Жанр: История
Крамола 1.
...некоторые уточнения. Почему вы не зачитали приговор пленным?
- Некогда было, - пожал плечами Андрей и сел. - Я всецело признаю свою вину.
Последнюю фразу Прудкин словно не слышал.
- У вас не было времени, потому что пленные могли в любую секунду бежать?
- Нет, - оборвал Андрей. - Они не хотели бежать. Они предчувствовали расстрел.
- То есть как предчувствовали? Им кто-то сказал об этом?
- Не знаю. Они чуяли смерть. Как животные ее чуют. А возможно, оценили ситуацию.
- Хорошо, - согласился Прудкин. - А вы оценили ситуацию?
- Да. Я говорил, что признаю...
Прудкин перебил его, нажимая на голос:
- Тогда ответьте на такой вопрос: смогли бы вы расстрелять дезертира Ковшова, если бы
он не покончил с собой?
- Смог бы...
- Надеюсь, сейчас вы поняли, что нужно было сделать с пленными? - Прудкин впервые
оторвал глаза от бумаг. Снял пенсне.
- Сейчас понял.
- Что?
Андрей приподнял ноги и стал держать их на весу: каменный пол леденил ступни,
деревенели пальцы, обмороженные зимой восемнадцатого.
- Я должен был достать лыжи. Или вести их так...
Прудкин захлопнул папку, спрятал пенсне в нагрудный карман.
- Ничего вы не поняли, - сказал он, толкая дверь. - А жаль.
Андрей лег на нары и натянул одеяло. Постель еще не остыла, соломенный матрац хранил
тепло...
23. В ГОД 1919...
Он чуял погоню спиной. Заслоны оставались через каждые десять верст с жестоким
условием сниматься только по приказу. Кроме того, он дважды, пока не добрались до таежной
деревни, высылал разведки в разные стороны, однако олиферовцев не было. Вестовые падали
от усталости, а он гнал их с новыми приказами. Наконец заслон, оставленный на канале,
передал весть, что пешие бандиты пытаются перейти через лед и что сдержать их можно разве
что час-другой. Андрей приказал отойти, хотя это было уже лишним: донесение шло более
полусуток, поэтому бойцы с двумя пулеметами либо погибли возле канала, либо отошли
самостоятельно. Однако другие заслоны молчали, не было вестей о передвижении банды и на
следующее утро, и Андрей несколько успокоился. Зато мужики, ходившие с ротой на канал,
всполошились, осознав вдруг, что утром красные уйдут, а они останутся с бандой один на один,
если те снова пожалуют в деревню. Андрей посоветовал им выставить в тайге посты и оставил
им три трофейных пулемета, которые мужики сами принесли с канала.
Отсюда же, из деревни он послал вестового Дерябко в полк к комиссару, чтобы тот снялся
и пришел в Заморово. Все-таки если Олиферов увяжется в погоню, его можно будет встретить
как полагается и разбить основные силы.
Но к концу вторых суток Андрей приказал сняться всем заслонам и догонять роту. Банда
дальше своего разрушенного стана идти не рискнула.
Потом уже пошли не спеша, рано останавливались на ночлег, охотились по дороге на
глухарей и тетеревов, однако красноармейцы были печальны, будто возвращались с похорон.
Не слышно было смеха и разговоров, и только на привалах, рассевшись кругами возле костров,
нет-нет да и запевали бойцы свою походную партизанскую песню:
Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны,
Андрей, вначале не обратив на это внимания, неожиданно догадался: жалеют своего
ротного! Горюют по "Стеньке Разину"! И, догадавшись, стал изредка замечать на себе косые,
недобрые взгляды. Ты, говорили глаза, ты сгубил нашего командира, ты его до проруби довел и
головой пихнул. А как им объяснить, что он сам, сам выбрал такую долю? Еще тогда, в
башкирской степи, когда вызвался расстрелять дезертира. Там аукнулось - здесь
откликнулось...
На то война и гражданская, думалось Андрею, что воюют в ней не армии, воюет народ,
расколовшись надвое. Воюет за новую идеологию, за новую веру, и если через сто, двести лет
кто-либо из потомков, обернувшись, поглядит на эти уже как бы евангельские времена, то
многого и многого не увидит. В забвение канут страсти и противоречия. Останется лишь то, что
будет канонизировано и записано в Историю. Любая новая или даже обновленная идеология в
первую очередь заботится о святости и непорочности своего зачатия. Она рядится в белые
одежды, чтобы никто потом не смел ткнуть пальцем. А если кто и отважится ткнуть, то ему
никто не поверит, ибо нельзя белое называть черным.
Но даже и при таком условии кое-что все-таки сохранится в неподвластной забвению
народной памяти. Наверное, появится новая мифология, думалось Андрею далее, сложатся
предания и сказки, где, как и в старых сказках, будет много волшебства, переживаний и
счастливый конец, в котором торжествует добро. Их станут рассказывать устно, передавая из
поколения в поколение, и пока утверждается "Новый завет", сказки эти будут считаться
ересью. Однако со временем ересь, обратившись в миф, сможет спокойно сосуществовать с
канонами вплоть до следующего Обновления.
Все повторяется в этом мире, все возвращается на круги своя...
До Заморова оставалось верст двадцать, когда прибежал запаленный и взмыленный
Дерябко. Он промчался мимо идущих колонной красноармейцев, увидел Андрея и упал перед
ним, раскинув лыжи.
Встревоженные бойцы остановились, обступили вестового, а тот закричал, захлебываясь
морозным воздухом:
- Виноват я, товарищ Березин! Братцы, виноват я!
Ему натерли снегом лицо, привели в чувство. Вестовой, путаясь в словах, поведал:
- Пришел я к комиссару Лобытову, все рассказал. Как дрались, как обоз у Олиферова
взяли, как пушки топили... - Дерябко запнулся. - Ну, короче, про все сказал. А он меня под
арест! Измена, товарищ Березин! Теперь Лобытов в Заморово идет, чтоб нас встретить, чтоб
разоружить и всех под арест! Под трибунал! Я виноват! Я сбежал, чтоб предупредить. Уходить
надо, братцы! Не пойдем же мы супротив своего же полка? Супротив своих же хлопцев?
- Куда ты зовешь уходить? - Андрей встряхнул его и толкнул от себя. Дерябко тяжело
завалился в снег; барахтаясь, старался убедить бойцов:
- В Заморово идти нельзя! Ждут! На дороге засады! Измена! Уйдем в лес, хлопцы? И
будем колошматить беляков. Как раньше бывало!
Красноармейцы молча смотрели на командира, ждали решения.
- Нам уходить некуда, - сказал Андрей. - Уйти - значит объявить себя вне закона!
- Верно! - одобрил Клепачев, исполнявший обязанности ротного. - Неужто не
сговоримся со своими-то? Ежели недоразумение такое - разберемся, ну а ежели... тоже
поглядим. Лобытов - парень крепкий, изменить не мог нашему делу! Не поверю, чтоб
Лобытов в изменники пошел!
- Мне не верите? - закричал Дерябко. - Ну, идите, идите! С пулеметами ждут! Чуть
рыпнемся - положат нас. А славу нашу - себе!
- Отставить разговоры! - приказал Андрей и вытащил Дерябко из снега, поставил на
ноги. Сказал тихо: - Запомни, Дерябко. Славу отобрать нельзя. Твоя слава навек тебе остается.
Умрешь - а она все твоя. - И крикнул красноармейцам: - Домой пойдем! А с комиссаром я
сам поговорю!..
Верст за десять до Заморова Андрей повернул роту и повел в обход села, чтобы выйти к
нему с обратной стороны, где его не ждут. "Ишь чего ты захотел, товарищ комиссар! -
мысленно усмехался Андрей. - Полк в свои руки взять! Ты и раньше причины искал... Да не
выйдет! Мои люди за тобой не пойдут".
И чем ближе оставалось до села, тем сильнее вскипала злость на комиссара. "Мы там в
снегах мерзли, а ты отсиделся в тепле и теперь - на готовенькое хочешь? Да еще и
разоружить? И ведь наверняка комбригу доложил, паскудник!"
Он чувствовал, что это всего-навсего злость говорит в нем, что нельзя верить ей и
причина лежит где-то глубже, но от обиды щемило в скулах и солоновато становилось во рту.
К Заморову подходили поздним вечером. Андрей остановил роту и выслал разведку из
толковых бойцов. И пока разведка обследовала окраины села, красноармейцы сидели на снегу в
напряженном молчании, курили в рукав, вздрагивали от знобящего мокрые спины холода.
Разведчики вернулись через час и доложили, что полк расквартировался в Заморове, а Выселки
свободны и можно хоть сейчас входить. Кроме того, они захватили и привели с собой двух
часовых. Разоруженные красноармейцы стояли, потупя головы.
- Что же так полк-то охраняете? - спросил Андрей. - Спали, что ли?
- Не спали, - тянули часовые. - Да видим - свои идут...
- А приказ какой был? От Лобытова?
- Доложить, если появитесь...
Андрей отозвал часовых в сторону, спросил прямо:
- Лобытов вас против меня настраивал? Говорил, что я изменник?
- Как сказать, - мялись красноармейцы. - Митинговали вчера...
- Говорите прямо!
- Лобытов сказал, что пленных не расстреливают, - признались часовые. - Что мы не
банда какая-нибудь, что мы - Красная Армия. А то нас народ любить не будет.
- Сейчас пойдете с нами до Выселок, - приказал Андрей. - Потом к Лобытову.
Скажете, что я снял вас с постов, что стою на Выселках. Пусть он уберет засады с дороги,
нечего людей в снегу морозить. А сам идет ко мне! С повинной!
На Выселки пришли тихо, расположились в избах, и в первую очередь Андрей выставил
по околице пулеметные заслоны и велел бойцам отдыхать и топить бани. Скоро со всех дворов
потянуло ни с чем не сравнимым вкусным банным дымком. В предчувствии жгучего пара и
березовых веников красноармейцы повеселели, доставали чистое белье, чесались блаженно и
балагурили. Но и тут Андрей услышал короткий печальный разговор:
- "Стенька"-то наш любил... Так и не попарился напоследок.
- Дак теперя, поди, моется. Чистый стал.
Время шло, истопились бани, а Лобытова все не было. И сам не являлся, и вестей не
подавал. Значит, что-то задумал; наверное, ищет выход, раз потерпел первую неудачу с
засадами на дороге. Не так-то просто разоружить ковшовскую роту! И чтобы не дать
осуществиться новым замыслам Лобытова, чтобы ввести его в заблуждение и просто попугать,
Андрей приказал пулеметным заслонам открыть огонь над селом, пощипать печные трубы.
Минут десять шесть пулеметов кромсали темное небо над крышами Заморова, после чего
Андрей послал вестового Дерябко в село.
- Комиссара Лобытова ко мне, - приказал он и пошел в баню. - Пока не напарюсь,
пусть ждет, - бросил на ходу.
Баню истопили жаркую; волосы на голове трещали так же, как и камни в каменке, когда
на них плескали воду.
Андрей окатил полок, выждал, когда он подсохнет, и лишь тогда опрокинул первый ковш
на каменку. Как взрывной волной, ударило в лицо, вышибло дверь. Андрей прикрыл ее;
нашарив засов, загнал в гнездо. Лампа слегка притухла, зачадила, а он забрался на полок и стал
греться. Никто не знал, сколько и как он мерз в походе. И теперь, втягивая в себя растраченное
тепло, он вдыхал обжигающий легкие жар и долго не мог вспотеть. И когда наконец на плечах
созрели первые мутные капли, он растянулся на полке и закрыл глаза. Он чувствовал, как пот
щекочет бока и грудь, как, накопившись в ложбине позвоночника и нагревшись, горячит кожу,
но это был еще грязный пот, соленый и липковатый. Потом он слез на пол, напился из ковша
горячей воды и снова плеснул на камни. Вместе с чистым потом он начал ощущать прилив
свежести и банный жар. Можно было браться за веник...
И, взявшись за него, он забыл о бунтующем Лобытове и обо всем на свете. Он выбивал,
выстегивал из себя многодневный холод, и ему казалось, что вместе с холодом уходят все
горечи и печали, накопившиеся за много дней. Чтобы облегчить душу, надо истязать тело, и
когда оно просит пощады - душа ликует.
Измочалив веник до голых прутьев, он отбросил его в угол, сгреб с груди налипшие
листья и, качаясь, пошел к двери. Впереди было еще два захода, а пока от пара ощущалась
лишь усталость, и следовало перевести дух. Он отодвинул засов и вывалился в предбанник...
И сразу чьи-то ледяные руки схватили его, бросили на осклизлый земляной пол и
завернули локти назад.
- Ты уж извиняй, товарищ Березин, - сказал взводный Клепачев. - Мы тебя сдадим.
Нам всем разоружаться совсем ни к чему. И под трибунал идти неохота.
Двое здоровенных красноармейцев удерживали его, прижимая к полу, третий, похоже,
готовил веревку. Андрей напряг мышцы, рванулся и, скинув с себя бойцов, ринулся в дверь.
- Держите его, мать вашу! - заорал Клепачев.
Красноармейцы выскочили на улицу. Андрей неторопливо встряхнул руками, набрал
побольше воздуху в легкие и нырнул с головой в пухлый белый снег...
24. В ГОД 1920...
Он слышал, как отворилась дверь; затем раздался негромкий щелчок и все стихло. Андрей
облегченно вздохнул: отстали. Видно, по ошибке надзиратель открыл не ту дверь. Так и не
проснувшись до конца, он вновь погрузился в глубокий сон...
- Товарищ Березин? - тотчас же кто-то потянул с него одеяло. - Вставайте, пора.
Он оторвал голову от подушки и приподнялся на локтях.
Все сразу стало ясно, как божий день.
Он ждал какую-то иную казнь, более почетную, что ли... Пусть без барабанного боя, без
зрителей, но хоть бы вывели и поставили к стене. Его же пристрелили на тюремной кровати,
прибили как собаку. Впрочем, нет, возможно, поступили даже благородно, застрелив сонного.
Теперь можно считать, что умер он хорошо, в собственной постели, поскольку тюремная
постель за последние месяцы стала его собственной.
Он думал так, потому что перед ним стоял... Ши-ловский, похороненный Андреем на
Урале.
- Доброе утро, - сказал Шиловский, приспосабливая пенсне на носу. - Дайте-ка на вас
взглянуть, дорогой вы мой могильщик!
Он был все такой же, каким Андрей положил его в придорожную яму: сухое желтоватое
лицо, большие, чуть навыкате глаза; и френч, кажется, тот же...
- Да-а, - протянул он со значением. - Укатали сивку крутые горки... Но ничего, вы
молодой и у нас здесь быстро поправитесь.
"Значит, я все-таки попал в ад, - подумал Андрей. - Иначе бы пришел отец или дед...
Значит, Шиловского прислали водить меня по кругам ада..."
Он прикрыл глаза и снова опустил голову на подушку. И вдруг его озарило: да это же сон!
Он глубоко вздохнул, переждал, когда схлынет колковатый озноб. Надо же, приснился... К
чему бы это? Наверное, к дождю, ведь говорят, что покойники снятся к ненастью...
- Андрей Николаевич, да проснитесь же наконец! Четыре месяца в тюрьмах - вполне
достаточно, чтобы выспаться!..
Голос принадлежал Шиловскому - можно было не сомневаться. Он звучал точно так же,
как и на митингах, в боях, в "эшелоне смерти"... И тут Березин со всей четкостью вдруг
осознал, что это не потусторонний мир и не сон, а самая что ни на есть реальная явь. Он открыл
глаза: Шиловский стоял, чуть склонившись к нему, и вертел в пальцах пенсне...
25. В ГОД 1918...
Долгих девять суток отряд самообороны, который Андрею не без труда удалось создать в
городе, защищал Есаульск от банд, во множестве появившихся в Сибири после того, как в
семнадцатом перед уголовниками открылись двери тюрем и централов.
Колчаковская власть уже утвердилась по всем населенным районам вдоль железной
дороги, везде стояли войска, и банды вынуждены были отходить все дальше и дальше,
приживаясь возле маленьких купеческих городков, таких, как Есаульск. Вожаки понимали, что
скоро и тут "лавочки прикроются", поэтому использовали вольготное безвластие перед
неизбежным "осадным" положением. И Андрей знал, что банды, готовые перегрызть друг
дружке горло, могут объединиться перед общим врагом, и тогда его отряд в полсотни плохо
вооруженных людей не устоял бы. Пока банды устраивали налеты поодиночке, спасал точный
расчет: когда и откуда можно ждать врага. Если не удавалось встретить налетчиков на
подступах к Есаульску, то их пускали в город, а потом перекрывали улицы. Жителям было
наказано при начале стрельбы ложиться на пол и не двигаться. После двух таких рейдов
бандиты уже больше не насмеливались прорываться в город, а бродили вокруг, искали
удобного места и случая, чтобы "прижать" самооборонщиков. Однако несколько удачных засад
отбили и эту охоту. На девятые сутки за всю ночь ни в Есаульске, ни в окрестностях не
прозвучало ни единого выстрела.
В городе вновь открылись магазины и лавки, на главных улицах починили фонари и стали
зажигать их с началом сумерек. Кроме того, выпал и уже не сходил снег, и теперь даже
одинокую фигуру было видно за полверсты. Но все это приносило мало радости. Андрей ждал
- и слухи такие уже были, - что банды объединятся под предводительством Соломатина,
родом из местных и еще до революции промышлявшего лихим делом. Правда, тогда он, как и
полагается хищнику, возле дома не грабил, а ходил в тайгу, в районы золотых приисков.
А победы самооборонщиков вдохновляли население, и люди все чаще приходили
записываться в отряд. В основном шли гимназисты-старшеклассники и старые солдаты.
Создавалось ощущение легкости такой войны: за девять дней лишь двоих "царапнуло" пулями,
и они потом ходили героями. Зато за кладбищенской оградой почти каждое утро копали одну
большую могилу и свозили туда убитых бандитов.
На десятые сутки безвестный мужик из соседней деревни привез Андрею ультиматум от
Соломатина. Тот предлагал ему разоружить свой отряд, распустить его по домам, чтоб не было
кровопролития, оружие сложить на тракте возле города, а самому Андрею сдаться в руки
Соломатина. Иначе, грозил бандит, "партизанский отряд пострадавших от царского
самодержавия" в количестве пятисот человек ворвется в Есаульск и полностью уничтожит всех
буржуев, у кого в доме больше пяти окон. Дальше шли подробности, как он будет жечь и
вешать. Количество своих людей Соломатин преувеличил по крайней мере в три раза, но и с
теми силами, что были у него, он мог запросто прорваться в город. Однако главное, что
насторожило Андрея, было не в этом. Таких ультиматумов в Есаульске оказалось много. Ночью
они были расклеены по заплотам и столбам с единственной целью - запугать горожан.
Андрею оставался один путь - принять условия банды, но он знал, что свои гарантии
Соломатин никогда не выполнит и при любых обстоятельствах напоследок разорит Есаульск.
Березин уже не чаял, когда же наконец установится власть Сибирского правительства и в
городе появятся хоть какие-нибудь войска. Но колчаковская администрация не особенно-то
спешила в глубинку, чувствуя неуверенность, еще боялась далеко отрываться от железной
дороги.
После ультиматума караулы из гимназистов не снимались даже днем. Весь отряд
находился в "штабе" - в доме вырезанной бандитами семьи скорняка. Наготове стояли
запряженные сани, неразнузданные кони жевали сено: Соломатин мог появиться близ города с
любой стороны, а то и сразу с нескольких. Полагали, что банда пойдет все-таки ночью; и ночи
этой ждали, как страшного суда. Жители еще засветло позакрывались в домах, и над городом
нависла тишина.
В тот же день в "штаб" пришел купец Белояров. Родом он был из Березина - один из тех,
кому удалось выбиться в люди и кто начал свое дело. Белояров поклонился Андрею в пояс,
однако сказал сдержанно, с достоинством:
- Купечество меня послало. К тебе, Андрей Николаевич, обращаемся: ты уж не пусти
Соломатина, не дай нас загубить. Мои родители с твоими родителями всегда в дружбе жили, а
отца твоего, покойного Николая Ивановича, я уважал и любил.
Они и в самом деле дружили: возможно, Белояров любил отца, но последнее заявление
покоробило Андрея.
- Что ж так любил, если сам жив, а отца моего нет?
Белояров, кряжистый, краснощекий мужчина, опустил голову. Взлохмаченная его борода
покрыла широкую грудь.
- Так уж вышло, Андрей Николаевич. Всех тем часом грабили, и заступиться некому
было. Слава ему небесная... А мы между собой так и сговорились: ежели ты Соломатина в
город не пустишь, каждому твоему человеку по десяти рублей золотом единовременно и по
пяти - как власть установится.
- Откуда же у вас золото, если город бандиты грабили? - не сдержался Андрей.
- Дак сберегли. Умные люди надоумили еще до переворота денежки наличными взять да
держать, - поделился секретом Белояров. - А ежели кого, не дай бог, убьет, то семье дадим
по сто рублей. Ранит - дак по пятидесяти... Ну, а уж тебе, Андрей Николаевич, договорено
пятьсот. Задаток велено нынче же дать, двести рублей.
Андрей усмехнулся, покрутил головой:
- Вы что же, нанимаете меня? Вроде в работники берете?
- Не обижайся, Андрей Николаевич, - потупившись, сказал купец. - У меня сомнение
было, когда к тебе писали... Думаю, если ты в батюшку родимого, дак не возьмешь. И дед бы
твой, Иван Алексеевич, не взял. Да мы беду-то твою знаем, порушили ваше имение. Власть
установится - пригодятся денежки. Дом подымать, хозяйство. Не брезгуй, возьми уж, от
чистого сердца даем на такое дело, - он положил на стол кожаный мешочек.
- Все-таки нанимаете меня?
- Раз так желаешь - нанимаем, - согласился купец. - Ты же наше добро бережешь.
Соломатин?то из-за нас в город рвется, чует, сволочь, поживу. Голытьба ему что? Он голытьбу
не грабит.
- Так, значит, я вас обороняю? - спросил Андрей.
- Кого же еще? Знамо, нас. Потому и заплатить хотим. Поглядели - дело идет у тебя. А
ежели ты деньги получишь, еще постараешься.
- А знаешь ли ты, что я не военный человек? - возмутился Андрей. - Я учитель
гимназии. Но мне не дают! Не дают заниматься своим делом! Я хочу учить детей, а не воевать!
И денег мне за войну не надо! Не хочу я такого заработка! Ты меня лучше учителем найми!
Гувернером! Я твоих детей учить буду и сам жалованья попрошу! Сам! - Он схватил кошель и
бросил Белоярову. - Такие деньги мне не нужны! И убирайся отсюда!
Белояров побагровел, взбугрилась шея, набрякли на руках синие вены.
- Вон ты как!.. Ладно, Андрей Николаевич, значит, побрезговал нашими деньгами?
Ладно... Только учителем бы я тебя не нанял! Чтоб ты моих ребятишек учил? Да ни в жизнь!
На себя-то глянь. Тебе ведь человека убить - раз плюнуть! В зеркало поглядись! Злодей
злодеем, не зря рожу-то завязал!
Андрей выхватил револьвер, наставил его на Белоярова:
- Раз плюнуть, говоришь? На, смотри!
- Белояров не напугался, махнул рукой, однако попятился.
- Вот, поглядите на него. Ребятишек учить собрался, учитель...
Когда за купцом закрылась дверь, Андрей несколько минут лежал на кровати, закусив
уголок подушки. Первой мыслью было бросить все и уйти из города, хотя бы к себе в Березино,
в пустой разоренный дом, и сидеть там, ни во что не вмешиваясь.
"Я ведь никого не люблю! - подумал он, и мысль эта пронеслась в мозгу, как
озарение. - Вот почему так все складывается: я никого не люблю!.."
Он огляделся, словно кто-то мог подслушать его мысли. Конечно! Нет любви! Есть
сожаление, жалость, желание помочь людям, есть презрение к страху, есть, наконец, ненависть,
как была только что к купцу Белоярову. Все есть, кроме любви. Почему не болит сердце,
почему не бунтует душа за сестру? Сознание вины есть, но сознание того, что Олю
расстреляли, уже стало привычным, и привычной становится вина. А отец?! А судьба матери?!
Да ведь от любви к ним он должен был все Березино на голову поставить! С каждого спросить!
"Но это же опять не от любви, - подумал он, - а все от той же мести, от ненависти...
Что же такое любовь? Наверное, и меня не любят..."
Утром Андрей выслал разведку на паре рысаков из бывшей отцовской конюшни.
Разведчики объехали все близлежащие деревни и, вернувшись к обеду, сообщили, что
объединенную банду Соломатина видели в лесу, недалеко от Красноярского тракта, верстах в
десяти от города. И, судя по следам, она не выходила на тракт, а скрывается где-то в избушках
на кедровых промыслах. Установленный Соломатиным срок нападения на город прошел этой
ночью, значит, бандиты что-то выгадывали либо хитрили, усыпляя бдительность. Все-таки
Соломатин не был военным человеком, умел действовать лишь воровскими налетами и
опасался открытого, фронтального боя. Да и "архаровцы" его никогда бы не пошли на отрытые
у дорог окопы; каждый из них хотел не просто быть живым, а еще и состоятельным. В первые
дни защиты города, после двух-трех залпов самооборонщиков из засад, банды попросту
разбегались без единого выстрела либо палили кто куда.
Вдохновленные спокойной ночью, самооборонщики не расходились по домам. В "штабе"
спали, варили пищу, чистили оружие, и скоро Андрей уловил в доме скорняка уже
полузабытый казарменный дух. У ворот почти весь день колготились люди, и порой можно
было услышать веселый смех. Только есаульские купцы отчего-то примолкли, нигде не
показывались и не посылали приказчиков с продуктами, как было раньше.
С вечера Андрей перекрыл Красноярский тракт и выслал вперед караульных.
Самооборонщики засели в окопы, завернувшись в тулупы и собачьи дохи, тихонько
балагурили, ели вареные яйца, соленые огурцы, хлебали из бутылок согретое на груди молоко.
Все это навевало Андрею странные, тоскливо-щемящие мысли. Казалось, в мире произошло
какое-то непоправимое недоразумение, и теперь вся жизнь, внешне оставаясь неизменной,
сдвинулась внутренне со своего места и качается, как хромоногий стол, за которым сидят люди.
И посуда, что стоит на этом столе, тоже качается, а все, что в ней, - плещется от малейшего
движения, проливается на скатерть, на одежду; сладкое смешивается с горьким, суп с киселем,
смех со слезами. Да разве думал Андрей, надевая офицерские погоны, что придется ему
командовать таким войском у порога родного дома? Война не походила на войну, солдаты - на
солдат, командиры - на командиров. Но ведь в этом что-то было! Где-то здесь пряталась
истина, причем глубокая и многоликая. И ее невозможно было рассмотреть сразу, объять
единым взором, как невозможно увидеть, что скрыто внутри деревянной матрешки, не
разъединив каждую. Каждую!
Думалось в этот тихий, одиннадцатый по счету вечер обороны города очень хорошо,
мысли текли свободно, может, оттого, что тишина в тот час была спокойная и, по всем
признакам, ничем не грозила.
Но в половине девятого на тракте появилась одинокая мальчишеская фигурка в
гимназической шинели (гимназисты, подражая Андрею, щеголяли в шинелях и фуражках).
Караульный летел, не касаясь земли. Самооборонщики позатыкали бутылки, попрятали за
пазухи и, вытянув шеи, глядели через бруствер. Кто-то уже выставлял винтовку с примкнутым
штыком.
- Идут! - выдохнул караульный. - В деревне остановились. Лошадей поят.
- Тулупы снять! - приказал Андрей. - Пр
...Закладка в соц.сетях
