Жанр: История
Крамола 1.
...ись
несколько стариков, а один и вовсе пришел с маленькой скамеечкой, которыми пользуются
хозяйки, когда доят коров. Нароков вначале прошел мимо, затем вернулся к старикам. Те
притихли, разглядывая его по деревенской привычке неприкрыто и откровенно.
- Что собрались? - спросил он. - Поглядеть захотели?
- Вчерась-то мы уж посмотрели, - откликнулся старик на скамеечке. - А нынче сами
пришли. Давеча есаул сказывал, всех пороть будут, подушно.
- Ты кто будешь-то, батюшка? - спросил другой старик - с тяжелой клюкой. - Лицом
вроде русский... Ежели ты начальник над басурманами, то уж сделай милость - прикажи нас
потемну выпороть. Днем-то нам не с руки, молодые увидят, стыдно.
- Нас и привязывать-то нужды нет, - добавил тот, что сидел на скамеечке. - Сами
ляжем. И кричать не станем, стерпим уж.
Нароков стиснул зубы и ушел в темноту.
Ему хотелось, чтобы вообще не рассветало сегодня. Он боялся, что при свете увидят его
лицо и всем станет ясно, что он - слабый, беспомощный человек, как и эти выживающие из
ума старики.
Он почти столкнулся с маленьким, толстым казаком, несшим охапку розог, остановил его,
вспомнил фамилию.
- Ты за что монаха зарубил? - спросил тихо.
Андропов поставил вязанку на снег.
- Тебя ругал, Колчак ругал - большевик.
- Покажи мне, - попросил Нароков, - где ты его?
- Пойдем, пойдем, - закивал казак и по-утиному покатился вперед. - Просил на
площадь руби. Я за деревья повел. Большевик! На коленка стать не хотел. А мне бог роста не
дал, Как голова рубить? Высоко!
Он шел, оглядывался и смеялся.
За поскотиной, на не загрубевшем еще снегу, лежал монах, раскинув руки, словно на
распятии. Нароков опустился на колени возле его головы. Лицо запорошило морозной иглой,
отчего небольшая курчавая борода его и волосы казались седыми. Он поднял скатившуюся с
головы скуфейку, обмел порошу со лба и поцеловал. И пожалел, что не спросил даже имени
монаха. Затем прикрыл лицо той же скуфейкой и встал.
- Зарой его снегом, что ли, - сказал Андропову.
Тот стал пимами нагребать снег, забурчал что-то по-своему.
Нароков зашел к нему сзади, достал револьвер и трижды выстрелил в спину...
О том, что Нароков не тронул Есаульск, Андрей узнал на третий день. Никодим разыскал
его в курной избе на ореховых промыслах, где Андрей со своим отрядом в десять человек
пережидал нашествие карателей. Кроме этой вести, конюх привез и другую - погиб брат
Александр, а дядя, владыка Даниил, сильно простудился, сидя на холоде, и увезен в монастырь,
где наверняка помрет.
- Как? Как Саша погиб?! - Андрей затряс Никодима. - Где?!
- Говорят, в Усть-Повое. За поскотиной нашли. Он лежит, а рядом - казак
застреленный, из этих, из калмыков.
- Не может быть!..
- Ныне все может быть, - покачал головой Никодим. - Старики его тоже в монастырь
отвезли. Сказывали, кто-то видал, как дело было: басурманин его палашом в грудь, а монах из
нагана. И легли рядом.
- Нет! Не верю! - закричал Андрей. - У Саши оружия не было. Не было!
Он отошел к дереву, обнял его и замер.
- Верь не верь - Александра не воротишь. - вздохнул Никодим. - Хоронить в
монастыре будут... Я ведь тоже не верю. С наганом где же Нарокова остановишь? Его так не
возьмешь, наганов он не боится...
Андрей предчувствовал, что жертвы будут, и затронут они именно его, и лягут на душу
виной, и потребуют нового отмщения. Размышляя ранее о судьбе брата, он представлял, как все
сложится, и почти не сомневался, что конец будет примерно таким. Сейчас, слушая Никодима,
он разве что сделал поправку к своим размышлениям: Андрею казалось, что брат пойдет от
города к городу, от гарнизона к гарнизону со своими проповедями и сгинет безвестно, а его
убили сразу же, после первой же попытки уничтожить зло добром...
Итак, Нароков не тронул города. Он вошел в Есаульск спокойно, расквартировался в
закрытой гимназии, велел поротым купцам доставить дров, водки и прокорм для казаков, после
чего запил горькую, не показываясь на людях и не впуская к себе никого. Жители, посидев
сутки взаперти, начали выходить на улицу, затем, еще через день, открылись магазины и лавки,
зашевелился и заскрипел санями базар: Есаульск оживал, еще не веря глазам своим. Раскосые
казаки с русскими именами расхаживали и разъезжали по городу, щурились на девок, покупали
товар и никого не задирали. В это самое время пришла в гимназию вдова офицера, убитого еще
в германскую, и стала требовать, чтобы Нароков ее принял. Караульные казаки сначала
обошлись с ней мягко, сказали, что князь занят и принять не может. Однако вдова стала
требовать еще настойчивей и хотела самовольно прорваться к Нарокову. Казаки схватили ее и
затащили в класс, превращенный в казарму. Поняв, что сейчас произойдет, вдова выхватила у
кого-то револьвер и успела выстрелить пять раз, пока ее не скрутили и не бросили на пол.
Пулей задело одного из казаков. Попробовали доложить об этом Нарокову, но тот оказался
пьян до невменяемости. Тогда казаки наскоро соорудили виселицу и самовольно повесили
вдову на площади. Проспавшийся князь узнал о казни и, вновь напившись, застрелился у себя в
комнате. В городе говорили, будто он давно и безнадежно любил вдову, будто когда-то они с
покойным ее мужем были дружны, и теперь князь не выдержал этой смерти.
Известие о гибели женщины ошеломило Андрея и будто прорисовало ту мысль, что
подспудно и давно зрела в размышлениях: почему-то на гражданской войне больше страдали
люди, не причастные к ней и невиновные. Существовала какая-то несправедливая и страшная
закономерность, как если бы за грехи родителей умирали дети, и такое проклятие становилось
бесконечным.
Недолгая жизнь в курной избе неожиданным образом вдруг высветлила будущее для
людей, отважившихся пойти с Андреем. Только-только легла зима; впереди - целых полгода
такой бродяжьей, скитальческой жизни, и нет хлеба, нет рядом семей; горький дым, снег и
тоска усыпляли ощущение опасности. Узнав, что Нароков даже экзекуции не устраивал в
Есаульске, люди начали проситься домой, а некоторые, постарше, попросту молча собирали
котомки. Андрей попытался остановить их, вразумить, говорил, что на пощаду карателей
надеяться нельзя, однако люди прятали винтовки, прощались, глядя в пол, и уходили.
Когда Андрей остался вдвоем с Никодимом, тот поднялся, напялил шубу, взял рукавицы:
- И нам пора, Андрей.
На похороны брата он не успел. Лишь постоял у холмика мерзлой земли, потрогал рукой
белый крест и, стиснув зубы, пошел в келью, где лежал при смерти дядя. Пожилой
монах-сиделец сердито покосился на Андрея и не впустил.
- Завтра приходи. Заснул вроде мученик...
Недружелюбие, с каким встретили в монастыре, отбило всякую охоту оставаться.
Никодим же обещал, что с дядей договорено спрятать Андрея здесь, пока еще в надежном
месте. Сразу за каменной стеной начинался лес, и с холма в любую погоду была видна окраина
города...
Утром дяде полегчало. Его обложили горячими подушками и позволили войти Андрею.
- А я ничего не обрел в этой грешной жизни, - вдруг признался владыка, с трудом
раздвигая обметанные в лихорадке губы. - Думал, если богу буду служить, значит, и народу
своему. Обольстился... Я на коленах возле храма стоял, просил, чтоб плевали, чтоб били меня
палками да камнями. Криком кричал... Не слышат, мимо идут, боятся... Я думал: если владыка
в веригах будет - всколыхнется народ, укрепится в вере. А он боится, народ-то! Всего боится.
Изверились люди, поскудели духом...
Он долго отпыхивался, собираясь с силами, в груди свистело, обильный пот стекал на
подушку.
- Андрей, ты помни, - продолжил он. - И не ищи Бога на небесах. Там пусто и
холодно. Лети, лети, и все пусто... Есть человек на земле. И бог в человеке.
- Прости меня, дядя...
- Бог простит... Жалко мне тебя. Все уже пристроены, все при деле. Скоро вот и я
пристроюсь. Один ты бродишь неприкаянный. Да если хранит тебя бог, верно, ты для чего-то
еще нужен...
- Мстить буду! Мстить! - тупо сказал Андрей.
- Кому, сын мой? - спросил владыка, как спрашивают маленького ребенка. - Брата
убили белые, сестру - красные, дом ваш ваши же люди разорили... Некому мстить.
- Тем, от кого страдают невинные, - Андрей сжал кулаки. - Тем, кто мучает.
- Ты судить хочешь? - дядя приподнял голову. - Нет, сынок, человек никогда не
сможет стать праведным судьей. Отрекись от этой мысли. Вспомни, как брат твой жил?
- Я не могу, как он. У меня свой путь.
- Тебя люди проклянут...
- Какие, дядя? Какие люди? - Андрей вскочил. - Нынче такая неразбериха! Одни
проклинают, другие возносят! Третьи просто не замечают, боятся замечать... Владыку в
веригах не увидели!
- Так будет не вечно, - дядя стал смотреть в потолок, руки щупали грубое суконное
одеяло. - Кончится смута, и опамятуются люди, и вновь соединятся. И соединит их храм
божий. Вера сплотит. Нельзя человеку без веры. Любовь человека множит, вера соединяет.
Атеисты говорят: живите без веры и бога. Но во что же верить тогда? Или жить в безверии?
Они говорят: пусть человек верит в себя. Это же абсурд! Человек может верить в себя, пока
борется с настоящей верой. Да, он кажется себе сильным, коли вступил в единоборство с богом.
А потом-то - что? Одолел атеист, отнял веру в бога у людей, но что взамен дал? Или так и
оставил в безверии?.. Запомни, Андрей, если поднимется рука у тебя судить, то сможешь
судить только человека с верой. В безверии люди неподсудны. Разве можно судить быка,
который забодал человека? Или укусившую собаку? Они же не ведают, что творят. Вот
осудишь ты веру, а безверие лишь прирастет.
- Неужели зло безнаказанно? - Андрей потряс руками. - Как же так, дядя?!
- Брат твой пошел и ценою смерти своей остановил зло, - спокойно сказал владыка. -
Город не тронули... А еще, говорят, вдову повесили, женщину безвинную. Так ее замученная
душа для начальника карателей смертью обернулась. Не выдержал бес в этом человеке, не
совладал с праведной душой. Их бы, мучеников, к лику святых причислить. Наше время богато
будет и на святых, и на великих грешников. Только об этом не скоро узнается. Уляжется смута,
отстоится жизнь, как вода после ледохода, и тогда каждый увидит и пальцем укажет: то есть
зло, а то - добро.
- Я не стану ждать, когда жизнь отстоится, - упрямо сказал Андрей. - Потому что
сейчас живу! А потом меня не будет! Просто не будет!
- Не горячись, сынок, - дядя застонал, повернулся на бок. - Ты ведь один от Николая
остался, последний корешок на отцовской земле. И об этом надо подумать. Тебе жениться бы,
детей родить, много детей... Так-то измолотит тебя смута, и пропадет все. А в детях ты бы
жил... Я вот, грешник, помираю уже. А знаешь ли, о чем жалею? Прости меня, господи!
Постриг рано принял, без воли отца. И нет детей у меня... А отец знал, знал, для чего человек
живет. Потому и держал меня, не пускал... Ведь обманом ушел... И ты куда-то рвешься...
Погоди, сынок... Детей сначала... Жить-то кто станет?..
Андрей обернулся к нему, шагнул к постели. Дядя плакал...
Он так и умер в слезах, и последних слов владыки никто, кроме Андрея, не слышал, хотя
за дверью дежурили настоятель и есаульские священники. Когда священники зажгли свечи и
начали читать заупокойную, настоятель выгнал Андрея из кельи и все не отставал: гнал дальше,
в тычки, к воротам... Андрей, оказавшись за стеной монастыря, еще долго чувствовал его
твердые, как кость, козонки пальцев...
Никодим посоветовал Андрею покинуть Есаульск.
- Уходить тебе надо, - сказал кучер. - По всему городу ищут. А твоих людей всех уже
поарестовали, Говорят, и пытают...
- Куда уходить-то?
- Куда, куда... Только на ореховые промыслы не ходи. Они же дознаются, если пытают
твоих. И накроют! - Никодим вздохнул. - Домой иди. Там, говорят, властей еще нету. А уж
дальше куда... Сам место ищи...
От дома в Березине остались огромные головни да полуразвалившаяся русская печь с
приделанным к ней камином. Неизвестно, сам ли он загорелся или чья-то злая рука подожгла
его, когда уже нечего было взять, но видно было, что дом никто не тушил, и пожар сожрал его
дотла.
Андрей походил по засыпанному снегом пепелищу, постоял у камина. Лепные ангелы,
распустив закопченные крылья, парили теперь в открытом небе, и мелкий снег сек им лица.
От ветра он забрался в жерло камина и сел на груду смерзшейся смолы, спрятал руки в
рукава и от усталости мгновенно задремал. И тут же очнулся, пронзенный мыслью, что спать на
холоде нельзя. Эта мысль не оставляла его всю долгую дорогу домой, и он не спал уже двое
суток. Мгновенный сон вычеркнул из памяти, где он находится. Вскинув глаза к небу, Андрей
увидел черный, в лохмотьях сажи, свод и лишь потом, приходя в себя, различил сквозь зимний
сумеречный день огарки бревен, торчащих из снега.
Вздрагивая от холода, он выбрался наружу и, отыскав полузанесенный снегом конный
след, направился к жилью. Над избами курились легкие дымки: печи уже протопились, и теперь
хозяйки наверняка ждали, когда сойдет с углей угар и можно закрыть трубы. Не скрываясь, он
подошел к воротам Ульяна Трофимовича, повернул кованое кольцо. Во дворе забрехала собака,
но из избы никто не выходил. Тогда он постучал в окно, и скоро на крыльце появилась жена
конюха Пелагея - пожилая изработавшаяся женщина.
- Чего тебе? - спросила она. - Ежели хлеба, так нету. Нечего подать, родимый.
Выгребли хлебушек...
- Не узнаешь, тетка Пелагея? Я Андрей, сын Николая Ивановича...
Шаль свалилась с ее головы, обнажив седые волосы.
- Господи!.. Барин? Да где же тебя узнать?.. Заходи, заходи, родимый. Откуда же ты
такой идешь?то?
- Домой вот пришел, - сказал Андрей.
- Нету же вашего дома более, - запричитала тетка Пелагея. - Не знаем, кто и спалил.
Должно, Митька Мамухин, пакостник эдакий...
Он вошел в избу, прилип к горячей печи, прижался, распластав руки. Глинобитная
горячая стена обжигала, но тепло не шло глубже кожи.
- Где же Ульян Трофимович?
- Ой, да не спрашивай, барин! - она заплакала.
- Какой же я барин? - тихо усмехнулся он, вжимаясь в печь. - Я теперь никто.
Безродный и бездомный.
- Матушку-то видел ли свою? - всхлипывая, спросила тетка Пелагея.
- Видел...
- Святая она у вас, Любушка-голубушка, святая... А с лицом-то что сделал? Обморозил,
поди-ка?
- Ранен был... Не заживает. Как проклятие!
Кожа на груди горела, спину встряхивал озноб.
- Вот и мой Ульян раненый, - загоревала и запричитала тетка Пелагея. - В лесу где-то
лежит простреленный... Они ведь с Анисимом-то Рыжовым в партизаны ушли. Свободненский
кузнец, помнишь ли?..
Она вдруг спохватилась:
- Ой, а как наши-то твоего отца грабить пошли - стыд и срам! Будто одурели мужики,
будто бес вселился... Вот и наказание нам: теперь нас грабят - сил нету. Корову-то я спрятала
в лесу, да надолго ли? У многих нашли. Как приедут из Свободного - лютуют. В
Свободном-то солдаты стоят. Уже неделю как пришли. Говорят, на всю зиму...
- Я погреюсь, тетка Пелагея, и уйду. Ты не бойся, - сказал Андрей, чувствуя, как сон
мутит рассудок.
- Уж погрейся да иди, - согласилась она. - Ко мне каждый раз наезжают, всё про
Ульяна выведывают. А я и сама не знаю, где он, родимый, нынче. Может, и в живых нету... Ты
полезай на печь, полезай. Я уж толкну тебя, если что...
Он поднялся по ступенькам и рухнул на горячее шубное одеяло...
Тетка Пелагея растрясла его, когда в окнах уже стояла тьма.
- Что же ты меня, тетка Пелагея, на ночь глядя гонишь? - без упрека спросил Андрей.
- Дак по ночам и приезжают, ищут... Я уж и так от окна к окну.
Андрей пропотел, рубаха прилипла к спине. Оказалось, что спал он в кожухе и шапке.
Взяв узелок с едой, он поклонился Пелагее и пошел к двери.
- Где стренешь Ульяна моего, так уж не оставляй, - попросила она. - При себе держи.
Он мужик незанозистый, работящий. Твой отец любил его... Не знаю, чего он туто-ка
взбунтовался?..
На улице шел снег, пуржило. Метель была на руку, можно незаметно пройти по селу, но
куда было идти в такую непогодь? По дороге в Березино он уже ночевал в банях и поэтому
сейчас первым делом постарался вспомнить, у кого есть баня на отшибе. Он свернул в
переулок, чтобы зайти к домам с огородов и не будоражить собак во дворах, однако взгляд
сразу наткнулся на родные наличники окон. Вначале он только их увидел: высокие, резные, с
нависающими карнизами и кронштейнами в виде замысловатого, со сквозным пропилом, узора.
Он обрадовался - сам не зная чему: то ли мысли, что частичка его дома спаслась и живет, то
ли памяти родного гнезда. И только потом понял, что они приколочены к чужому дому, причем
нелепо торчат на стенах, обрамляя маленькие, перекошенные окна.
- Митя Мамухин, - вслух сказал он, вспомнив, кто срывал наличники. - Альбинка...
Где-то глубоко в душе, словно выпавший из печи уголек, затеплело, засветилось: это же
было! Стог на стожарах, горячие руки и дыхание на лице, колкая труха за шиворотом... Было!
И никуда не исчезнет, не забудется, хотя Альбинка и не хотела, чтобы он помнил. Какая она
теперь?..
Он открыл провисшую калитку и вброд пролез по заметенному двору. Может, уж и не
живет никто?.. Дверь в сенцы оказалась открытой. Потом он на ощупь долго искал дверь в избу
и когда нашарил и дернул на себя - в лицо пахнуло теплом.
Топилась русская печь, и кто-то сидел возле нее, глядя в огонь.
- Здравствуйте, - сказал Андрей.
- А! Проходи! - отозвались ему. - Посидим, на огонь поглядим. Здорово горит.
Он узнал Леньку-Ангела. Кажется, и тулуп все тот же, с отодранными рукавами... Андрей
сел к печи. Ленька выкатил ухватом картошину из огня, подал ему:
- Ешь, голодный ведь...
Андрей взял картошину, разломил. Вдруг от Леньки пахнуло чем-то родным, словно он
сейчас на пепелище нашел свою детскую и давно забытую любимую игрушку. "Ну да, ведь
Ленька тогда был там! - вспомнил он. - Седой конь... Я же ему подарил коня!"
- Где отец? - спросил он.
- Забрали! - весело сказал Ленька. - В Свободное увезли. Так ему и надо!
- За что?
- Усадьбу вашу грабил? Грабил! Вот и заслужил. Ты ешь, ешь, я еще напеку... За эту
усадьбу наши еще наплачутся. Ишь рот разинули!.. А я ее подпалил, чтобы соблазну ни у кого
не было, - вдруг признался он. - Там еще узоров-то всяких оставалось - ой-ёй! Издаля
красиво смотреть. Еще бы кто пожелал.... А я соломы натаскал с конного, обложил и зажег.
Горело-то!
- Так это ты? - Андрей откусил обугленный край картошины.
- А то кто же?.. Слушай, у тебя случайно ружья лишнего нету? - вдруг спросил
Ангел. - Должок?то помнишь?
- Помню, да нет ничего лишнего.
- Жалко... - тяжело вздохнул Ленька. - Нынче все с ружьями ходят, а я один с голыми
руками. Никто не дает. И у бога просил - не дает. А ты все ходишь, ходишь?
- Хожу...
- Ну ходи пока, - разрешил Ангел. - А надоест, так скажи, я тебя сведу.
- Ладно, - согласился Андрей. - Обязательно скажу... Где же ваша Альбинка?
- А к Понокотиным пошла, - махнул рукой Ленька. - Каши они наварили и едят. А
мне картошка достается. Да ничего, я-то ангел, мне и так хорошо. Мне всяко хорошо. Нынче
кого захочу, того и сведу.
- Многих березинских-то свел? - осторожно спросил Андрей, чувствуя озноб возле
огня.
- Порядочно, - доставая картошку, сказал Ангел. - С бати твоего начал. Теперь уж
пятого хочу прибрать. Кое-каких ребятишечек поприбирал, болеют... Мне бы вот ружье...
Слушай-ка, а где твоя сестрица? Бе-еленькая такая была...
- Ты же ее свел.
- Не-е, ее я не трогал! - Ленька выпучил глаза и вытянул губы трубочкой. - Чего это я
ее-то? Я на ней жениться хочу. Ты бы вот на Альбинке нашей, а я на ей. И были бы мы родня.
Тогда бы ты до-олго жил, сколь захотел. А ребятишек бы у нас было!.. Ни один бы не помер. И
ружьёв бы купили штук двести...
Андрей почувствовал, что еще мгновение - и он начнет верить всему сказанному
Ленькой; и станет с ним разговаривать нормально, без всякой скидки: сидят два старых
товарища и мирно беседуют...
- Мне пора, - сказал он и встал.
- Возьми картошки-то на дорогу...
- Спасибо. Возьму... Передай Альбинке поклон.
- Дак если что - приходи, - посоветовал Ангел. - А сестрицу твою я не водил; не
путай меня. Нынче я и без тебя путаюсь...
Несколько дней Андрей не мог отойти далеко от села, словно опасался, что, уйдя в тайгу,
уже совсем оторвется от людей и жилья; а в той, таежной жизни угадывалось нечто дикое и
звериное. Он бродил кругами по-за околицей, пересекая волчьи следы, добирался до
чьего-нибудь гумна или бани, ночевал и снова уходил в лес. Всегда хотелось есть; картошка,
что дал Ангел, кончилась, а идти к тетке Пелагее было стыдно; к другим же он не заходил.
Неизвестно, сколько бы ему еше мотаться у села, не наткнись он на спрятанных в лесном
шалаше коров. Чьи они, определить было невозможно, и Андрей, побродив вокруг, присел под
сосной ждать. Авось придет кто знакомый и можно попросить молока.
Прошло часа два, - а дело было утром, уже начинало светать, - когда он услышал шаги
на тропке. В сумерках он различил две женские фигуры с вязанками сена на спинах и, чтобы не
пугать, спрятался за сосну. Женщины приближались. Сердце вдруг забилось у горла...
Прежде он узнал ее голос, хотя говорила она испуганно и коротко. И лишь потом
различил лицо. Альбинка с Машей Понокотиной стояли саженях в четырех, у его следа,
пересекающего тропку.
- Это Андрей Березин! - говорила Альбинка. - Ты слыхала, тут он! Объявился. Бродит
кругом и по баням ночует.
- Ой, господи, - ахнула Маша Понокотина. - Да неужто!
- Он! Кому еще! Его же ищут!
- Слыхала, - боязливо озираясь, выдохнула Маша.
- Так пошли, скажем, что здесь! - вдруг позвала Альбинка. - Или выследим его.
Андрей не поверил ушам своим, решил, что не разобрал толком, что упустил какое-то
слово...
- С ума сошла! - испугалась Маша. - Зачем? Его же убьют!
- А ну пойдут искать и коров найдут? - спросила Альбинка. - Побежали! Сами
скажем, так и коров не тронут.
Вспышка ярости и боли отяжелила голову. Он перетерпел ее, достал револьвер и отвел
курок. Рука поднялась только на уровень ее валенок...
- Я не пойду, - заявила Маша Понокотина. - Как в глаза-то потом смотреть? Пропади
она пропадом, корова... И ты не ходи, Алька! Сбесилась, что ли?
- А надо бы его проучить, - выдавила Альбинка. - Ненавижу!..
- Дура, ты что?
Заревели некормленые коровы. Девушки заторопились. Андрей опустил револьвер и
хрипло, на одном дыхании выкрикнул:
- Чем перед тобой-то я виноват? Чем?!
И, не скрываясь, прошел мимо девушек, по-звериному уходя в глухой лес. Они завизжали,
бросили сено и помчались в сторону села.
Ошеломленный услышанным, Андрей целый день шел, не понимая, куда идет. Хотелось
лишь идти дальше, дальше, чтобы заглохли в ушах испуганные голоса девушек и не грезились
больше горячие, в занозах, руки, жаркое дыхание, колкая труха за шиворотом. И чтобы наконец
отпустила щемящая до слез, далекая обида, замешенная на какой-то ребячьей беспомощности и
взрослой ревности.
Очнулся он лишь в сумерках, когда стал натыкаться на деревья и припорошенные снегом
камни. Согревая в рукавах заледеневшие руки, он огляделся и не узнал места. Какой-то чужой,
незнакомый лес, по-зимнему недвижный, мертвый, был вокруг; от тишины звенело в ушах. Он
понимал, что стоять на морозе нельзя, и потому пошел дальше, хватаясь в потемках за деревья.
Скоро он потерял счет времени, осознавая единственное - надо двигаться, идти, чтобы не
замерзнуть. И Андрей шагал, щупая руками пространство впереди себя, но все казалось, что он
стоит на месте. Выбившись из сил, он решил развести костер и начал искать березу. Руки уже
не чувствовали, не различали кору деревьев. Потом он споткнулся о колодину, упал и лишь по
шороху определил, что под ногами зашелестела берестяная трубка.
Он надрал бересты, наломал сучьев и, когда среди ночи возник светлый огонь, обнял его,
а оторвался, лишь увидев на вытаявшей земле горку тлеющих уголькрв...
Утром, с восходом солнца, почудилось, будто Альбинка приснилась ему. Приснилась в
коротком, нездоровом сне над костром, а на самом деле ничего не было! Он тут же всему нашел
объяснение, и непонятным оставалось одно - почему он ушел от села и оказался в незнакомом
лесу? Потом и вовсе от долгой и равномерной ходьбы призрачная боль укачалась, как дитя в
зыбке, и никто бы в мире не смог его убедить, что та Альбинка, на руках которой он помнил
каждую занозу, хоть на один миг была способна предать его или забыть тот стог на стожарах и
ту метельную ночь...
30. В ГОД 1920...
Своими руками похоронить человека, а потом, спустя два года, встретить его - здорового
и невредимого?!
Шиловский стоял рядом - живой, осязаемый, теплый...
- Ну, довольно эмоций! Вы же красный командир, а не красная барышня!
Андрей надел сапоги и встал, привычно заложив руки за спину.
- Все равно красавец! - похвалил Шиловский. - Помнится, тогда в степи я вами
любовался, Андрей Николаевич. Особенно когда вы скакали на лошади по фронту. Да... Только
когда вы пытались остановить столкновение с противником, мне показалось, вы предадите. К
счастью, этого не случилось, и мы пошли на смертный бой. - Он похлопал Андрея по плечу -
рука была легкая и твердая. Ею же указал на дверь: - Прошу, Андрей Николаевич.
Путь по тюремным коридорам Бутырки вновь петлял и петлял, и, выбравшись наконец на
свет, за ворота, Андрей, ощутил, как кружится голова. Они сели в автомобиль, где уже
находились шофер и человек в кожанке, вероятно, охранник.
- Чтобы не было лишних вопросов, - сказал Шиловский, - сообщаю вам сразу: из
Красноярской тюрьмы вытащил вас я. Узнал о вашей судьбе... Вам плохо?
- Голова кружится, - признался Андрей. Он выпрямился, откинулся на спинку
сиденья. - Мне показалось... Чудится... Или сон...
- Да, понимаю, - засмеялся Шиловский. - Видите - воскрес!.. - Он помолчал. - А
вам все равно необходимо пройти врачебный осмотр...
- Зачем? Я здоров.
- Так, для формы. К сожалению, в нашей республике уже существует мощный
бюрократический аппарат.
"Чего он от меня хочет? - подумал Андрей. - Зачем я вообще понадобился ему? К чему
все эти спектакли? Переодевание в чистое, подготовка к казни... Как
...Закладка в соц.сетях
