Жанр: История
Крамола 1.
Сергей Алексеев
Крамола. Книга 1
http://publ.lib.ru
Аннотация
Роман "Крамола" - это остросюжетное повествование, посвященное проблемам
русской истории, сложным, еще не до конца понятым вопросам революции и гражданской
войны.
Сергей Алексеев
Крамола. Книга первая
Книга первая. СТОЛПОТВОРЕНИЕ
1. В ГОД 1918...
Молния летела в лицо.
"Обережный круг!" - вспомнил он. И в тот же миг, ослепший и оглушенный громом,
канул в черную бездну.
Очнувшись, Андрей не сразу понял, что его закапывают. Земля давила грудь и порошила
лицо. Только руки торчали из ямы, и это обстоятельство в первую секунду вызвало досаду: хоть
бы зарыли как следует...
И вдруг пронзила мысль - жив! Зачем же хоронят? Он закричал:
- Живой я! Живой!
Андрей на какой-то миг вновь потерял сознание. Пришел в себя, когда ему ножом начали
разжимать зубы, пытаясь напоить из фляжки. Он лежал на шинели, двое красноармейцев
хлопотали около и переругивались. Андрей взял фляжку и выпил всю до дна, отбросил в
сторону.
- Что со мной было? - спросил он.
- Да грозой тебя, - объяснили ему. - Не шибко, вон и не сожгло. А бывает -
головешка остается...
Андрей сел и осмотрелся. Светало. Бойцы спали на траве между деревьев, чудом
выросших и доживших до старости на небольшом береговом уступе. Внизу белела река,
подернутая туманом.
В ушах звенело, гудела голова, а перед глазами стоял несмаргиваемый зигзаг молнии,
напоминавший белую ветвь дерева. Он попросил еще воды, онемевшей рукой плеснул на лицо.
Прояснился ум, в степи стало светлее, однако на всем вокруг лежали зловещие отблески
невидимого пожара.
Двое в выгоревших гимнастерках стояли по обе стороны от Андрея и молча таращились
на командира. Рассмотреть их лица мешала молния, запечатленная зрением. "Как архангелы, -
подумал Андрей. - Сейчас подхватят и понесут..."
- Должно быть, согрешил, - сказал один из них. - Говорят, только грешных бьет. А
ведь молодой еще...
- Все мы грешны, - прогудел другой и перекрестился.
Андрей поднял глаза к небу. Грозовая туча, вздыбившись от горизонта почти в самый
зенит, стояла черной горой над головами и закрывала весь противоположный берег. Не пролив
и капли дождя, она выметала, истратила весь свой гнев и силу, сотрясая пространство над
степью, и теперь замерла на небосклоне, парализованная восходящим солнцем. Андрей
подошел к обрыву: от воды тянуло прохладой, дышать стало легче.
Когда край тучи набряк малиновым цветом, подул ветер и черный колосс в поднебесье
вдруг начал разваливаться, расползаться вдоль заречного горизонта. Где-то под кручей, у самой
воды, пронзительно защелкал соловей.
Остуженная за ночь земля теперь холодила, и под деревьями слышалось сонное
шевеление. Озноб заставлял людей прижиматься друг к другу, подтягивать колени к
подбородку.
Андрей вернулся к месту, где его настигла молния, поднял с земли портупею с шашкой и
револьвером, бинокль в чехле и, цепляясь руками за жесткую траву, пошел вверх по склону.
Еще не совсем исчезла слабость после недавно перенесенного тифа, к тому же все еще
кружилась голова и ком тошноты подкатывал к горлу. Собираясь с силами, он часто
останавливался и оглядывался назад, где на береговом лесистом уступе, у самого обрыва, спали
бойцы его полка. Вернее, всё, что осталось от полка, - триста пятьдесят штыков.
В степи тоненько и призывно ржала лошадь...
На самом гребне берега казалось намного светлее, чем внизу, на уступе, а зоревое небо -
ближе и ярче. Во все стороны лежала бесконечная степь с расчесанными ветром травами, с
редкими лесными колками у подножия холмов. Восток уже был светел и чист, и потому так
далек, что, казалось, видно закругление Земли. Только там, где река Белая утекала за горизонт,
поднимались едва заметные дымы: в Уфе что-то горело...
Вскинув бинокль, Андрей долго смотрел в ту сторону: перед взором колыхалась степь с
коростными пролежнями солонцов. Пологие холмы, словно волны, катились к высокому
материковому берегу, на котором стоял город. И ни одной живой души не было в тот час в
безмолвном пространстве.
Андрей прошел вдоль берега. Заря опрокидывала темное небо, как опрокидывают
перевернутую вверх дном лодку.
Увидев в траве винтовку с примкнутым штыком, Андрей нагнулся и поднял ее. Рядом
валялись солдатская фуражка и подсумок. Часовой бежал с поста - семнадцатый дезертир за
последние трое суток. Но сейчас не это беспокоило Андрея. Если и сегодня ушедший за реку со
взводом комиссар Шиловский не найдет бойцов товарища Махина и если разведка, отосланная
с вечера в степь, встретит казачьи сотни, идущие к Уфе от Стерлитамака, то придется еще раз
штурмовать железную дорогу. Другого выхода нет. Только туда, за магистраль, иначе через
сутки, а то и раньше, полк будет обречен, прижатый к "чугунке" с трех сторон.
А основных сил и товарища Махина со штабом за рекой могло не быть: полк Андрея уже
больше недели не имел ни связи, ни приказов и мотался по горячей степи в поисках своих,
каждый раз натыкаясь то на белочехов, то на какие-то иные вражьи части. В бой не вступали, а
лишь отходили, отбиваясь, глубже в степь и ночью опять возвращались к железной дороге.
Долетали слухи, будто Уфимский гарнизон вместе с Советом, чека и милицией отступил за
"чугунку" и укрепился где-то на реке Уфе. Однако на путях, где бы ни выходил полк Андрея к
полотну, всюду стояли забитые чехами эшелоны. Создавалось впечатление, будто вся Россия
перерезана одним бесконечным длинным составом. Бессмысленность такой войны
обескураживала и вызывала тихое, злое отчаяние.
Бывший штабс-капитан Андрей Березин после двух лет германской войны не мог понять
гражданскую, на которой оказался месяц назад. Это была странная война: без окопов и тыла,
без снабжения и штаба, без командования... да и без самого фронта, ибо когда фронт везде,
куда ни пойди, то это уже не фронт...
Андрей вытащил из кармана часы и неожиданно обнаружил, что они остановились:
слившиеся стрелки замерли на двенадцати. И сколько бы потом Андрей ни крутил завод, ни
тряс их - часы молчали. Видно, испортились от удара молнии, а может, на этой войне и само
время остановилось?..
Оказавшись в Башкирии, Андрей неожиданно для себя увидел мысленно всю Россию как
бескрайнюю горячую степь, по которой метались отряды вооруженных людей, и все хотели
пить, пить! Если находилась вода, то она оказывалась горячей и не утоляла жажды, и остудить
ее было негде; или, на вид холодная и чистая, она была горько-соленой, не годной для питья;
однако и пресная не могла напоить жаждущих: раздувая желудки, она скоро выходила белыми
разводьями на гимнастерках. Днем люди ждали ночи, чтобы отдохнуть от бесконечной гонки и
хотя бы чуть остудить тело и унять клокочущую в голове кровь. А ночью земля остывала и на
смену жбру наваливался дикий холод, и тогда вновь хотелось тепла...
В этом огне, в этой вселенской жажде угадывалось рождение чего-то нового, неведомого
доныне и пока непостижимого...
Андрей попытался вообразить, как сложится день, что произойдет к вечеру, и в сознании
сама собой нарисовалась картина: густой пулеметный огонь от насыпи и редеющая, изорванная
цепь остатков полка, развернутая фронтом к железнодорожной магистрали. А над всем этим -
слепящее солнце...
"Нет, нет, так было вчера, - Андрей попытался сосредоточить мысли на будущем. -
Сегодня все пойдет иначе..."
Вдруг Андрей подумал: Оля! Где она теперь? Там, за "чугункой", вместе с гарнизоном и
Уфимским Советом, или заложников все-таки не повели с собой, а оставили в городе?
Наверняка, когда отступали красные, была паника, может быть, в суете и неразберихе о них
забыли, а белочехи пришли теперь и освободили сестру?
Красные...
Всякий раз, повторяя про себя это слово, Андрей спохватывался, что теперь он тоже
"красный" - военспец, командир полка. И надо бы привыкнуть к новому своему состоянию,
смириться с судьбой. Хотя бы до тех пор, пока он здесь, в сухой башкирской степи, а сестра
Оля - там, в заложниках.
И где-то в Уфе остался еще брат Александр. Может быть, ему удастся спасти, выручить
Олю?!
Мысль эта теплила надежду. Только бы они остались живы, только бы они...
Тогда все закончится благополучно - и сегодняшний день, и другие; каким-то образом
угаснет странная непривычная война и они все вернутся домой, в Березино. И будет мир...
Андрей выдернул и зашвырнул в траву затвор винтовки, брошенной дезертиром. После
каждый стычки с белочехами лишние винтовки некуда было девать. Нести тяжело, а бросить -
трофей врагу. Однако затвора показалось мало, трехлинейка еще оставалась оружием. Андрей
всадил штык в землю и попытался сломать его: гнул, налегая телом на приклад, раскачивал в
разные стороны - четырехгранное жало пружинило и выворачивалось из земли...
За спиной стоял пожилой, бородатый ополченец в длинной гимнастерке, щурился,
позевывал, зябко встряхивал плечами.
- Помоги, - попросил Андрей.
- Далась она тебе, - отмахнулся красноармеец. - Не ломай добро, как-никак старались,
делали. Жалко... Вон лучше комиссара встречай. Плывут...
Андрей вышел на береговую кромку: по реке, цепляясь за бревна, плыли люди. В бинокль
ясно были видны напряженные лица, широко открытые глаза и рты. Комиссар Шиловский
что-то говорил и, отплевывая воду, оглядывался назад. От взвода осталось человек
пятнадцать...
Придерживая шашку, Андрей спустил ноги с обрыва и покатился вниз. Пока разведчики
приближались к берегу, Андрей умылся, сполоснул нательную рубаху. Сырая и прохладная,
она еще на какое-то время отдалит момент, когда знойное солнце вновь припечет плечи и
спину.
Красноармейцы выбирались из воды, падали на береговой откос, раскинув руки, дышали
коротко, запаленно. Кто-то кашлял, отрыгивая воду. Шиловский - человек средних лет, в
пенсне и большеватом английском френче - снял с бревна связанные сапоги и подошел к
Андрею. Стоял босой, мокрый, но усталости не замечалось, разве что красноватые, навыкат,
глаза смотрели сквозь линзы пристально и тяжеловато.
- Что там? - спросил Андрей.
Комиссар достал маузер, вылил воду из деревянной колодки и проверил патроны. Потом
так же не спеша вложил оружие в кобуру, но крышку не застегнул.
- Махин предал, - сказал он и вскинул на Андрея настороженные глаза. - Махин
нацепил погоны. И все бывшие офицеры... Партийных расстреляли.
- Будем пробиваться за железную дорогу, - проронил Андрей и проверил ход шашки в
ножнах. - Уйдем дальше от города - и пробьемся.
- На дороге - чехи! - возмущенно сказал комиссар. - Вам мало вчерашнего?
- А вы думали, они нас блинами встретят?! - тоже взвинтился Андрей. - Надо искать
слабое место и прорываться ночью!.. Ночью пройдем, отдохнут люди - и пройдем.
Неожиданно он увидел среди красноармейцев высокого парня в гимнастерке с погонами
прапорщика.
- Из ваших, - кивнул на пленного Шиловский, перехватив взгляд Андрея. - Все
погоны натянули...
Андрей подошел к прапорщику, - погоны свешивались с узких и покатых плеч, мокрая
гимнастерка прилипла к телу; босые ступни ног белели на сыром песке...
- Как же это случилось, прапорщик? - спросил Андрей.
- Не знаю, - тускло выдавил тот и поднял глаза. - Я ничего не пойму. Ничего.
На обрыве между сосен стояли красноармейцы. Один из них, подняв винтовку, спрыгнул
с уступа и покатился вниз, оставляя шлейф пыли. И следом, в разных местах, вспыхнуло еще
несколько пыльных вихрей. Конусы песка по откосу росли и добрели, как тесто в квашне.
- Назад! - крикнул Шиловский и поторопил красноармейцев, приплывших с ним: -
Наверх! Быстро! Быстро, товарищи!
Красноармейцы стали подниматься с земли, кто-то подтолкнул прапорщика, указывая
винтовкой наверх. Прапорщик вдруг вцепился в рукав Андрея, захлопал губами, силясь что-то
сказать, но не смог произнести ни слова и лишь таращил большие светлые глаза. Красноармеец
дернул его за руку, повлек в гору.
У самого обрыва по-прежнему толклись красноармейцы, махали руками, что-то
обсуждали и спорили. Шиловский ждал, стараясь поймать взгляд Андрея.
- А вы не приберегли себе погоны? - комиссар, сняв пенсне, впился глазами в лицо
Андрея. Тот молча расправил френч под ремнями, потрогал пальцами ножны.
От Шиловского пахло как от дерева, долго пролежавшего в воде.
- Я дал слово офицера, - сказал Андрей. - А потом, вы же знаете, моя сестра осталась
заложницей...
- Знаю, я все знаю, - перебил комиссар. - Махин тоже давал слово. Только ваши
слова, господа офицеры...
Андрей отошел к воде и стал спиной к Шиловскому. Стиснул руки, сцепленные на
пояснице. Наверху шум усиливался, крепли возмущенные голоса: похоже, назревал митинг.
- Кому вы ночью подавали сигналы? - жестко спросил комиссар. - Я видел костры.
- Костров не жгли, - не оборачиваясь, бросил Андрей. - Все спали...
- Но я сам! Сам видел огни!
- Огни? - морщась, переспросил Березин. - Да, были огни. Купальская ночь нынче,
папоротник цвел. - И, резко развернувшись, полез в гору по зыбкому песку.
- Что? - не понял Шиловский, устремляясь следом. - Что за глупость? Какой
папоротник? Я спрашиваю: кто жег огни?
Песок оплывал под руками, утекал из-под ног, и Андрею казалось, что он стоит на месте,
хуже того - сползает вниз вместе с этой землей. И что земля вдруг утеряла свою привычную
твердь...
Когда Андрей с комиссаром поднялись на берег, стихийный митинг уже бушевал вовсю.
Точнее, это был суд, поскольку среди толпы стоял прапорщик, а рядом, у его ног, сидел
плечистый молодой башкир - дезертировавший дозорный, винтовку которого нашел Андрей.
- Конь в степи ржал, я пошел, - бормотал башкир. - Конь ржал, думал, поймаю, мой
конь будет...
- Почему винтовку бросил?! - орали ему со всех сторон. - В расход! В расход его,
суку!
А прапорщика почему-то не трогали, не задирали, и он стоял отчужденный,
ссутулившийся.
Возбужденные люди не могли стоять на месте, двигались беспорядочно, бессмысленно:
кто-то пытался подняться над толпой и сказать речь, но его перебивали - говорить хотелось
всем сразу. Что?то безумное было в этой страсти.
Дезертир тоже стал кричать, сверкая глазами, но слова его тонули в гуле голосов.
Оправдываться ему было бессмысленно - никто не слушал.
- Подыхать - так всем! - орал и кружился в толпе большерукий красноармеец с
обожженными солнцем плечами. - Ишь хитрозадый! В кусты?!
Над головами людей качалась вороненая сталь штыков, будто трава под ветром. Андрей
вглядывался в лица - мелькали перед глазами раскрытые рты, выпученные глаза, загорелые до
черноты скулы... Ни один дезертир еще не был пойман, и на этого, семнадцатого по счету,
обрушивался теперь весь гнев.
И только боец с бледным девичьим лицом сидел под деревом в сторонке и торопливо
жевал пшеницу, доставая ее из сидорка. Да пожилой красноармеец лениво бродил у обрыва,
держа в руках винтовку, брошенную дезертиром. А еще оставались лежать на земле
тяжелораненые, а также те, что умерли от ран этой грозовой ночью и еще не были похоронены.
Андрей пробрался к пулеметчику, выдернул из его рук пулемет и дал длинную очередь в
воздух. Гул разом смолк, и лишь тяжелое дыхание вырывалось из открытых ртов.
- Полк! Стройся! - напрягаясь, скомандовал Андрей.
Теснясь, бойцы разомкнули кольцо, выстроились полукругом, лицами к обрыву.
Прокатился шелестящий шепот, словно ветер по ковылю.
Прапорщик, распрямившись, поправил гимнастерку - подсохший белый песок на ее
подоле тихо опал на землю.
- Приговор народа слышали? - спросил Шиловский.
- У нас нет времени судить, - бросил Андрей. - И это не мое дело - судить.
- Суд состоялся, - перебил Шиловский. - Приговор утверждаете?
- За дезертирство полагается расстрел, - проронил Андрей и умолк.
- А своего пожалели? - комиссар мотнул головой в сторону прапорщика, затем вновь
глянул в глаза Андрею. - И за предательство расстрела не полагается, так, по-вашему?
- По-моему, он не предавал, - ответил Андрей. - Его кто-то предал... Впрочем, мне
трудно понять...
Он подошел к прапорщику и краем глаза увидел, что комиссар достает маузер.
Прапорщик ждал чего-то от Андрея, глядел жадно и все отряхивал, отряхивал подол
гимнастерки, выбивая белесую пыль.
- В таком случае - отойдите! - скомандовал Шиловский. - По законам
революционного времени за дезертирство и предательство - расстрел перед строем!
- Прости, брат, - сказал не глядя Андрей и отошел.
- За что? - прапорщик потянулся за ним, неестественно рассмеялся. - Как - прости?!
А комиссар тем временем подал маузер красноармейцу в нательной рубахе, подпоясанной
ремнем с подсумком. Тот механически протянул руку, чтобы взять маузер, но тут же отдернул
ее, попятился, вжимаясь спиной в плотную человеческую массу. А стоящий рядом с ним
веснушчатый боец спрятал руки за спину. Строй замер, затаил дыхание. Люди почему-то
отворачивались, либо опускали головы, чтобы не смотреть на черный маузер в руке комиссара.
- Добровольцы есть? - спросил Шиловский, оглядывая строй.
Красноармейцы молчали. Слышно было, как бормочет дезертир у обрыва - наверное,
молился...
- Вы же сами вынесли приговор! - подбодрил комиссар. - А привести в исполнение
некому? Разве мало погибло ваших товарищей из-за предателей и измены?
- Дезертира бы пожалеть надо, - несмело откликнулся кто-то из гущи строя. - Эдак-то
и своих перехлешшем...
- А он пожалел вас, когда бежал? - застрожился Шиловский.
- Дак не стерпел, верно, - послышалось с правого фланга. - Не каждый таку войну
стерпит. Пожалеть бы...
- Пожалеть?! - вдруг заорал и заколобродил в строю, вырываясь вперед, большерукий
красноармеец. - А нас кто пожалеет?! Нам снова на смерть, а он, хитрозадый, в кусты?! -
Выпутавшись из строя, большерукий обернулся к прапорщику и башкиру, потряс кулаками. -
К стенке! Обоих!
Комиссар удовлетворенно хмыкнул и протянул ему маузер, но большерукий в ярости не
видел его.
- Мы ж так революцию разбазарим! Добренькие, что ли?! Они на чужом горбу в рай! -
вновь потряс кулаками в сторону дезертира и прапорщика. - А мы - на алтарь свободы
ляжем?! - Он дернулся к комиссару, протянул руку. - Дай! Мне дай! - выхватил у него
маузер. - Я им покажу, как бегать! Счас хлебнете кровушки, гады! - Через секунду он был
уже возле прапорщика. Рывком поставил его на колени, приказал звенящим голосом: - Сымай
гимнастерку!
Прапорщик, глядя снизу вверх, потянул подол гимнастерки; башкир глядел на них со
спокойной ненавистью.
Едва гимнастерка покрыла голову, палач-доброволец выстрелил в затылок, крикнул
дезертиру:
- А ты, басурман?!
Тот сам встал на колени, согнул мощную шею. После выстрела пустая горячая гильза
ударила в ствол сосны, отскочила к Андрею и царапнула ему щеку. Он зажал ранку ладонью,
сглотнул воздух сухим горлом.
А Шиловский торопливо отобрал, вырвал маузер у добровольца - тот, сверкая глазами,
выискивал кого-то в толпе и опасно водил стволом.
Строй молчал. Люди дугой стояли на склоне берегового уступа и напоминали хор,
выстроенный на сцене. Но Андрей не мог поймать ни одного взгляда из-под опущенных век.
Лишь красноармеец, что крадучись ел пшеницу, бестолково и плутовато озирался по сторонам.
- Убрать! - приказал Шиловский, пряча маузер, и кивнул на трупы.
Палач стащил расстрелянных к обрыву и спустил вниз. Два пыльных шлейфа потянулись
к воде; потек, побежал зыбкий песок...
- По-олк! Смирно! - крикнул тут Андрей и сразу замолчал, чувствуя, что не сможет
говорить громко. - Слушай приказ, - продолжил уже тише. - Будем прорываться за
железную дорогу ночью. В степь уходить нельзя, там гибель. До ночи надо уйти подальше от
города, туда, где чехи нас не ждут...
Где-то в середине строя, в его плотном чреве, возникло крутое шевеление, и из первой
шеренги вывернулся босой красноармеец без винтовки.
- Опять на пулеметы?! - заорал он. - На пулеметы нас?! Уж лучше стреляйте!
Стреляйте! - рванул гимнастерку на груди. - Всех положить хотите?! - Белые от бешенства
глаза его лезли из орбит, перекошенное лицо побледнело и заострился нос.
- В строй! - прохрипел Березин и, схватив паникера за грудки, вдавил его в гущу
людей. Перевел дух, оглядел красноармейцев, сказал тихо: - Это война. Такая уж она...
беспощадная!..
Поймал взгляд того, что ел пшеницу: взгляд этот трепетал, словно огонек свечи на ветру.
Заметил чью-то руку, осеняющую себя крестом.
- А знаем! Знаем, ваше благородие! - раздался густой и сильный голос в строю. - У
тебя сестру в залог взяли! Она за чугункой! Вот ты и гонишь нас под пулеметы!
- По нашим спинам хочешь через железку прорваться? - подхватил другой. - Нет,
господа! Не выйдет! В степь пойдем! В степь! У нас тоже сестры есть! И братья! И дети!
- Твои под охраной ходят, а наши?! - взвинтился паникер в разорванной на груди
гимнастерке. - Где наши?! Да их в распыл всех пустят! За нас-то!
Андрей глянул на комиссара. Тот, подозвав коновода, неуклюже взбирался на лошадь.
- Да, моя сестра за железной дорогой, - сказал Андрей. - Но я за ваши спины не
прятался! И вы это знаете. Я такой же, как вы. И тоже не хочу умирать. В степи нам смерть.
Всем! А через железную дорогу можно пробиться! Пока не подошли казаки...
Он уже не мог больше говорить. Напрочь пересохшее горло словно бы сомкнулось,
склеилось, и стало трудно дышать. Он перехватил взгляд комиссара и в какой-то миг вдруг
уловил злорадство в его глазах. Наверное, Андрей со своим сиплым голосом казался
Шиловскому немощным и жалким перед красными бойцами, привыкшими слушать речи
горячие и громкие.
Комиссар, гарцуя на коне, вскинул руку и заговорил страстно, отрывисто:
- Товарищи красноармейцы! За железной дорогой наши! Там Советская власть! Там
Уфимский комитет и регулярные части, сохранившие верность революции!
Андрей отошел к сосне, изуродованной ветрами и зноем, попробовал откашлять то, что
мешало дышать и говорить, - не получилось. Горло от кашля выворачивалось наизнанку...
Комиссара было слышно отовсюду. Он говорил вдохновенно, рубил рукой горячий
воздух:
- Подлые изменники нашей рабоче-крестьянской революции хотят зажать молодую
республику в железное кольцо! Они предательски бьют нам в спину, стреляют в нас из-за угла!
Но мы выстоим! Пролетариату России терять нечего, и потому наш лозунг сегодня один -
победа или смерть!
Красноармейцы слушали, строй замер, и по напряженным лицам скользили солнечные
лучи.
- Мы не дадим проклятым угнетателям трудового народа надругаться над светлой идеей
освобождения! - продолжал комиссар. - Крепче возьмем в руки оружие и защитим извечную
мечту рабочего класса! Пройдем очистительным пожаром по российским царским пустырям! И
с корнем выжжем всю гнусную траву рабства и бесправия!
Андрей почти ничего не знал о Шиловском - между профессиональным
революционером и насильно мобилизованным военспецом откровенных отношений быть не
могло, да и время казалось неподходящим для откровений. Только однажды комиссар сухо и
односложно обронил в разговоре, что он два года учился в Сорбонне, после чего вернулся в
Россию и пошел рабочим на завод. В полку Шиловский был три недели. Его прислали как раз в
то время, когда Андрей получил последний приказ Махина - оставить Уфу и отойти в степь,
на юг. Приказ с точки зрения Андрея был бессмысленным. Можно было оборонять город,
взорвав железнодорожное полотно и оседлав насыпь: мятежный чехословацкий корпус
двигался по "чугунке" и был привязан к своим эшелонам. Однако Андрей подчинился и увел
свой полк в степь. Комиссар Шиловский сразу же начал энергично действовать. На первом
митинге он почти целый час держал речь перед красноармейцами, и слушали его затаив
дыхание. Полк, сформированный из демобилизованных солдат-окопников, которые едва успели
хлебнуть мирной жизни, как снова очутились под ружьем, у которых еще зудела разъеденная
вшами кожа, а души не успели остыть от огня, - полк этот, привыкший к разным агитациям и
ораторам, однако же, слушал комиссара и преображался на глазах. Вспоминали строевые песни,
в походном порядке держали шаг, не прекословили командирам. Умел говорить Шиловский, и
слова находил такие, что будоражили уставших от боев и потерь красноармейцев и даже
каким-то образом завораживали.
- Если даже мы умрем, - звенел над головами бойцов его голос, и эхо откликалось за
рекой, - наше дело свободы не умрет! Слишком дорогой ценой за нее заплачено - кровью
наших товарищей! За эту кровь товарищей, павших от подлых рук белочехов, мы пойдем в бой.
И прорвемся! И победим! Победа или смерть!
Андрей, слушая Шиловского и ощущая знобящий холодок от его слов, трогал пальцами
надбровную дугу, наискось перечеркнутую давним, еще детским шрамом. Гладил и тер его,
словно хотел размягчить крепкий и жесткий рубец. Это была старая привычка, сведенная на
уровень инстинкта, - ощупывать шрам. Когда-то в детстве он долго не давал зажить ране,
сковыривал с нее коросту, раздирал до крови, особенно если волновался. Однажды дядя
Андрея, имевший в иночестве имя Даниил, приглядевшись к племяннику, сказал, что подобная
страсть - ковырять раны и коросты - признак человека, которому выпадут на долю нищета,
горе и несчастье. Возможно, просто пугал, но скорее всего примета дяди была верной...
Казалось, столько событий произошло в то утро на лесистом береговом уступе, а шел
всего лишь седьмой час, когда полк, разделившись поротно, оставил реку и двинулся к
железной дороге, забирая восточнее, чтобы уйти от Уфы, захваченной чехословацким
корпусом. Три колонны шагали на расстоянии видимости, и три широких следа оставались за
ними, расчерчивая накалявшуюся степь. Выбитая жесткая трава вроде бы уже не должна была
встать, и эти проторенные пути, казалось, не зарастут теперь долго, по крайней мере до
следующего лета, пока не проклюнется и не взойдет семя, обмолоченное человеческими
ногами. Однако втоптанная в пыльную, горячую землю трава поднималась, распрямляясь с
таким же треском и шорохом, с каким падала под сапогами и ботинками впереди идущих.
Поторапливая роту правого фланга и пришпоривая коня, Андрей обогнул ее с тыла и
неожиданно увидел, что торная дорога постепенно заглаживается, и там, вдали, ее уже не
различить среди
...Закладка в соц.сетях
