали - на Соловки. И уж не надеялся увидеть жену когда-нибудь, поскольку
сам получил десять лет отсидки и пять ссылки, и часто думал о том, что обе его супруги
исчезли из его жизни почти одинаково - живыми в землю канули: пока гоняли Артемия по
пересыльным тюрьмам, наслушался он россказней про Беломор, дескать, там больше года-двух
человек не выдерживает, канал копают, а мертвых или заболевших в отвал зарывают, по
берегам, чтоб могил не рыть. Мол, только в плотины и дамбы запрещено покойников
сбрасывать - трупы сгниют и вода прорвется. А про Соловки и вовсе страсти плели, остров-де
это в холодном море и оттуда на берег уж не возвращаются, и хоронить там уже негде, земли не
хватает - до отказа телами набита. Придумали так: камень к ногам и на лед вывозят, чтоб
весной сам ко дну пошел. Будто бы кто-то нырял и видел, мертвые там на дне стоят, как лес, и
не гниют, поскольку вода холодная да соленая, только рыбы им носы отъедают.
То ли охрана страху напускала, чтоб люди боялись и новую власть терпели, то ли уж в
самом деле такие страсти творятся, Артемий разбираться не стал и задумал сбежать ранее, чем
на остров отправят. Пригнали их на станцию, хотели сразу в эшелон посадить, да какая-то
заминка вышла, ночевать оставили прямо в поле, под открытым небом. В конвое солдатики
молоденькие, веревку натянули, за ней костры развели, а глубокая осень, темнотища и снегу
еще нет. Люди сбились в кучу, сидят на корточках, чтоб не простыть, если шевеление какое
начинается - стреляют над головами. Артемий выждал, когда конвой под утро устанет,
дремать начнет и костры пригаснут, встал, переступил веревку - три шага и на воле. Ушел
через поле наугад, а там ельники густые, ищи свищи.
Не хотел он никого убивать, ну если только кулаком сознания лишить - а иначе бы уж
давно удрал, если с убийством. И тут надо же было такому случиться: только в ельники ступил,
как наткнулся в темноте на конвойного, который нужду справлял. Солдат неустойчиво сидел и
от легкого толчка в дерьмо свалился, но сразу за ружье, штык Артемию в грудь и затвор
потянул. Заколоть-то не мог, неловко ему, лежачему, да и силенок не хватит проткнуть -
стрельнуть хотел. Артемий вырвал винтовку, рот ему прикрыл, чтоб не заорал, и шепчет,
просит:
- Не кричи, дурак. Живой останешься, ведь молоденький еще...
И подержал-то немного. Отнял руку - молчит, значит, толковый попался, жить хочет.
- Ты полежи пока, тревоги не подымай, - попросил Артемий. - Уйду, хоть закричись.
И тебе ничего не будет. Понял?
Молчание. За плечо тронул, ко рту руку поднес, а солдата уж в Горицкий бор можно
нести.
До рассвета часа три остается, найдут мертвого конвойного - обязательно погоню
устроят, за своего они злые, спуску не дадут. Пришлось винтовку взять, из подсумка патроны
вытряхнуть. Вокруг станции леса все черные, глухие, спрятаться есть где, но ведь и искать
станут в самых дебрях, поэтому Артемий не в тайгу пошел, не в сторону своего родного края, а
чуть ли не в обратную - к Урге, где крутом поля и перелески березовые и где он однажды на
заработках был и места знал.
Пока солнце встало, верст двадцать пробежал, присмотрел стожок у леса, забрался в сухое
сено и проспал целый день. Как только свечерело, пошел перелесками, огибая деревни, без
дорог и троп. Мыслил добраться до самой Урги, где одному богатому татарину рубил
двухэтажный дом. Татары в этих краях жили обособленно, своими деревнями, соберутся -
гыр-гыр-гыр, слова не понять, однако мастеровых людей любят, привечают, расплачиваются
честно, и если спрячут, уж никто не найдет.
Пришел он в Ургу на четвертые сутки, выждал ночи, винтовку в лесу оставил и тихонько
приблизился к знакомому новенькому дому. Вроде тихо во дворе, кони овес жуют, собака
цепью брякает: поди, помнит еще, не залает. Перескочил Артемий высокий заплот, затаился и
глядь - десятка два лошадей у коновязи, с торбами на мордах, и часовой в шинели на телеге
сидит, дремлет. Хотел уж назад, да заметил тусклый огонек в окошке хлева, заглянул. На лавке
баба сидит, качается, и знакомая - вроде родня какая-то богатому татарину. Артемий дверь
тихонько отворил, протиснулся в хлев и окликнул ее. Хорошо у них бабы спокойные, от страху
крика не подымают, не визжат. Глядит испуганно и тупо.
- Да это я, Артемий. Помнишь, дом рубил с артельщиками?
Вспомнила, руку схватила, трясет и плачет.
- Артемий, Артемий...
- Где хозяин-то?
- Нет хозяин... Власть дом отобрал, конь отобрал... Хозяин тюрьма угнал.
- Дай хлеба, есть хочу.
- Нет хлеба, все отнял...
- Тогда топор дай и подпилок, - Артемий показал, - которым пилят...
Баба поняла, принесла топор и напильник.
- Ну, и на том спасибо. Оставайся с Богом, ныне и у нас все отняли. Так что...
Не договорил, вышел во двор с топором в руке и ощутил желание подкрасться к часовому
и рубануть по башке.
Едва сдержался, вспомнив случайно задавленного солдатика...
Той же ночью Артемий отпилил у винтовки ствол и срубил приклад. Получился
ухватистый, ловкий обрез - раньше делали поросят бить. Сунул он его за опояску и
отправился на реку Сватья.
Ящеря с Никиткой взяла младшая сестра Анна, отданная замуж в Рощуп. Муж у нее,
Алексей Спиридонова, был из пришлых: то ли переселенец в прошлом, то ли по доброй воле в
Сибирь приехал откуда-то из России уже при новой власти - о себе рассказывать не любил и
поступил мастером на лесозавод, после чего и высватал сестру. Был он человеком степенным,
имел образование и всю жизнь на государственной службе состоял, в последние годы, перед
коллективизацией, стал лесничим. Всей тайгой заведовал по Сватье, делянки для порубок
отводил, мужиков нанимал в экспедицию для учета лесных запасов или для чистки визир и
никогда их не обижал.
Свои малолетние дети у Анны с Алексеем в двадцать шестом в Горицкий бор ушли,
потому племянников приняли с большой охотой и сразу же начали грамоте учить, хорошим
правилам - как разговаривать, как за столом сидеть, как заботиться друг о друге. Смышленый
Никитка сразу все схватывал, а Ящерь еще сильно печалился, задумчивым был, рассеянным, ни
с того ни с сего спрячется где-нибудь и плачет. Спустя несколько недель, как поселились дети в
Рощупе, он вдруг исчез, а Никитка сказал, будто брат собирался идти за отцом в Горицкий бор.
Анна бегом к мужу, тот верхом на коня, а до бора этого порядочно.
Прискакал Алексей Спиридонович, но где искать, не знает, бор-то огромный, и в обе
стороны от проселка эдак верст на десять, а в глубину так до самой Тарабы. Тут и взрослые-то
часто блуждали, поскольку кругом увал на увале и все одинаково, а бывало и пропадали люди,
так что народ из окрестных деревень сюда редко заглядывал, только по острой необходимости.
Пошел он дорогой и стал звать:
- Ящерь! Ящерь!..
И чует, после каждого крика будто ветер пробегает, деревья колышутся. Громче крикнет,
и сильнее ветер - странное природное явление! Глядит, а к нему со всех ног бежит Ящерь и
руками машет. Подбежал и шепчет:
- Не кричи, дядя Алексей. Бурю поднимешь. Нельзя здесь шуметь.
Алексей-то Спиридонович обрадовался, что так скоро приемыш нашелся, взял его на
руки, посадил на коня, и домой поехали. По дороге спросил мальца, почему это он за отцом в
Горицкий бор побежал. Ящерь же так серьезно отвечает:
- Я здесь в первый раз отца нашел. И во второй раз найду. Он сюда все время будет
приходить, его это место.
- Сегодня-то не нашел?
- Не пришел он сегодня. А должен был. Видно, что-то помешало.
- Почему именно сюда?
- Да тут, в Горицком бору, врата божьи, - говорит эдак просто. - Разве ты не знаешь,
дядя Алексей?
- Какие врата? - изумился и отчего-то устрашился Алексей Спиридонович.
- Божьи, - преспокойно говорит Ящерь. - Можно зайти далеко-далеко. И выйти здесь.
- Поэтому и кричать нельзя?
- Ну да. Бог тишину любит.
- Мы здесь лет десять назад учет делали, так кричали, - будто взрослому сказал
Алексей Спиридонович. - Целый месяц в бору жили, мужики-то ругались. И ничего.
- Не на всякое слово божьи врата отворяются, - сказал Ящерь со знанием дела. - Не на
всякое земля расступается...
- А она что, расступается?
- Бывает... И тогда летят в Тартарары деревья, люди и целые увалы.
- Тартарары это что? Преисподняя?
- Нет, дядя Алексей. Преисподняя на земле, а под землей град божий. Он и называется
Тартарары.
Алексей Спиридонович запомнил этот разговор и стал смотреть на приемыша совсем не
так, как прежде, - с уважением, словно на зрелого человека. Иногда спросит серьезно:
- Может, в Горицкий бор пора? Отца встречать?
- Нет, - твердо ответит Ящерь. - Еще не скоро. Я скажу когда.
И еще заинтересовали Алексея Спиридоновича слова Ящеря про то, что земля
расступается и уходят в Тартарары целые увалы. Когда он делал учет лесных запасов
Горицкого бора, то внимание обратил, что площадь его не совпадает со старой, царской еще,
съемкой. Не хватает полверсты в ширину и почти версты в длину. А вроде не рубили, ни
старых, ни новых пней не видать. Сделал он запрос в главный лесной архив, и приходит оттуда
бумага с еще более старым учетом, который когда-то при Екатерине делали. Екатерина-то
хотела отдать этот бор казачьим заставам в Тарабе, где лесу нет, а куреня ихние ставить надо и
крепости рубить. Так вот и обнаруж
...Закладка в соц.сетях
