Жанр: История
Крамола 1.
...чка, - затараторила. - Возьми, да не сказывай! Ведь из чистого
золота ходики, на-ка вот, попробуй - тяжелущие!
Ленька-Ангел просиял, схватил часы и приложил к уху. Народ во дворе заметно поредел и
поуспокоился. Бабы, глядя на Леньку, тоже понесли ему кто барскую одежду, кто картину,
подсвечник, вазу, другую какую безделицу, а он не брал, стоял и с восторгом в глазах слушал
часы. И, зачарованный, так и ушел со двора.
Между тем рассветный ветер отогнал облака к горизонту и над землей засияло неяркое
солнце, прикрытое дымкой, будто стыдливая кисейная барышня. Под его светом мерзлая кровь
на холодной земле вдруг выступила из глубины льда, расцвела маковой поляной. И люди разом
онемели, замерли. А потом вдруг побежали со двора, прихватывая на ходу то, что было
обронено и втоптано в снег. Через несколько минут усадьба опустела: никто не хотел
оставаться здесь один. Последней семенила к воротам старушонка, что помогала встать барину.
С молитвой на устах и смиренной курочкой под мышкой она перебирала непослушными,
изработанными ноженьками и мела длинным подолом пустую замусоренную дорогу...
Покойный Николай Иванович уже лежал на столе в гостиной, и горела в его изголовье
тоненькая, пугливая свеча, когда на барский двор ворвался Митя Мамухин. Он проспал все,
безнадежно опоздал и теперь бесился от негодования. В первую очередь он ринулся в
конюшню. Из крайнего денника торчала конская голова, однако жеребец донской породы
оказался мертвым - выпученные глаза уже остекленели. Потом Митя обежал коровник,
сунулся в курятник - пусто кругом, будто Мамай прошел. Тогда он влетел в терем, но, увидев
покойника на столе и безутешную родню около, перекрестился и порскнул на улицу. Легкий
ветерок гонял по двору бумагу, шевелил втоптанные в подтаявший снег тряпичные лохмотья; в
поземке скакали и чирикали озабоченные воробьи.
- Лихоимцы! - крикнул Митя Мамухин. - Видано ли дело - на грабеж отважились!
Совесть потеряли! Ну, паскудники, отольются вам слезы, подавитесь еще!..
И тут он увидел белых каменных львов, стоящих рядком у заплота. Распугав воробьев,
Митя устремился к ним, пометавшись, выбрал подходящего и поволок его за задние лапы к
воротам. Плоское основание скульптуры бороздило слякотеющий под солнцем снег, шар под
лапой и могучая голова перевешивали, так что лев норовил опрокинуться. Тогда Митя завалил
его на бок и несколько сажен тащил единым духом. У ворот отпыхтелся, попробовал поднять
гипсового зверя на спину, покорячился, покряхтел и потянул все-таки волоком. Тем более что
за воротами дорога шла под горку...
15. В ГОД 1918...
Дорога к дому казалась бесконечной...
Какое-то время он еще ждал, что вот-вот, за очередным поворотом, темнота раздвинется,
расступится лес - и на горизонте он увидит свой дом или хотя бы его очертания, свет в окне -
как это было всегда, если он возвращался в Березино. Он даже пробовал загадывать и считал
шаги, но ночь становилась глуше, шаги короче и длиннее дорога. Он знал: теперь-то все равно
придет - к утру ли, к полудню, к следующему ли вечеру, и лишь не хватало веры, что они
когда-нибудь наступят. И он стал ждать уже не появления дома, а утра, света, пусть неяркого,
осеннего, но света, при котором можно увидеть поднесенные к лицу руки. Тогда вернется
время...
На проселке в который раз за дорогу от Есаульска послышалось глухое тарахтенье
повозки и неразборчивые, но возбужденные голоса людей. Андрей даже не стал уходить в лес, а
встал за крайнее дерево и там присел на корточки. Под руку попал гриб на длинной ножке;
влажный, скользкий и уже перезревший. Он погладил шляпку - не мухомор ли? - сорвал и
стал есть. Гриб напоминал губку, и не было в нем ни сладости, ни горечи. Разве что сохранился
запах прелой листвы и мокрой лесной земли. Невидимая повозка взрезала колесами глубокую
лужу. Голоса людей были незнакомые, и невозможно было ни угадать, ни представить, кого это
носит по дорогам в слякотную осеннюю ночь. Еще по пути к Есаульску Андрей заметил, что
люди почти перестали ходить и ездить днем, и только с сумерками на трактах и проселках
появлялись призрачные телеги с вооруженными людьми, с каким-то скарбом: кучера драли
коней бичами, ухали гулко и страшновато; а люди говорили нарочито громко, дурно хохотали,
словно отгоняли от себя боязнь ночной дороги. И если случалось двум повозкам разъехаться, то
они проносились мимо в мертвой тишине, и лошади шарахались к обочинам, рискуя
опрокинуть телеги. Он и сам шел только ночами, а днем чаще отлеживался в лесу, а если везло,
то в рыбацких избушках или в заброшенных овинах. И этих овинов почему-то попадалось все
больше и больше, словно хозяева вдруг перестали сеять, жать и сушить хлеб. При свете еще
можно было определить, какая власть в деревнях и селах, но с наступлением ночи, с темнотой,
приходило безвластие. Иногда слышалась перестрелка, светились в полнеба неведомые
пожары, и тут же догуливала третий, хмельной день усталая свадьба, и кто-то причитал как по
покойнику, а кто-то заливался от смеха. И лишь в такой неразберихе можно было пройти и по
сибирским трактам, и даже по селам, когда до тебя никому нет дела и никто не проверит
документов, не станет допытываться, кто такой, откуда и по какому праву шатаешься по земле.
Грохот повозки и голоса людей скоро пропали, оставив ощущение призрачности; уже
через несколько секунд казалось нереальным появление в такую непогодь и людей и лошадей
на дороге. Андрей вышел на проселок и вскоре почувствовал, что тот потянул в гору.
Навстречу бежал ручеек по тележной колее. Вода катилась бесшумно, только опустив в нее
руки, можно было понять, что она течет. Ему чудилось, будто ручей этот чистый и светлый, как
родник, и обязательно горячий. Он старался ступать в воду и в самом деле сквозь разбитые
солдатские ботинки чуял тепло и сожалел, что вот-вот проселок выйдет на горку и ручей
иссякнет. Однако подъем не кончался, а, наоборот, становился все круче, так что скользили и
разъезжались ноги. Через минуту крутизна стала такой, что он еще некоторое время шел
вперед, ступая словно по ступеням, потом упал на четвереньки и больше уже не встал. Он лез
вверх и никак не мог вспомнить, где на дороге от Есаульска до Березина есть такой подъем.
Теперь возникала опасность, что гора станет отвесной и уж тогда ни за что на нее не
взобраться. "Господи, а как же лошади, лошади как вытягивают! - думал он, чувствуя под
руками следы. - А как, должно быть, с этой горы несутся!" Ему показалось, будто он поднялся
уже выше леса, и он, лес, стоит где-то там, внизу, и сама дорога оторвалась от земли и тянется
теперь в небо. Опасливо придерживаясь, он потянулся рукой к обочине и вдруг ощутил ее край.
Дальше была пустота...
И если теперь кто появится на этой дороге, то и свернуть с нее некуда, и не спрятаться. Он
сунулся к другой обочине - и тоже нащупал край ; спустил руку вниз - ничего... Лента
дороги шириной в сажень воспарила над землей и круто уходила вверх. Он еще немного
продвинулся вперед и вдруг потерял опору. Заскользил вниз, по теплому ручью, так что ветер
засвистел в ушах, и наконец, сброшенный с неведомой кручи, очутился в неглубокой
болотистой балке. Грязь и палые листья набились под шинель, в рукава, в ботинки и даже в
карманы.. Он едва поднялся и охлопал бока. И чтобы не выбираться наверх, некоторое время
шел по дну балки, пока не наткнулся на что-то мягкое и теплое. Он отдернулся и замер,
вглядываясь в темноту.
- Кто здесь? - спросил, помедлив.
- Мы, - донеслось в ответ.
- Люди? - Андрей сделал несколько шагов вперед, намереваясь скрыться.
- Анделы! - в темноте послышался смех, и враз отлегло от души.
- Ленька?!
Ленька-Ангел появился откуда-то из-за спины, пахнуло сырой овчиной.
- Никак опять заблудился, барин? - спросил он и задышал в лицо.
- Заблудился, - признался Андрей. - Покажи дорогу!
- А что за показ-то дашь? У тебя и дать нечего.
Андрей ощутил, что рядом еще кто-то есть, и оглянулся. В полной темноте он увидел
белого коня, жующего жесткую болотную траву. Длинная грива покрывала опущенную голову,
шевелилась как живая.
- Нечего дать, - сказал Андрей.
- Вре-ешь! - засмеялся Ленька. - Ты мне наганишко дай. Вон, в кармане, в шинелке
лежит!
- Зачем тебе? - Андрей сунул руку в карман и нащупал рукоятку револьвера. - Ты же
ангел.
- Нынче и ангелу наган положен, - нараспев сказал Ленька. - Все с ружьями нынче.
- Не дам. Самому нужен, - бросил Андрей. - Я тебе потом что-нибудь... Выведи на
дорогу!
- Потом дороже станет тебе, - предупредил Ленька. - Лучше сейчас дай.
- Ничего, домой приду - расплачусь, - пообещал Андрей.
- Ну гляди, барин, - Ленька взял коня за гриву, потянул за собой. - В должниках у
меня ходить плохо. Захочу - уроню, и не соберешь.
Андрей пошел за белым конем. Пузатый, с провисшим хребтом жеребец ковылял
вразвалку, будто хромал на все четыре ноги. Длиннющий хвост волочился по траве. Глядя на
его неуклюжие, старческие ноги, Андрей ощутил короткий и жаркий толчок в груди; на миг
сладкая и забытая печаль охватила его, как если бы неосторожная ночная птица налетела во
тьме и опахнула лицо теплым крылом.
Он шел и, зябко ежась, думал, что конь почему-то рано состарился, хотя годами еще
молод, и что за ним нет должного ухода - даже хвост не подрезали и тетерь он замызгался в
грязи и репьях. А когда-то ведь красивый был жеребчик, в яблоках...
Они вышли из балки на некошеный луг, ночь по-прежнему была непроглядной, разве что
кончился дождь и пространство теперь казалось легким, потеплел и приутих порывистый ветер.
- Вот твой дом, - сказал невидимый в темноте Ленька-Ангел. - Только в горку зайти.
- Где?! - Андрей покрутил головой. - Не вижу!
- Да вон же огонек в окошке!
В ночи мерцал блеклый свет, похожий на огонь лучины. И все бы ничего, но казалось, что
он горит на высокой башне, в поднебесье, так что не дойти и не достать. Андрей ощутил
какой-то детский страх и беспомощность.
- Куда ты ведешь? Куда?! - он схватил Леньку за руки. - Я жить хочу, жить...
- Живи, - разрешил Ленька. - Да про должок помни. Наганишко-то дашь? Иль
ружьецо какое? А так живи. Тебе покуда смерти нет.
И все-таки не верилось, что там, в темном небе, может быть дом, тепло и люди: огонь
трепетал и маялся, словно горел не в окне, а на голом холме, на ветру.
Он вошел в распахнутые настежь и подпертые кольями ворота, нащупал перевернутую
садовую скамейку и сел. Свет в окне сделался тусклее, шел куда-то в глубь помещения и вместе
с тем стал густо-багровым, будто уже не лучина горела, а занимался внутренний пожар.
Рассмотреть дом было невозможно, виделись лишь его очертания: неяркий огонь слепил и
притягивал внимание...
Он вдруг тихо рассмеялся, охваченный радостью и нетерпением. В доме-то и не знают,
что он вернулся! Вернулся и сидит во дворе. И может в любое мгновение взбежать на крыльцо,
открыть дверь - мама, папа, встречайте! Я пришел!
А они сразу спросят: почему пришел один? Где Саша и Оля? И придется отвечать...
каяться...
Андрей вскочил и попятился в глубь двора, хотелось спрятаться или стать маленьким
ребенком, чтобы можно было заплакать, попросить прощения, как бывало, и все бы тогда
вернулось назад - мир, покой и ласка родителей.
Двор, такой родной до последнего уголка, словно очужел за эти годы, и вместе с
чертополохом здесь всюду разросся страх незнакомого места и цеплялся, тянулся вместе с
репейником. А ему все время казалось: стоит лишь шагнуть в свои ворота, как все беды -
кровь, смерть, мучения и боль, - все останется там, за стеной. Родной дом спасет и защитит,
ибо это самая последняя и самая неприступная крепость у человека.
Андрей отыскал глазами светящееся пятно на темной громадине дома, сделал несколько
шагов к крыльцу, однако ноги не слушались. "К Ульяну! - вдруг озарило его. - Забраться к
нему в хомутовку, лечь возле печи на потники, расспросить, что да как, и уснуть, отогревшись
и надышавшись сладкого запаха дегтя. А потом уже, наутро, войти в дом, встать перед
родителями на колени и покаяться..."
Он побежал на задний двор, к конюшням, и неожиданно споткнулся, едва устояв на ногах.
На торцовой дорожке лежала груда разбитой вдребезги мебели - стулья из гостиной, кресла и
диваны. Наверное, вернулся кто-то из дядьев и опять взялся за переустройство дома... Андрей
ощупью обошел весь этот хлам и, обогнув дом, неожиданно понял, что конюшня пуста.
Полсотни породистых кобыл да десяток выездных коней не могли стоять в денниках бесшумно.
Задний хозяйственный двор всегда был наполнен шорохом сена, стуком переступающих с ноги
на ногу лошадей, ржаньем жеребят и шумным конским дыханием. Предчувствуя неладное,
Андрей бросился к черному ходу дома и услышал, как под ногами захрустело битое стекло. И
только сейчас, оказавшись с другой стороны дома, он увидел, что в оконных проемах пусто и
черно и лишь в некоторых рамах поблескивают невыбитые глазки.
Оглушенный, он несколько минут глядел в эти черные провалы, медленно осознавая, что
дом пуст, что жить в нем нельзя, а значит, там нет никого. Не чувствуя ног, он вернулся к
парадному и снова увидел огонь в доме. Теперь он уже не полыхал и не качался, как раньше, а
едва лишь светился в недрах дома. Обе створки разом распахнулись и одна тут же обвисла на
оторванной петле. Пахло нежилым - сырой известью и гнилью. В передней, где всегда по
ночам горела керосиновая лампа, было так темно, что создавалось впечатление полной
слепоты. Андрей выставил руки и пошел к двери гостиной, однако уперся в стену. Под ногами
снова хрустнуло стекло. Тогда он двинулся вдоль стены и услышал откуда-то сверху
настороженный вопрос:
- Кто здесь?
Голос был чужой, Андрей прижался к стене и достал револьвер. Минуту было тихо,
только где-то капала вода. Потом наверху послышались шаги, притворилась дверь, и все
стихло. Андрей отыскал впотьмах лестницу, нащупал перила и шагнул вверх. Ступени
заскрипели визгливо и пронзительно. Он затаился, прислушиваясь, и начал ступать возле самых
перил: так они спускались по этой лестнице с Сашей в детстве, если надо было неслышно
выйти из дома.
Сердце глухо застучало, когда дверь в каминный зал оказалась прямо перед ним - стоило
лишь протянуть руку и взяться за бронзовую ручку. Хотелось ворваться неожиданно, застать
врасплох незнакомца, но желание посмотреть, а вернее, подсмотреть, кто теперь хозяйничает в
его доме, взяло верх. Андрей приоткрыл дверь и в свете дышащего огнем камина увидел
неряшливо одетого, заросшего черной бородой человека. Огромная тень металась по стенам,
хлопья сажи вырывались из красного зева и вместе с дымом неслись кверху, чтобы потом
медленно осесть на грязный пол. Груда тряпья лежала у камина, словно свернувшийся в
калачик замерзающий человек. Подсвеченный пламенем дым шевелился под потолком, и
казалось, там бушует беззвучный верховой пожар. Черные, закопченные ангелы над камином
парили в этом огне на черных распластанных крыльях. Человек подцепил палкой какую-то
одежонку и бросил ее в огонь. На миг свет угас, комната стала зловещей, но в следующий
момент тряпка вспыхнула, выпустив черный клуб дыма, и Андрей заметил на лице человека
торжествующее злорадство. Да, вот таким и должен быть тот, кто разорил его, Андрея, дом.
Человек что-то бормотал и помешивал палкой огонь. Андрей вслушался, передернул
плечами, стряхивая озноб.
- ... Уголья гаснут, знать, в огне душа твоя. Я волхвовала... Мне не открылась суть...
Зрак заслоняет сень луны! И гасит уголья мои и чары, как ныне ты их погасил огнем своим.
Мне мало ведомо... Да то, что ведомо, сжимает персь мою... Сей сон твой страстный в руку...
"Сумасшедший, - подумал Андрей, вглядываясь в страшное лицо человека. - Конечно,
кто еще может быть в разрушенном доме?.."
Человек вновь взворошил огонь, чтобы лучше горело, и отступил.
- Огонь, что ныне жжет тебя и коий ты все тщишься погасить, заронен небом. Ты над
собой не властен, князь. Но путь свой сам себе укажеиш...
Он замолк и прислушался. Медленно обернулся к двери...
Андрей отпрянул. Незнакомец чувствовал его взгляд.
Захотелось немедленно бежать отсюда - к людям, в деревню, где, наверное, теперь
живут родители, только бы не оставаться больше здесь. Он сделал несколько шагов по лестнице
вниз и вздрогнул, услышав гулкий, неприятный голос:
- Зрю я - вельми обильно мук и страстей по земной тропе твоей! А по небесной -
благо!.. Но далее бессильны мои чары. Луна претит, мешает!..
Андрей оглянулся назад: почудилось, будто к нему обращены слова, ему пророчат муки...
Он опустился на ступеньку лестницы, зажмурился. Надо было пройти такую дорогу -
через башкирскую степь и "эшелон смерти", надо было потерять брата и сестру, чтобы
вернуться в разграбленный дом, где хозяйничает сумасшедший! Да еще накликает страсти! Он
помотал головой и открыл глаза.
Должна же быть, наконец, справедливость! Пусть не высшая - примитивная, без которой
немыслимо жить, ибо жизнь тогда превратится в "эшелон смерти"...
Андрей рывком открыл дверь и стал в проеме с револьвером в руке. Поток дыма хлынул
на волю, сквозняком взмело с пола хлопья горелой бумаги. Ослепленный пламенем человек
сделал несколько шагов к двери, но затем отскочил за выступ камина, втиснулся в стену.
- Кто ты? Что тебе нужно?
Он был безоружен, если не считать палки. Андрей поднял револьвер, рука тряслась.
- Это мой дом! Мой дом!
Язык еще плохо слушался, голос срывался, речь была невнятной, и, зная об этом, Андреи
говорил врастяжку, будто подавал команду к сабельной атаке.
- Так бери его! Бери, если твой! - незнакомец швырнул палку в Андрея. - Теперь все
твое!
Палка, описав красную дугу тлеющим концом, ударилась в стену. Человек отвернулся в
угол и вдруг закашлял сухо и трескуче. Взбаламученный сквозняком дым реял теперь по всему
залу, белый пепел порошил глаза, пахло горелым тряпьем. Андрей осмотрелся. То, что было
перед ним, выглядело чужим и никак не походило на его дом, однако в поведении человека,
словно сквозь дымовую завесу, угадывалось что-то знакомое. Андрей спрятал револьвер и
подошел к камину. Надсадный кашель в углу как-то незаметно перешел во всхлипы, и, лишь
прислушавшись, Андрей понял, что человек плачет. И слезы эти будто озарили Андрея; он
содрогнулся всем телом и выдохнул:
- Саша?!
В следующую секунду он шагнул к нему, резко дернул за плечо и заглянул в лицо.
- Саша?!
Брат не плакал, глаза были сухими и блестящими, словно в лихорадке. Он цедил в себя
воздух, так что западали крылья носа.
- Брат! Брат мой!
Саша не узнавал, вжимаясь спиной в угол. Или не верил. Андрей притянул его к себе, но
обнять не смог - Саша дернулся из его рук, вырвался и попятился к огню.
- Это я! Я! - крикнул Андрей. - Смотри! Я это!
Обнявшись, они долго сидели на полу и бесслезно плакали. Андрей разбередил рану на
лице, и свежая кровь капала на Сашину бороду. И чем дольше они сидели так, тесно
прижавшись, тем больше начинали походить друг на друга, словно возвращалось утраченное
еще в детстве их близнецовое братство. Они будто рождались заново, являясь на свет
связанными одной пуповиной, и в этой связке пока не было им дела ни до чего в мире...
- Сейчас, сейчас, - спохватился Александр и стал рвать нательную рубаху. - Я
перевяжу тебя, потерпи...
Шов на рубахе не поддавался, крепкая холстина напоминала кольчугу.
- А Оля?.. Оля с тобой? - Андрей замер в ожидании, и по мере того, как длилась пауза,
холодная волна отчаяния, возникнув возле сердца, окатила голову, поплыли перед глазами
закопченные стены. Он стиснул зубы, сморгнул красноту. А Саша с неожиданным
остервенением вскочил, сгреб кучу тряпья у камина и швырнул в огонь. Пламя охнуло, и в зале
стало темно. Лишь дым, вырываясь из-под свода, светился ало.
- Заложников держали в казарме, - откуда-то из темноты сказал Саша. - Охрана не
подпускала... Я ее видел! Издалека.. Она несла ведро с водой. Я крикнул! Оля не услышала, а
может, не поняла... Тогда я полез через ограду, там стена кирпичная... Охранник ударил
прикладом...
- Что? Что потом?! - закричал Андрей.
- Не знаю! Очнулся на вторые сутки у какого-то старика башкира. Побежал в казарму, а
там пусто... Их куда-то увели, ночью... У большевиков эвакуация началась... Какая там
эвакуация? Бежали!.. Я искал ее и тебя искал... Потом чехи пришли, казаки...
Андрей справился с головокружением, тяжело поднялся на ноги.
- Ее нельзя было спасти?.. Что молчишь?
Саша подцепил палкой грязный ком тряпья, пламя на миг высвободилось и озарило зал.
- Можно было... Если бы ты красных не предал.
Андрею показалось, что он ослышался. Но брошенная Сашей фраза стояла в памяти, как
крест над могилой.
- Я предал? - спросил он, ощущая, как немеет язык.
- Ты! - крикнул брат.
Андрей шагнул к камину, постарался заглянуть брату в лицо, но тот резкими движениями
ворошил огонь и отворачивался от дыма.
- Нет, нет, ты посмотри сюда, - Андрей дернул его за плечо. - Неужто и Оля так
посчитала?
- Не знаю... Мы с ней не говорили. Я молился, чтобы ты остался на той стороне.
- Господи! Только бы она так не посчитала. - Андрей опустился на пол, промокнул
кровоточащую рану на лице рукавом. - Если ее нет в живых... Если она... Только бы не
подумала дурного... А может, она жива?! Может, их увели?! Я до конца... Нет! Она жива! Я не
верю! Ее нужно искать, слышишь?
- Я искал, - холодно бросил Александр. - Я тоже не верил.
Он отшвырнул палку, ударил кулаками по мраморной доске над камином и закашлялся,
сгибаясь пополам. Огонь разгорался медленно, лизал тяжелое, будто спрессованное в камень
тряпье, и в жидком его свете плотный дым над головами тоже казался каменным, так что
создавалось ощущение, будто опускается потолок.
- А полковник Махин показал мне овраг, - продолжал Саша, откашлявшись и
сдерживая клекот в груди. - Там их присыпали...
- Махин? - словно очнувшись, спросил Андрей. - Это же Махин предал! И ты поверил
ему?
- Нет, я никому больше не верю, - успокаивая дыхание, проговорил брат. - Вокруг нас
только ложь и ничего, кроме лжи. Обе стороны лгут сами себе, лгут народу и желают только
власти. Власти любой ценой! И люди, как смола, - горят, горят... Что произошло с нами? -
кого-то спрашивал он. - Нет веры слову, забыта честь... Офицерская честь... Кругом игра,
политика и кровь. Откуда такое в нашем народе? Что случилось с русской душой?..
- Погоди, Саша... Я не предавал, - Андрей ощущал подступающую слабость. - Ты
веришь мне?
- Что? - будто во сне спросил брат. - Да, я понимаю... Большевиков предал Махин.
Он командовал армией. А ты всего лишь полком. Из его армии... Но Оля была заложницей! А
ты сестру не пощадил.
- - Мой полк там остался, под Уфой! - Андрей потянулся руками к брату. - Все
легли, все... Я думал о ней! Я помнил! И столько за это народу положил! Страшно сказать
сколько!
Александр отшатнулся. Пламя наконец набрало силу, и Андрей увидел, что в камине
горит офицерская шинель; и коробится в огне, сворачиваясь в рожок, золотой погон. Сукно
напитывалось дымом, таяло и затем вспыхивало ярко и с треском, хотя сгорало не сразу и
какое-то время пылало, словно фитиль.
- Вина моя, Саша, моя, - завороженный огнем, продолжал Андрей. - Когда на ногах
стоишь - не видать в траве. А пополз на коленях - ступить некуда... Они мне как родные
стали. Перед глазами лица...
Отгоревший погон выкатился из огня и, мгновенно остынув, остался лежать на золе серой
стружкой. Пламя камина почему-то не грело, озноб сотрясал тело, и, чтобы подавить его,
Андрей напрягал мышцы и говорил сквозь зубы:
- Сил нет больше... Меня выходили, чтобы до дому дойти... А где дом, Саша? Я бежал
из "эшелона смерти". Знаешь, эшелон такой на восток идет...
Андрей не ждал ответа или какого-то участия в разговоре. Он торопился сказать
побольше, ибо чувствовал, как знакомый спазм сжимает горло, вновь немеет язык и теряется
дар речи.
- Я будто воскрес, Саша... Мертвым был, помню себя мертвым... И люди кругом - не
люди...
- Прости, Андрей! - Александр поймал руки брата. - Я думал плохо!.. Я думал, ты
погиб, и о тебе мертвом плохо думал. Прости! - Он помолчал, потом заговорил снова: - Меня
мобилизовали, признали годным... В прежнем звании... При штабе у Махина был. Мы с тобой
оба у него наслужились!.. А теперь все кончено, амуницию в огонь, в огонь!.. Я увидел и понял
гражданскую войну. Это такая же война, так же убивают. Только еще вешают. И стреляют в
затылок... А выжить хочется!.. Только героев на гражданской не бывает. Нет героев и быть не
может. В том вся разница. Есть только виновные. На всех вина, кто под ружьем был. А есть и
особо виновные, которым прощения не будет. Никогда... Героев помнят вечно, а виновных
вечно не прощают...
- Значит, и мне не будет прощения, - стуча зубами, проговорил Андрей. Он потянулся к
огню, пар повалил от мокрой одежды, но тепла не было. - Зря ты шинель спалил. Лучше бы
мне отдал, морозит меня.
- Еще не поздно! - горячо заговорил Александр. - Теперь нужно жить во искупление,
понимаешь? Мы такого в своем отечестве натворили!.. Теперь я знаю, как жить дальше. Я все
решил...
- Да что в отечестве? Дома нашего нет! - Андрей уже обнимал огонь, наполовину
забравшись в каминный зев. - Мы с тобой сестру не уберегли! Сами живы, а она... За что?
Почему?.. Зачем ты взял ее с собой? Что теперь скажем родителям? Что скажем?!
- Ты ведь ничего не знаешь! - закричал Александр. - У нас никого нет! Мы двое с
тобой остались, только двое!
Андрей сунулся вперед, будто его толкнули в спину, ожег руки. Брат дернул его за ворот,
приподнял, поставил на ноги.
- Держись, Андрей! Нет больше наших родителей. Нет их! Мы с Олей хотели сразу
сказать тебе, еще тогда, в поезде. И потом в Уфе хотели... Но ты же был болен! И слабый
был! - Саша встряхнул брата. - Должны были сказать тебе! Я только начать не мог! Не знал
как! Прости, тогда мне духу не хватило. Я боялся сказать. Думал, скажу, а ты не пойдешь к
большевикам служить. Откажешься... И тогда бы нас всех...
- Что с ними случилось? - сквозь зубы спросил Андрей. - Ну?!
...Закладка в соц.сетях
