Жанр: История
Крамола 1.
...аться. Она не плакала на похоронах и,
придерживаемая за руки Сашей и Олей, стояла с видом, будто усиленно что-то вспоминала:
часто морщила лоб и удивленно прикрывала ладонью открытый рот, при этом вырывался тихий
возглас: "Ой!".
Когда шли с кладбища, она вдруг отобрала руки у детей и заслонилась, сжавшись, как
зайчонок.
- Ой! Они же и меня убьют!
- Кто, мама, кто? - плакала Оля.
- А люди... - и она показывала дрожащим пальцем на скорбно бредущих родичей.
- Я вот имя! - орал беззубым ртом одряхлевший Прошка Грех. - Не бойся, дочка!
Покуда я жив - мизинцем не тронут!
А она уже забыла об этом и вновь, вырывая руки, жалобно просила:
- Пустите, пустите, у меня ж там ребеночек не кормлен!
Дома ее поили настойкой валерьяны и пытались уложить в постель; владыка молился,
кропил святой водой; Оля просила - поплачь, ну хоть чуть-чуть, и все пройдет! Плакала сама,
обнимая, целовала в глаза, однако Любушка, ласкаясь к ней, шептала, словно подружке,
жаловалась:
- Они все равно убьют меня. Убьют, а дети мои сиротами останутся. Спрячьте меня,
спрячьте! И ребятишечек моих! Они же совсем маленькие...
После девятого дня владыка Даниил, бывший на похоронах и поминках старшим из всего
рода, посоветовавшись с Олей и Сашей, решил отвезти ее в женский монастырь. Он бодрился и
заверял, что там, среди святых сестер, женщин дошлых в житейских и духовных делах, она
скоро поправится, что такую хворь можно вылечить не лекарствами, а покоем и тихими
беседами. Однако за ними увязался и Прошка Грех.
- Я, покуда жив, дочку не оставлю, - заявил он. - При ней жить буду. Не то вы быстро
с нею управитесь!
Пришлось брать и его...
Пожив в монастыре до зеленой травы, Любушка и впрямь поправилась. Она перестала
твердить о каких-то младенцах, оставленных без призрения, узнала наконец-таки Олю и Сашу,
но при этом стала тихой и печальной, будто свет солнышка в бабье лето. Дети стали звать ее
домой; она же ласкалась к ним и говорила:
- Нет уж, не поеду. Мне здесь так хорошо!.. А вы уже выросли, на ноги встали. Оленьке
замуж пора... Вот где же Андрейка наш? С ним-то что?
- Маменька, он вернется! Мы все соберемся и будем жить! - уговаривал Саша. -
Поедем домой, поедем!
- Нечего сманивать, - противился Прошка Грех. - Дом теперя порушен, а здесь эвон
стены какие крепкие, не вашим чета!
- У меня и деточки тут лежат, - неожиданно зашептала она Оле. - Куда же я от них, на
кого оставлю?
- Мама, что ты говоришь! - закричала Оля.
- Что? Разве я не так что сказала?
Они вернулись в Березино одни, а Любушка приняла постриг и новое иноческое имя -
Мелитина...
Братья собрались в тот же час, впрочем, что было собираться? Взяли котомки, прикрыли
дверь дома и присели перед дорогой на ступени крыльца.
- Ты Альбинку не видал? - на ходу спросил Андрей. - Где она теперь?
- Неужели ты помнишь? - отозвался брат.
- Помню... Замуж не вышла?
- Не слышал... - с одышкой ответил Саша. - Она приходила... Когда я вернулся...
Бросилась ко мне... Обозналась... И убежала...
Он крепился, старался незаметно стирать мелкий пот с лица, отставал, чтобы не так было
слышно его шумное дыхание; щадя брата, Андрей убавлял шаг, но скоро вновь разгонялся,
одолеваемый напором разных мыслей. Иногда же он останавливался среди дороги, словно
вспоминая что-то, слабел на глазах, тяжело мотал головой. Саша, пользуясь случаем, валился
на мокрую землю и переводил дух...
На первый взгляд показалось, будто дядя нисколько не изменился за эти годы: тот же
зоркий взгляд и чуть напускная, от сознания своего сана, строгость. Но едва владыка заговорил,
как Андрей поразился его переменам. Внешне он оставался прежним, да только будто все
пригасло в нем, притухло, как притушивают, убавляя фитиль, лампу на ночь. И в новом своем
состоянии он больше нравился Андрею, стал теплее, мягче, и его владыческий голос походил
на отеческий.
Он, словно слепой, трогал руками повязку на лице Андрея, умилялся и негодовал
одновременно:
- В ранах да в коростах ваша молодость идет. Вот какие испытания выпали вам. Избраны
вы для мук сих, уж терпите. Отпущено вам в страдании радость искать. От безверия нашего -
мучения, от безверия - смута и в жизни, и в душах. Коль была б вера крепкой, разве
пошатнулась бы Россия? Разве возмутился бы народ ея? Бывали смуты да бунты, но видано ли
дело, чтоб кровь рекою текла? Все потому, что раньше вера оставалась, противу бога не
восставали, с именем божьим на устах шли, жалели кровь христианскую. А ныне кто ее
пожалеет? Кто заступится за православных?
Уставший насмерть за дорогу и успокоенный ласковым тоном дядиной проповеди,
Андрей сидел в полудреме, кивая ему и заведенно повторяя:
- Не знаю, не знаю...
- А знать должно, - вздохнул владыка. - Что муки пали на вас - наш грех, мы эдакое
безверие пустили в Россию, да еще потакали ему. А на вас господом возложено спасти народ от
безбожия, повести к свету. Иначе кто же поведет? Кто помирит его при эдаком расколе?..
Утром Никодим запряг бричку, сунул в передок винтовку, и они поехали в монастырь.
Любушка, мать Мелитина, встретила их у часовенки, поставленной возле монастырской
стены. Она не дрогнула, не кинулась сыновьям навстречу, а лишь стиснула четки в
пожелтевших пальцах и слегка окаменела лицом. Она сразу узнала Андрея, хоть и был тот в
чужой одежде, с перевязанным лицом. Угадала сына и встала, поджидая с иноческим
спокойствием. Черная ряса состарила ее, низко повязанный плат оттенил белое, холодноватое
лицо, и лишь на мгновение Андрей ощутил жар ее губ, когда она поцеловала его,
прикоснувшись к повязке.
- Вот, сынок, - сказала она без привычной певучести. - Смотри, где я теперь живу.
Она почти не замечала Сашу - он был здесь недавно и теперь, смиренный, стоял около,
даже не приложившись к ее руке. Откуда-то вывернулся Прошка Грех с тяжелым колуном в
руках, побежал, закричал беззубым ртом:
- Внучки мои, внучки!..
И стал обниматься, жался то к Андрею, то к Саше и походил на ребенка. От него пахло
хлебом и осиновым деревом.
- Ступай, потом, - отстранила его мать Мелитина. - Поди, не на один день
пожаловали.
- А я дрова колю! - улыбаясь, признался Прошка. - Зима скоро...
Игуменья - молодая женщина со следами ожогов на лице - приложилась к руке
владыки, тихо и бесстрастно выслушала благословение и повела их в гостиничные палаты.
Владыка отправился в храм, а братья сели подле матери и сидели так, озираясь по сторонам.
- Слава богу, близнята мои нашлись... Да как же вы сестру свою потеряли? - она
посмотрела долгим взглядом на одного, на другого и потупилась. - Ладно, дети, не буду... Не
с вас спрос за нее, не ваш грех. Мой.
- Мама, - окликнул Андрей, но замолчал.
- Мой, - повторила мать Мелитина. - Я и отвечу... А вы будто поссорились? Что друг
другу в глаза не глядите?
- Нет, маменька, - заторопился Саша. - Мир между нами. Мы же близнецы, что нам
делить?
- Не то что поссорились, - замялся Андрей. - Разошлись во взглядах.
Она взяла их за руки, соединила, сжала крепко своими холодноватыми ладонями.
- Не позволяю, - сказала властно. - Разойдетесь - никого не приму. Обоих прогоню и
разбираться не стану, кто прав, кто виноват...
- Мы, верно, разойдемся, матушка, - вздохнул Саша, помолчав. - Хочу попросить
дядю.. Благослови на постриг! Я все решил. Я болен и не хочу заводить семью. Мое место в
монастыре, и путь у нас с тобой один.
Глаза матери сверкнули и тут же заволоклись печальным раздумьем.
- Почему же ты разойдешься с братом? - тихо спросила она.
- У Андрея свой путь...
- Каждому свой путь, но только в одну сторону. И ступайте рядом. - Она посмотрела на
Андрея. - Болит?.. Лица твоего не вижу. А чудится мне - гордыня тебя мучает.
- Признайся, Андрей! - Саша сжал его руку. - Месть тебя одолевает! Признайся! Кому
ты еще скажешь?
- Не месть это, маменька, - помедлив, произнес Андрей и глянул на брата. - Я хочу
возмездия...
- Он сам не свой, матушка! - воскликнул Саша. - Он такое пережил!
- Тебе бы отдохнуть, Андрей, - ласково сказала мать. - Остудить голову.
- Я знаю... Но я чувствую...
Она выпустила их руки, встряхнула четки, стала перебирать неумелыми пальцами, и
Андрей вспомнил, как мама играла на фортепьяно. Кажется, тоже неумело и пугливо, однако от
этого музыка становилась легче и летучей. Андрей и Саша как-то одновременно разняли свои
руки. Оба смотрели на мать.
- Если так, - наконец отозвалась Мелитина, повернувшись к Андрею, - если
чувствуешь - ступай, благословляю.
Саша вздохнул, глянул на брата исподлобья и опустил голову.
- Я ведь вам не советчица, - призналась Любушка. - Мне бы уберечь только вас.
- Что же мне, маменька? - спросил Саша..
- Тебе?.. Будь бы мир - к обители и близко не пустила бы. А в таком коловерчении...
Ты пропадешь. Ты слабый, жалостливый.
- Я - слабый? - поразился Саша.
- Ага, сынок. Ты в отца характером. Ему в миру трудно жилось... А раз так, проси дядю,
он-то отговаривать не станет. Он готов всю родову постричь, весь народ в монастыри собрать.
Да хватит ли стен-то? Монашество - дело святое, да ведь в рясе-то человек - не человек.
Живой покойник. А людям жить надо, детей рожать. И воевать надо... Кто жить-то станет?
Она посидела молча, потупив взор, затем, перекрестясь, шепнула - прости, господи.
- Как же ты тут живешь, мама? - натянутым голосом спросил Андрей.
- Как живу? - она вдруг впервые улыбнулась. - Читаю вот, много прочитала. Беда -
дни короткие, а свечей нет... Читаю и думаю: как у всяких людей жизнь устроена? На вид -
будто все одинаковы, а в разных странах живут по-разному. Вот в Грециях тоже вроде
православные, а на нас-то совсем не похожи! - Она тихо засмеялась от удивления. - Они там
все каменное строят, вечное, а на России - деревянное. Они думают, вот поставили дом, так на
тыщу лет хватит. И радуются! А чему радоваться? Деревянный-то куда лучше. Постоял
немного, пожили в нем люди, и пора уж новый ставить. Это ведь каждый раз обновление! В
новой избе и жизнь по-новому!
Андрей ощутил легкий холодок на спине: то ли в здравом рассудке она, то ли снова
заговаривается.
- Беда у них в Грециях, - вздохнула мать Мелитина. - Камень не гниет. А у нас
красота. Вот и жизнь при батюшке-царе тоже была словно деревянная. Пропала она - теперь
новую хотят строить. И дом наш старый был... Что делать? Так бы и так развалился. Вы уж
строить-то помогайте! Да только из дерева, не как в Грециях. А то монастырь наш каменный, и
как здесь холодно-о бывае-ет...
После обеда монашенки и послушницы разошлись работать, каждая на свое место. Те, что
постарше, пряли и ткали, а молодые трепали лен на холоде и пилили дрова. Все кругом были
заняты, и даже Никодим, вздремнув в бричке, взял колун и отправился в дальний угол двора.
Без дела оставался один Андрей. Саша давно забрался в монастырскую библиотеку и не вышел
к столу.
Андрей побродил вокруг монастыря. Потом вернулся во двор. И неожиданно столкнулся с
братом.
- Пойдем! - позвал Саша. - Помнишь, мы в дядин шкаф лазили? Гвоздем отпирали? А
теперь все для нас открыто, пойдем! Там книги, можно сидеть и читать...
- Ну а потом? Что потом?! - закричал Андрей.
- Думать...
Андрей побежал было к воротам, но остановился:
- Кругом такое!.. О чем еще думать? Беда у них в Грециях? Камень не гниет? А у нас -
красота?!
Саша отшатнулся и, оглядываясь, побрел к кельям. Там он забился в дальний угол
сумрачного коридора, сел и заплакал. Над входом, под иконой божьей матери в киоте, горела
голубоватая лампадка. Огонек ее двоился в глазах, множился, так что чудилось, будто пылает
там праздничный подсвечник и сумрак коридора рассеивается под его светом.
Потом Саша зажмурился, выжимая слезы, утер руками лицо и прислушался - тихо...
- А белому лебедю нигде не спастись, - проговорил он и всхлипнул, - велик он, аще
бы в осоках утаиться, и бел, еже бы перо свое в грязи марать...
19. В ГОД 1182... В ГОД 1183...
Потекли смерды по трясинам и болотам, затрещали в трещотки, зазвонили в колокольцы,
абы птицу на крыло поднять, по воздуху ее распустить. Да страшно птице от земли подняться,
покинуть травы да камыш. Менее человек пугает ее треском да звоном на земле, нежели соколы
в небе. Попрятались утицы и перепелки, кулички в трясинах будто сгинули. А белому лебедю
нигде не спастись, велик он, аще бы в осоках утаиться, и бел, еже бы перо свое в грязи марать.
И расправил лебедь крыла, побежал водою и крикнул так, что другие птицы обмерли и
смерды зазябли. Взмыл он в небо под соколиный глаз и поплыл к смерти своей.
Пала на того лебедя стрела черная, взметнулся белый пух, ровно облачко, полетел над
землей. И не успел он опасть на травы болотные, а уж птица смерть приняла и, свергнутая с
небес, распласталась у лошадиных ног.
Еще в юности сказал Игорь старцу-кудеснику: "Нет прекраснее зрака, егда сокол лебедя
избивает!" И ответил ему кудесник: "Спросим же у встречных, княже. Кто одним словом
скажет - того и правда".
Пошли они лесом, чернец на пути встретился, вязанку хвороста нес.
- Ответь же, божий человек: какой зрак прекраснее всего на земле? - спросил кудесник.
- Лик господа нашего, - смиренно молвил инок.
Пошли они полем, увидели пахаря с сохою, в тяжком труде пребывающего. И его
попытали. Утер пот ратаюшко и вымолвил:
- Зрак тот, егда хлеб на столе стоит.
Пошли они степью, где намедни сеча случилась кровавая. Вороны над мертвыми телами
кружились, черви кишели - аж трава шевелилась. Отыскали они умирающего воина, спросили.
- Зрак сей - мир, - вздохнул он и умер в тот же миг.
Будто накрепко запомнил тогда слова сии юный князь Игорь Святославич. Да
повыветрились они на бранных полях, ровно надпись на придорожном камне...
А случилось тут князю поехать на охоту соколиную с шурином своим Владимиром
Ярославичем Галицким да с сыновьями малолетними. В печали глубокой ехал он. Сон дурной
накануне привиделся и не давал покою ни в тереме, ни в вольном полюшке.
Поднялась из болотца утица, пустили своих соколов Святослав и Олег да поскакали за
ними следом. Чуть увидел сей зрак Игорь, и отошла от сердца печаль - кручина. Залюбовался
- эко чудо! В небе соколы летают, сыновья по земле скачут! Будь крыла у них - так бы и
воспарили!
Олегов соколец первым настиг утицу, ударил походя, а другой-то сокол, Святославов,
озлился, что добычу допережь взяли, и налетел на соперника своего. И стали они бить друг
друга, роняя перья на мертвую утицу. Вот уж крыла поредели, и хвосты щипаны, а все не уймут
страсти своей. Видно, до смерти схватились соколы-соперники. Загляделся Игорь в небо да
слышит, Ярославич кличет:
- Соколы-то в небе, а соколята на земле!
И узрел Игорь, аки сыновья его, с коней сойдя, насмерть бьются в худой осоке. Вот уж за
кинжалы похватались княжичи, кружат кругами, ровно вороги лютые. Олег хоть и меньше
летами, а не уступает старшему брату, и злоба из очей его брызжет!
И сыплется на них соколиное перо...
Поднял Игорь плеть и поскакал к своим отрокам. Едва поспел Владимир, абы десницу его
остановить.
- Эка невидаль - отроки повздорили! Не беда, коль потешатся до первой крови!
На отца глядючи, охолонулись сыновья, спрятали кинжалы и очи потупили. Тем временем
рухнул к ногам Олеговым соколец его, распластал крыла и глаза закатил. А сокол Святослава
покружил из последних сил и тяжко на плечо господину своему опустился.
И будто унялся Олег, а гнев в очах-то шает, горит угольком оброненным. Того и гляди -
пожаром обернется...
Затужил Игорь, еще пуще запечалился, да так ни разу сокола не пустив, велел домой
ворочаться. Поднял Олег добычу свою - битую утицу, а соколом мертвым бросил в брата.
- Неужто и вас ко кресту приводить?! - взбеленился отец.
Ускакали сыновья. Князь с шурином своим тихо поехали, поводья до травы достают.
- Отчего же печаль твоя, брат? - спросил Владимир Ярославич. - Не ведал ты горя,
коли сия безделица тоскою блазнитсе. Все есть у тебя: дружина храбрая, и дом, и мудрая жена,
и дети - княжичи удалые. Пожелаешь - и на Киевский престол сядешь. Ты же, брат, в печали,
ровно под черными чарами.
- Завидую тебе, шурин, - вдруг вымолвил князь. - Твоему роду завидую.
- Тебе ли завидовать, Святославич? - понурился Владимир, в камень лицо
затвердело. - Изгою и бездомок не завидует... - И закричал, потрясая плетью: - Отче мой,
Осмомысленный, Настасьичу престол завещал! Выб...ку - Галич, а мне?! Сказывал, веры нет
у меня. А веры по всей Руси нет! - Он заступил конем путь Игорю, заговорил страстно, так
что сокол слетел с руки и забился на ременной привязке: - Сам-то он с верой живет ли?
Христу молится! И посты блюдет! Да ведь абы боярам своим угодить! И не верит он в
триединого бога! Трояновы стези в душе своей тешит, стихии умом покоряет. И шагу не ступит
прежде, чем тропы под ногой не позрит! А хворь потом лечит причастием святым. Недужится
ему, егда он во храм ступает. Лихорадка бьет, очи пылают! А его звезды мучают у честного
креста!
- А ведаешь ли ты Трояновы тропы? - Игорь оживился.
- Не ведаю и ведать не желаю! - недобро засмеялся Ярославич. - Тропа изгою ведома
одна - с корзиной по Руси! Прогонят от одних ворот - я к другим. Коли пожалуют - так
поклонюсь, а ежели и пнут - так тоже поклонюсь. Аще и ниже, до земли. Коль веры нет по
всей Руси - откуда ж справедливости-то быть? Где ныне Стыд и Совесть? А Русь жива, егда
сиим богам князья и служат, и требы воздают! - он снова засмеялся, плетью погрозил. -
Боится меня Осмомысленный отче! Молниями стреляет, а слова сыновьего боится! Изгнал, да
не обрел покоя. Страшно... Бояре пожалеют странника беспутного и пойдут против Олега
Настасьича! Да напрасно тревожится он. Не надобно мне ни жалости боярской, ни отчего
престола! В ноги повалятся - не сяду. Вольная тропа ближе сердцу моему.
Князь Игорь печально вздохнул.
- Обида в душе твоей, шурин. И разум застит гордыня... Да все одно - завидую.
Неспособно мне жить, аки ты, и не волен я. Будто сокол на привязи. И пускают в небо меня
токмо птиц других избивать.
Поднял он коня на дыбы, припал к косматой гриве, прокричал:
- На род наш проклятие пало! Сокол на сокола! И быть тому вечно!
И понес его конь, стелясь вровень с травою.
Ночью проснулся князь в темных покоях, растворил окна и кликнул холопа, абы воды
умыться принес. Прибежал холоп с ушатом и кувшином, поливал князю на руки и на голову.
Сам же таращил очи: темень, хоть глаз коли, а князю умываться вздумалось.
Утерся Игорь полотенцем, велел покои окурить травою и, взяв свечу, поднялся к
Ярославне.
Княгиня сидела над угольями. Светился от огня ее печальный лик.
- Вижу... Сны тебя мучили, князь.
- Мучают, Ярославна, - князь поднял руки над угольями - и потускнел огонь. -
Чарторый не дает мне покоя... Кончак вдругорядь приснился. Плыли в лодии, а гнев мой -
ровно парус под ветром!.. Он же веселый, на сурне играл. Надо мною тешился...
Ярославна взмахнула руками над противнем - запылали уголья, и огненный жар,
воссияв, волосы поднял ее и украсил зарею.
- И потекла наша лодия! Сквозь щели струи забили, а волны бушуют окрест, гибелью
ветер грозит!.. Кончак же дерьмом своим щели те мажет - замазать не может. И топит, топит
вода нас! Уж возле горла стоит! А я в дерьме плыву...
- Князь мой, ладо, - Ярославна метнула щепоть травы в огонь - взреял и растворился
дым голубой, а уголья враз почернели и пропало во тьме лицо княгини. - Боязно мне и
сказывать...
- Сказывай!.. И не прячь лика своего!
- Не прячу, господин мой. Уголья гаснут, знать, в огне душа твоя, - княгиня взожгла
рукою уголек, накрыла дланью - засветилась длань. - Я волхвовала... Мне не открылась суть
уреченья твоего. Зрак заслоняет сень луны! И гасит уголья мои и чары, как ныне ты их погасил
огнем своим. Мне мало ведомо, мой ладо. Да то, что ведомо, - сжимает персь мою... Сей сон
твой страстный в руку...
Княгиня выпростала свет из рук своих - и загорелся уголь. И отступила тьма. Лицо же
Ярославны словно пеплом замело.
- Из всех живущих ныне на Руси тебя избрало небо!
Отпрянул князь и сжал ладонью горло. Душа похолодела, зато воспрял огонь на противне.
- Зачем?
- Сие не ведомо! Огонь, что ныне жжет тебя и коий ты все тщишься погасить, заронен
небом. Ты над собой не властен, князь. Но путь свой сам себе укажешь. И лишь в пути тебе
понять должно, зачем ты избран. Зрю я - вельми обильно мук и страстей по земной тропе
твоей! А по небесной - благо!.. Но далее бессильны мои чары. Луна претит, мешает - вот же,
вот она! И что за нею - мне не видно... Батюшка бы мой узрел! Дозволь, мой ладо, я к нему
поеду? И рок твой до конца узнаю я?
- Не след мне рока ведать, коль над собой не властен, - князь опустился на колени,
склонясь к ногам жены. - Муки выпадают? Так что же? Привычен к мукам я. Нет выше муки,
чем тебя, кудесницу, любить. Ты допережь неба избрала меня! И власть твоя сильнее власти
звезд. На поле бранном я молюсь тебе, и образ твой мне чудится повсюду. Иной раз меч свой
подниму над супостатом - в его очах твой лик увижу я! Егда же с братией в поход отправлюсь
- ты по холмам бежишь напереди, десницею мне машешь и зовешь...
- Зову, зову, мой князь! - воскликнула она и вмиг же погрустнела. - В пути твоем
грядущем, ладо, есть мука трудная - разлука. За уречением своим - меня забудешь.
- Тому не быть! - заверил князь и обнял стан жены. - Предначертанья божий не в
силах отнять мою любовь и память.
- Не зримо будущее нам, - вздохнула Ярославна. - И тайнами объят твой путь. Лишь
ведомо, что страстью выстлан он, аки углями, а выткан из мучений. Луна, луна...
Княгиня застонала, но вдруг вскочила, бросилась к огню и рукавом смахнула серый пепел.
И вырос над углями светлый купол, но в тот же миг княгиня окропила его водой - и воссияла
радуга в светлице. Начало - над огнем, а тот, другой, конец, пробивши стену терема,
раздвинув тьму, достал полуночной звезды. Перстами, словно пряжу, она перебирала все семь
цветов; смешала их, скрутила в бечеву и, вновь расправив, опустила очи.
- Не ведомо... - и, волосы переложив на грудь, стала плести косу, вплетая радугу, как
ленту. - Узрела лишь... Нет, не ведаю.
- Что ты узрела - сказывай! - взмолился Игорь.
- Колокол звонил... То ль на пожар, то ль вече созывалось. Да, чудный колокол! Висит
над Русью, а сам же из Руси отлит. И в колоколе том - ты, княже, вместо била... Нет! Не
властны мои чары, не ведаю к чему... Почто же бьют в набат тобою, ладо? Хочу уразуметь, но
мне луна свет застит! Не пускает... Что бьют тобою - можно толковать двояко...
- Довольно, Ярославна! - крикнул князь. - Устала ты. И Осмомысленный твой отче не
скажет более. Довольно!
Отшаял в противне последами уголек, но свет не умирал в светлице. Коса с вплетенной
радугой озаряла окна, и из окон уже вливался свет зари. Ночь отступала от ее ударов, и утро
бранным полем занималось по Руси.
- Забудь о Чарторые, спи спокойно, - княгиня Игорю прикрыла дланью очи. - Не
думай более... Помысли о сынах своих, охотой соколиного утешься...
- Охотою? - князь встрепенулся, голос дрогнул. - В охоте нет утехи, Ярославна. А
дети мне покоя не приносят... Позрел я ныне усобицу такую, что впору бы ослепнуть! Откуда
злоба в них?.. Меня Олег сразил: покорный был и ласкосердный. Тут же из глаз обида так и
прыщет! В учение отдам его, к кудесникам отправлю. Олег, Олег... Неужто дух Гориславича в
нем пробудился с новой силой, утроенною за три поколенья? Неужто род наш так и будет
наводить поганых половцев на Русь? - Неужто сокол мой в мытях, и силы нет избить крамолу
- птицу Див?!
Прощания того никто не видел...
Река была ещё в тумане, и вода от сонной лени не струилась, жалась к берегам. Не ведомо
ей было, чьи ладони так ласково щекочут гладь и чье чело она умыла на заре, кем был унесен
на память камень со дна ее и кто писал перстами имя, кто в зеркало смотрелся темное и видел
только небо да робкий край зари.
И лес, притихший в сладкой дреме, не слышал, кто под сенью крон бродил и листья рвал,
кто плакал тихо и чья слеза катилась по стволу березы, ровно капля сока. И полю было все
равно, кто по нему ступал и чья рука колосья шевелила, персть осыпая на землю - все спало.
Все видела и знала лишь ночная птица, но пением своим, тревогой не добудилась никого,
а скоро и сама заснула, от зари ослепла, онемела...
Потом, проснувшись, и река, и лес, и поле долго ждали и рук его, и легоньких шагов, да
уж напрасно было: княжич прощался с лошадью, уткнувшись в гриву.
- Ты постареешь, - говорил Олег. - Губа отвиснет, брюхо растолстеет. Не годен
станешь под седло, егда вернусь я... Мне что, я выберу из табуна другого, и объезжу, аки тебя,
и обучу скакать, абы не достали стрелы. Послушным будет новый конь... А с тебя, мой верный,
снимут шкуру, и вымочат ее, и разомнут, и сапоги пошьют иль ту же сбрую... Но лишь одно я
от тебя сумею сохранить - имя твое, и посему ты будешь жив и навсегда со мною, коль
именем твоим другого кликать буду. Я позову, а ты заржешь... Кто ж виноват?! Что ж мне
творить, коль век коня и человека настолько разный?!
Но пробил час! А с матерью прощаться недосуг...
Вот и котомка за плечами, и посох руку холодит. Длань старца на плечо легла.
- Пошли же, отрок. Путь наш далек...
Оборотился княжич - у ворот стоял отец, а под десницею его - братья, и ветер волосы
на главах перепутал...
Да где же мать?!
Хоть бы одним глазком позреть ее... Вон руки! Руки на решетке окна светлицы! Мать?
А под ногами уж и степь ковыльная трепещет. И скрылся терем, сторожевые башни
прикрылись лесом, и Подол истаял на земле под жарким солнцем. Но долго перед взором средь
белых облаков лежали руки на витой решетке окна ее светлицы. И само окно, оставив терем,
улетело в небо и утвердилось в куполе его.
- Что ж стану делать я у волхвов, старче? - спросил Олег. - Неужто смысленным
кудесникам не жаль лишать меня и матери, и крова милого, и отчизны родной? Велика ли цена
ученью вашему, коль так безжалостно оно? Коль душу ломит мне?
- Душа твоя подобна сотам в борти: пуста еще и, аки воск, мягка, - проговорил
старик. - Страшиться нет нужды, не с
...Закладка в соц.сетях
