Жанр: История
Крамола 1.
...т, что
народ собирается сам, однако Рыжов в благодарность прислал ему саморучно выкованную,
тяжелую и широкую, как мясницкий топор, саблю. Андрей прикинул ее в руке: кузнец ковал
оружие по своим силам и такой саблей можно было разрубить человека от головы до пят.
Ходить с нею было невозможно, и Андрей сдал ее в обоз. Вместе с саблей была короткая
записка: ждать команды к выступлению.
Андрей ждал неделю, но поток приказов и распоряжений из Свободного вдруг
прекратился. Тревожась, Андрей послал нарочного, однако тот не вернулся в назначенный
срок. Отряд был готов к выходу из тайги, партизаны ждали последней команды, обоз из десятка
саней с увязанным тыловым имуществом примерзал каждую ночь к земле, и утром
приходилось отрывать его стяжками. Выждав еще сутки, Андрей решил выйти самостоятельно
- в ночь, как только снег схватится настом.
С вечера никто не спал, и Андрей, заглядывая в избушки и бараки, видел, что в углах,
перед иконами, горят свечи и многие мужики молятся. В этом ничего не было удивительного,
но вид вооруженных, обряженных на войну мужиков перед образами навевал какие-то
глубокие, древние воспоминания, и в душе рождалось предощущение величия грядущего дела.
До Свободного, по расчетам, было три дня хода с обозом. Это расстояние скорые на ногу
лыжники из крепких мужиков-охотников одолевали за сутки. Тронувшись с места, Андрей
выслал еще одного нарочного, уже чувствуя, что у Рыжова что-то случилось. За ночь и утро
прошли верст двадцать, и когда наст начал проламываться под санями, но еще держал человека,
Андрей приказал отряду двигаться дальше без обоза, сняв с него запас продуктов и патроны.
Шли почти до полудня, пока не увязли в снегах. Слетал с лыж исполосованный в клочья
камус, а голицы, изодранные настом, лопались и просвечивали насквозь. И едва развели
костры, как увидели впереди двух ползущих по топкому снегу людей. Досю Андрей узнал с
трудом: черный, с окровавленными руками и лицом, он походил на вытаявший из-под снега
труп. Другой, обгорелый, был замотан тряпьем, из которого проступал один рот. Лишь после
того как Дося пришел в себя и начал говорить, выяснилось, что другой с ним - Ульян
Трофимович.
Рыжов, благополучно прозимовав в Свободном, к весне потерял всякую осторожность. Он
выставлял караулы на дорогах, но партизаны, привыкшие к вольной, семейной жизни, сбегали
домой либо спали по избушкам на пашня'х. Колчаковский отряд, состоявший больше из
итальянцев, вошел вечером в Березино и, не задерживаясь, двинулся на Свободное. Полусотня
Рыжова даже не смогла оказать сопротивления. Партизан вытащили из домов в исподнем,
согнали и заперли в амбар. Самого Рыжова взяли в кузне.
Дорвавшись наконец до наковальни и горна, изготовив новый инструмент, он взял в
подмогу двух молотобойцев и работал день и ночь. Ковали пушки, сабли и копья, чинили плуги
и телеги. Когда итальянцы вошли на стук молота, Рыжов пил из ведра воду. Молотобойцы
спохватились сразу, взялись за сабли, что оказались под рукой, и успели зарубить троих. И
лишь когда загремели выстрелы, Рыжов оторвался от ведра.
Его застрелили в упор. Он поставил ведро на верстак, потянулся рукой за кувалдой и упал
животом на наковальню.
Замерзшие на ночном холоде итальянцы сгрудились возле горна и стали греться.
В ту же ночь партизан связали веревками и, босых, в исподнем, повели в Березине По
дороге четверым удалось бежать. Изрезавшись о наст, они с горем пополам добрели до
охотничьего зимовья, давно не топленного и стылого, разожгли печь, нашли кое-какую
одежонку и завалились спать. Ночью избушка загорелась. Дося успел выскочить почти
невредимым и вытащил Ульяна Трофимовича. Двое других сгорели заживо, так и не
проснувшись.
Спустя двое суток стала известна судьба остальных партизан. Их привели на берег
Кровавого оврага, поставили на оттаявшем и уже зазеленевшем берегу и порубили шашками.
А наутро березинский пастух выгнал уцелевший от грабежей и поборов скот - в ту весну
от бескормицы пасти начали рано. Отощавшие коровы выбрели к Кровавому оврагу и, почуяв
свежую кровь, обезумели. С диким ревом, будто обложенные волчьей стаей, они повернули
назад, затоптали растерявшегося пастуха и ринулись к селу.
Итальянские солдаты выбежали на шум из домов, но, увидев стадо, тут же и успокоились.
Коровы неслись по Березину, сворачивая палисады и сбивая с ног людей. От рева и безумства
скота взбунтовались верховые лошади колчаковцев, закрытые в леваде. Сломав жердяной
забор, они вырвались на волю и помчались навстречу стаду...
Неизвестно, что случилось бы в центре Березина, если бы русский поручик не приказал
открыть огонь по скоту. Итальянцы били из-за заплотов, сваливая тощих животных на грязный
лед. Через минуту улица покрылась вздыбленными ребристыми коровьими боками, словно
опрокинутыми долбленками, и по ним, как по барабанам, галопом проскакал табун одуревших
лошадей.
... Березино брали с ходу, развернувшись за околицей в густую цепь. Колчаковцы знали,
что часть отряда находится далеко в тайге, и не ожидали скорого нападения. Отрезанные от
Есаульской дороги, они, отстреливаясь, стали беспорядочно отступать. Сначала их били прямо
на улицах, уже очищенных жителями от мертвого скота, вытаскивали из подполов и сараев,
доставали с крыш, потом погнали в Свободное. Лобытов задержался со взводом прочесать
окрестности, Андрей же продолжал с остальными преследование.
Когда Березино полностью освободили, Лобытов заспешил вслед за Андреем. Но прежде
нужно было распорядиться насчет восьмерых пленных итальянцев, которые, став вдруг
какими-то вялыми, будто заморенные телята, конечно же, помешали бы боевому маневру.
Народ уже выбирался из погребов и бань, заполняя улицу, таращил глаза на
разгоряченных перестрелкой партизан.
- Кто отведет пленных в Свободное? - крикнул Лобытов, оглядывая жителей.
Люди молчали, жались друг к другу - старики, старухи, ребятишки.
И вдруг вывернулся кто-то в длинном тулупе без рукавов.
- Я! - закричал он. - Дай ружье! Я отведу!
Лобытов глянул на добровольца; отметив в его зрачках какой-то блеск, вынул затвор из
трофейной винтовки, подал в руки:
- Веди!
А сам пошел со взводом на Свободное.
Ленька-Ангел выстроил итальянцев в затылок друг другу, сам занял место сзади и повел.
Березинские провожали его немигающими, будто иконописными глазами.
А Ленька привел пленных на берег Кровавого оврага, откуда совсем недавно развезли и
схоронили порубленных партизан, поставил на самый край обрыва и торжественно объявил:
- Привел я вас. А уж далее-то сами полетите. Я ангел! Ангел!
И переколол всех штыком.
33. В ГОД 1920...
То, что он теперь свободен и будет жить, Андрей понял лишь в тот момент, когда в
кабинет ворвался Тарас Бутенин и стал обнимать его, дурачась и покряхтывая от радости.
- Я же верил! Верил! Вот она - революционная справедливость! А то как же так: героя
войны, заслуженного краскома - и к стенке?! Кто ж тогда воевать будет? Контру добивать на
всех фронтах?! Я верил! Верил!
"Неужели опять жить? - думал Андрей с каким-то непривычным разуму чувством. -
Жить, жить..."
Снова - жить! В который раз? И опять он - никто! Как после "эшелона смерти", как
потом, после ухода из Есаульска в восемнадцатом. Значит, опять надо подниматься из небытия,
куда-то идти, что-то делать? А куда? Впрочем, известно - куда. Идти надо до конца... А где
он, этот конец, где и в чем его суть, если не в смерти?!
Дурашливый смех Бутенина, его медвежьей силы руки мешали Андрею.
- Слышь, Николаич! A представляешь, лет эдак через полсотни как мы будем
вспоминать, а? - хохотал Тарас. - Как я тебя под конвоем, а? Как ты от меня деру дал! Как
мы с тобой по степи-то, по костям. Ужас! Вот умора будет, Николаич!..
Пришел наконец Шиловский. Озабоченно порылся в сейфе, затем сел за стол и надел
пенсне. Бутенин вытянулся, и остатки веселости медленно сходили с его лица.
Шилрвский поворошил бумаги и взялся накручивать телефон. Говорил с кем-то коротко и
односложно, больше слушал и записывал. Несколько раз Андрей чувствовал на себе его взгляд
и поднимал голову.
Наконец Шиловский положил трубку и улыбнулся.
- Чем же вы опечалены так, Андрей Николаевич? Вас хорошо принял товарищ Троцкий.
И вообще все складывается для вас неплохо.
- Неплохо? - переспросил Андрей.
- Думаю, да, - Шиловский написал что-то на листке, протянул Андрею: - Сейчас
ступайте в Ревтрибунал. Там получите все необходимые бумаги, мандат... Да и переоденут вас
там же. Возможно, и переобуют, если у них сапоги есть. Недавно еще были. Там же получите
охрану. Берите же, ну?
Он протягивал сложенный вдвое листок.
- Зачем?.. Сапоги, охрана... Зачем? - спросил Андрей.
- Затем, что вы утверждены председателем ревтрибунала по освобожденным районам
Восточной Сибири, - улыбнулся Шиловский. - Ну, берите же! У меня рука отсохнет!
- Я? - Андрей встал. - Мне судить? Меня назначили судить?!
- И не только судить, - уточнил Шиловский. - В трибунале получите все инструкции.
У них свое ведомство, так что отдаю вас...
Он подошел к Андрею и засунул бумагу в нагрудный карман, прихлопнул клапан.
- Судить... А кого? За что?..
Конец первой книги
РОССИИ КРЕСТНЫЙ ПУТЬ
Литературный вечер в универсальном Дворце спорта "Крылья Советов" на окраине
Москвы. Идет разговор о прошлом, настоящем и будущем России. И вдруг на сцене
появляется... гусляр. Замерли пять с лишним тысяч человек в огромном зале. Под
переливчатые звоны звучат обжигающие слова, зовущие Русь к единению. Композиция для
старинного народного инструмента на темы из современного романа...
Так "Крамола" Сергея Алексеева начала свою жизнь и в музыке. Позднее мне доводилось
слышать эту композицию на других вечерах, например в Ленинграде. Все тот же
потрясающий эффект сочетания "преданий старины глубокой" с острейшими проблемами
современности...
В этом видится мне и стержневая линия творчества молодого прозаика Сергея
Алексеева. Его еще и к "поколению сорокалетних" не отнесешь, а за плечами - три крупных
романа: "Слово", "Рой" и "Крамола", опубликованных в журнале "Наш современник", повести,
рассказы. Серьезный, сложившийся писатель. Историк по складу души. Исследователь
современности.
Вот и роман "Крамола" - это взгляд человека 80-х годов нашего столетия на историю
России советской. Основные события романа развертываются в период гражданской войны и
после нее. Но ретроспектива уходит глубже - в XIX век, когда дворянская семья Березиных
переселяется на вольные земли Сибири (Березин-старший бредил примером американских
фермеров), и в совсем уж далекий XII век - к походу князя Игоря Святославича против
половцев (именно на этих страницах романа черпал вдохновение гусляр Геннадий Лавров).
Писатель ищет ответы на вечные вопросы: что с нами происходит? кто виноват? что
делать?
Великая смута в считанные годы разметала и почти полностью уничтожила старинный
род. Вчерашний гимназист, мечтавший преподавать историю, становится воином. Если бы
только воином - защитником, опорой слабых, обиженных, обездоленных. Так ведь нет,
Андрей Березин становится и невольным убийцей - не только подчиненных ему
красноармейцев (которых он, боясь, что его сочтут предателем и, за это расстреляют
заложницу сестру, бросает в заранее обреченный на неудачу бой), но и людей уже
побежденных, обезоруженных, может, так же потерявших себя, как и он сам.
И кого винить в том, что остался Андрей почти один на белом свете? Красных,
расстрелявших?таки сестру? Белых, от руки которых пал брат? Соседей-крестьян, рядом с
которыми мирно жили десятилетиями и которые вдруг в порыве слепой ярости,
спровоцированной смутьянами вроде Пергаменщикова, порушили и разграбили родовое гнездо
Березиных? Кому счет предъявить? И надо ли? И где выход, где хоть какая-то зацепка,
оправдание своего существования? Во имя чего стоит жить? Справедливость, мир, покой,
благоденствие - где они? Уж не в той ли стране Гармонии, куда Андрей попадает то ли в
горячечном сне, то ли в невероятной яви?
Но... зачем такая Гармония, которая превращает человека в тупое животное, в
примитивный агрегат по переработке продуктов в отходы, по воспроизводству себе
подобных? А как быть с Душой, с вечным стремлением к чему-то почти недостижимому, но
высокому, светлому?..
Мучительно ищет правду российский интеллигент Андрей Березин, равно как и матушка
его, и дядя - священнослужитель Даниил, и его брат Саша, тоже обожженный страшной
мировой бойней офицер, безоружным пошедший в стан карателей, дабы Словом остановить
насилие. Ищут правду, ищут смысл всего происходящего. И - причины рождения смуты на
многострадальной русской земле. В зловещий символ вырастает образ Шиловского, глубоко
убежденного в своей какой-то особенной правоте революционера, комиссара, судя по всему, из
так называемых "межрайонцев". За его спиной маячит мрачная тень певца и теоретика
перманентной, то бишь бесконечной революции Троцкого. В Шиловском поражает
фанатическая уверенность в своей миссии, ради которой любые жертвы приемлемы - даже
потеря чести, когда из-за него и под его именем гибнет невинный человек, в то время как
другие комиссары, тоже коммунисты, но, может, по-иному убежденные, сами выходят на
смерть. Что за страшная власть Идеи, ради которой коверкается, калечится, распадается
веками налаживаемая народная жизнь? И при чем тут коммунизм, в глубинной, внутренней
своей основе созвучный другому латинскому же слову - гуманизм? Тут уж не об одной
слезинке замученного ребенка, как у. Достоевского, речь - о морях крови и слез, разлившихся
по бескрайней России.
Страшной бедой народной предстает в романе гражданская война. Бедой прежде всего
для честных, думающих, искренне пытающихся понять, "куда влечет нас рок событий". Но и
бедой для самых, что называется, "широких масс". Как нелепо гибнут красноармейцы полка
Андрея Березина! Они даже и понятия не имеют, что идут на верную смерть лишь потому,
что не послать их на эту верную смерть Андрей не может: руки связаны заложничеством,
над душою - комиссар Шиловский. Гибнут, но кости их перемешались с костями таких же
мужиков из тех же русских сел, но одетых в другую форму... Как нелепо и страшно гибнут
загнанные в тайгу белогвардейцы, перед тем нелепо и бесчеловечно загубив немало жителей
таежных сел, изнасиловав женщин... Люди превращаются в зверей. Даже - хорошие люди. И
нет выхода тем, кто увидел уже край этого тотального озверения, а остановить его не
может. И кидается в прорубь Ковшов, когда-то и сам расстреливавший "предателей и
дезертиров"...
"Крамола" - в определенном смысле новое слово о гражданской войне.
Предостерегающее слово нашего современника, не видавшего самолично ужасов ее, но
сохранившего этот ужас в генной памяти. И насколько же своевременно это
предостережение! Мог ли думать Сергей Алексеев, когда писал роман, что пройдет совсем
немного времени и горячие головы будут с самых высоких трибун чуть ли не открыто
призывать к новой гражданской войне, не считая большой платой гибель каких-нибудь пяти
миллионов ради счастья остальных 280 миллионов... А "гуманные" призывы регулировать с
помощью безработицы производственные отношения - не созвучны ли они где-то в глубине
рассуждениям Шиловского о правовой стороне преступления Андрея Березина? Не в том вина,
что приказал расстрелять пленных; право не пришлось бы нарушать, коль не взяли бы их в
плен... Так и сейчас: пусть бедные беднеют, а богатыебогатеют, лишь бы все это было в
рамках демократии, правового государства, рыночного хозяйства...
Нет, не случайно печатался этот роман об истории - давней и недавней - в журнале с
символическим названием "Наш современник". Это остросовременное произведение. Вот, к
примеру, ломаются сейчас публицистами копья по поводу путей возрождения разрушенного
сельского хозяйства страны. Нужны советские фермеры, "архангельские мужички", только в
этом выход, - яростно утверждают одни. А соответствует ли это традициям русского
народа? - спрашивают другие. Может, фермеры и приживутся там, где и раньше широко
применялась хуторская система, - в Прибалтике, южных областях России и Украины. Но как
быть с теми, кто жил и живет в центральных, корневых, я бы сказал, российских весях или
переселился оттуда в Сибирь, на Дальний Восток? Так ли уж все ясно и просто с ними?
В романе видим, как, несмотря на все старания Березина-старшего, терпит крах его
фермерская затея: расселенные было по хуторам мужички как-то незаметно и очень скоро
стянулись в одно село... Сильны, очень сильны оказались традиции русской сельской общины:
жить на миру, жить, давая возможность каждому , даже в чем-то обделенному природой,
найти свое место и свой кусок хлеба.
И конечно же, повторимся, не только хлеб насущный волнует русского человека, ему еще
цель жизни, смысл жизни подай! Мне кажется, молодой прозаик чутко уловил и отразил то, о
чем пишет, например, отец Иоанн (Кологривов): "Черты духовного радикализма у русского
народа, выражающиеся в большой доле безразличия к миру и к его благам...определены в
значительной степени строением русской земли. В стране неограниченных далей и безмерных
протяжений, с суровым климатом, почти без всяких внутренних рубежей и без определенных
внешних географических границ, широко открытой для всевозможных нашествий, человек
легко приобретает сознание своей физической слабости и бренности своих дел. Зачем -
думает он - накапливать и дорожить тем, что обречено на гибель? К чему подчиняться
юридическим нормам, которые сегодня имеют силу, а завтра потеряют всякое значение?
Человек инстинктивно сосредотачивает привязанность на том, чего никто не может у него
отнять...
Это безразличие вовсе не означает, что русский народ менее грешен, чем другие.
Наоборот, он, может быть, даже более грешен, но он и грешен по-другому. Когда он бывает
привязан к земным благам, к суетности и бренности земли, он к ним привязан своими грехами,
а не своими добродетелями и не своими представлениями о правде или своим идеалом
святости. Действительно, западный человек дорожит своим социальным положением, своей
собственностью и своими жизненными удобствами не в силу своих слабостей и пороков, а в
силу своих социальных добродетелей, религиозно обоснованных и оправданных. У него есть
идеология, которая все это оправдывает. У русского человека такой идеологии нет. В глубине
души он ничуть не уверен в том, что его собственность свята, что пользование жизненными
благами оправдано и что оно может быть согласовано с совершенной жизнью.
Эта отчужденность, эта свобода духа лежат в основе русского бунта против
буржуазного мира, бунта, в котором сходятся революционеры и реакционеры..." (Отец Иоанн
(Кологривов). Очерки по Истории Русской Святости. Брюссель. Изд-во "Жизнь с Богом",
1961).
Главные герои Сергея Алексеева так и живут - не дорожа земными благами, да и самой
жизнью, но в поиске, вечном поиске внутреннего мира и согласия. И - в смутном ожидании
очередного нашествия, возможно, уже свершившегося. Не потому ли так страстно звучит в
"глубоко исторической" части романа призыв к единению, призыв к самопожертвованию -
причем "на кону" не жизнь, а нечто неизмеримо более высокое - честь, доброе имя.
Допускаю, что ученые-историки яростно обрушатся на необычную версию Сергея Алексеева
относительно авторства "Слова о полку Игореве", на его концепцию сознательной
обреченности Игоря, который мог бы избежать плена, даже если пришлось бы честно
погибнуть в сражении, но предпочел позор, лишь бы встряхнуть до глубины души русское
самосознание, уберечь от грядущих нашествий куда большего масштаба. Может, как
историк Алексеев и не прав. Но в романе эта его версия играет очень важную роль, имеет
мировоззренческое значение. Нет ничего выше блага Родины! Даже честью ради этого можно
пожертвовать... Кстати, удивительная перекличка с романом другого своеобразного русского
писателя-патриота - Валентина Пикуля - "Честь имею!". Там ведь тоже герой
сознательно дает запятнать свое доброе имя, дабы принести как можно больше пользы
Отечеству... "Крамола" - лишь первая часть большого труда талантливого прозаика.
Сергеем Алексеевым уже дописана и вторая, завершающая, часть этого романа под
названием "Доля". Она будет публиковаться впервые на страницах все того же "Нашего
современника". О ней еще рано рассказывать читателям. Могу поделиться лишь стойким
ощущением - на наших глазах рождается значительное явление советской русской
литературы. Впрочем, любой читатель может судить об этом и по предлагаемому его
вниманию роману "Крамола".
Валентин СВИНИННИКОВ
Сергей Трофимович Алексеев
КРАМОЛА (кн.1)
РОМАН
Редактор Г. Панкратова
Иллюстрации художника В Сафронова
Художественный редактор А. Орлов
Технический редактор Г. Моисеева
Корректоры М. Миримская, С. Кашина
Сдано в набор 06 02 90 Подписано в печать 26 03 90 Формат 84х1081 /16 Бумага газетная
Гарнитура "Литературная" Печать высокая Усл печ л. 10, 08
Усл. кр.-отт. 11, 34 Уч изд. л 1.3, 92 Тираж 3 360 000 (1-й завод 1 - 2 610 000) экз Заказ
270 Цена 1 р. 23 к. Адрес редакции - 107882, ГСП, Москва, Б-78, Ново-Басманная, 19
Ордена Трудового Красного Знамени издательство "Художественная литература"
4
Сергей Алексеев: "Крамола. Книга 1"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
