Жанр: История
Крамола 1.
...ие-то намеки, писанина..."
- Вы не смогли бы сказать, - он посмотрел в глаза Шиловскому, - зачем я
понадобился? Я осознал свое преступление, признаю его... Можно было расстрелять в
Красноярске. Зачем вы меня тащите через полстраны? Чтобы нервы мне помотать?
- Андрей Николаевич, успокойтесь, - благодушно сказал Шиловский. - Расстрелять
человека очень просто, вы понимаете. Мы сейчас одерживаем победу на всех фронтах, скоро
закончится война, и пора думать о будущем.
- О моем будущем? - усмехнулся Андрей.
- Нет, не о вашем, - поправил Шиловский. - О будущем России, ее народа. А в
частности, о будущем науки юриспруденции. Расстрелять человека просто, а вот изучить
преступление, сделать правильные выводы и вынести справедливый приговор - это наука.
Наша советская юстиция еще только развивается, нет опыта... Да что говорить! Нет даже
анализа действий чека и ревтрибуналов. Каждый раз приходится изобретать, вместо того чтобы
поступить по аналогу.
- Я вас понял, - кивнул Андрей, успокаиваясь. - Мое преступление войдет в
хрестоматию, в учебники... Печально.
- Вы всегда были прозорливым человеком, - засмеялся Шиловский. - Все, что
происходит сейчас, станет хрестоматийным. Когда-нибудь...
Автомобиль катил по Москве среди извозчичьих пролеток и пешеходов, трясся на
булыжных мостовых, и Андрей замечал, как люди провожают его взглядами.
- Печально! - повторил он. - Вот как мне доведется остаться в истории...
- Каждый оставляет свой след, - многозначительно продолжил Шиловский, улыбнулся,
но тут же стал серьезным и решительным. - Закончится война, и то, что делают сегодня бойцы
на фронтах, придется делать органам юстиции и чека. Борьба с внутренней контрреволюцией
будет ничуть не слабее, чем сегодня. Враги наши не успокоятся, и поражение их ничему не
научит.
- Хорошо, что у меня не осталось родных, - сказал Андрей. - И детей...
- Вы ошибаетесь, - заметил Шиловский. - А ваш дядюшка Всеволод?
- Он еще до революции уехал за границу, - пояснил Андрей. - И учебники по
юриспруденции до него наверняка не дойдут...
- Мы, кажется, приехали! - сообщил Шиловский через некоторое время. - Как вам
прогулка по Москве?
- Замечательно, - буркнул Андрей.
Они вышли из машины, и Березин тут же попал в объятия Тараса Бутенина.
- Андрей Николаич? Ну, как ты? А?
- Слушайте, товарищ, - строго сказал Шиловский. - Оставьте Андрея Николаевича в
покое.
Бутенин отступил, виновато козырнул и с тоской стал глядеть вслед. Когда они вошли в
здание Реввоенсовета, Шиловский удовлетворенно заметил:
- А вас любит народ, Андрей Николаевич.
- Любит? - поразился Березин. - Откуда вы взяли?
- Да вот хотя бы ваш сопровождающий, - Шиловский кивнул на дверь. - Пороги обил,
вашей судьбой интересуясь.
Андрей усмехнулся:
- Я знаю, отчего он любит...
Они вошли в кабинет, Шиловский усадил его к приставному столику и попросил
секретаршу принести чаю. Сам сел напротив и неожиданно стал строгим и официальным.
Андрей усмехнулся: стоило ли ехать за ним в тюрьму, благодушествовать по дороге, чтобы
здесь, в кабинете, банально допросить и... А почему бы и не стоило?!
Шиловский достал из нагрудного кармана часы, и Андрей моментально вспомнил его
другие часы, с дарственной надписью, из-за которых повесили другого человека. Под его
именем! Андрей вспомнил даже фамилию повешенного - Крайнов. Он кричал, когда его
тащили...
Нет, за этим что-то определенно кроется! Если спросит сейчас об "эшелоне смерти",
значит, он угадал... Между тем Шиловский достал из сейфа толстую папку, открыл и начал
листать, вглядываясь в страницы сквозь сползающее пенсне. Андрей узнал свои исписанные в
тюрьме листы.
- Вы очень кратко ответили на вопрос, - начал Шиловский, занятый бумагами. -
Возможно ли построение совершенного общества в России. Бесконфликтного и бесклассового
соответственно... Допустим, в течение двадцати лет... Верите ли вы в это?
Он поднял глаза на Андрея. Прямой, немигающий взгляд его напоминал об "эшелоне
смерти"...
- Я не могу привыкнуть еще, - помялся Андрей. - Привыкнуть к вам живому...
- Привыкайте, - мгновенно ответил тот. - Привыкайте. Мы же работаем. Итак?
- Скажите, кто я сейчас? - спросил Андрей. - Обвиняемый? Приговоренный? Или
просто арестованный?
Шиловский откинулся на спинку жесткого деревянного кресла, снял пенсне и, кажется,
улыбнулся, но только одними подглазьями.
- Понимаю, .. Обреченному легче. Всегда хочется сказать правду. Отвечайте с точки
зрения того, кем вы себя считаете.
- Я не верю в такое общество, - сказал Андрей. - Его невозможно построить и за сто
лет.
- В таком случае коротко обоснуйте ваше неверие.
- Пока несовершенен сам человек, невозможно построить и совершенное общество.
- Хорошо, а если мы усовершенствуем человека: воспитаем его честным, справедливым
и работящим? - спросил Шиловский.
- На это уйдет сто, может, двести лет, - проговорил Андрей. - А скорее всего,
усовершенствовать человека невозможно.
- Понятно, - бесцветно сказал Шиловский. - Но если у народа есть вожди,
обладающие качествами, близкими к совершенству? И если вожди поведут за собой, зная путь к
совершенству?
- Вы хотите сказать - пророки?
- Да, в какой-то степени.
- Невозможно, - качнул головой Андрей, - Не верю.
- Почему?
- Пророков в своем отечестве, как мне кажется, не бывает, - усмехнулся Андрей. -
Особенно в России. А чужие пророки не знают народа. И погубят его. Потом - народ ведь не
стадо. Тем более русский народ, привыкший к общинной жизни и народоправству. Да, вначале,
может, он и пойдет, даже побежит, даже и вождей обгонит... А почувствует неладное, что-то не
по нутру ему придется... Одумается, и тогда никаким вождям с ним не сладить. В нашем
народе сильны традиции. Причем люди даже сами не подозревают о них, а поступают
традиционно.
- Знакомое суждение, - сказал Шиловский так, что было не понять, как он к этому
относится. - Неверующий вы человек... Ну, а в социализм вы хоть верите? В построение
социалистического общества?
- Верю, - подумав, ответил Андрей. - Но при условии, если строить его по форме
общинности и народоправства.
Шиловский нахмурился:
- Большевики должны верить без всяких условий!
- Без всяких условий я присягал на верность царю и отечеству, - сказал Андрей. -
Когда мне стукнул двадцать один год и когда я был вчерашним студентом... И не подозревал,
что по земле могут ходить "эшелоны смерти"!
- "Эшелон", "эшелон".... - тихо проговорил Шиловский.
Андрею показалось, что сейчас он думал о своих часах. Может быть, о том парне по
фамилии Крайнов...
- Но вернемся к нашим делам, - встрепенулся Шиловский. - А во что вы сейчас
верите без всяких условий? Вопрос, разумеется, риторический. Но мне бы хотелось знать ваши
фантазии о будущем.
- В детей, - сказал Березин.
- Любопытная вера... Конечно, придут нам на смену наши дети, и у них все-все будет
по-другому... Да. Они будут мудрее нас и пойдут дальше... У вас есть дети?
- Вы же знаете, что нет. И хорошо, что нет.
- А у меня есть! - счастливо улыбнулся Шиловский. - Два мальчика и девочка. Уже
довольно взрослые... Ну, хорошо, - он снова посмотрел на часы и перехватил взгляд Андрея.
Медленно спрятал часы в карман, снял пенсне. Глаза стали задумчивыми, однако пытливость и
настороженность не потухли, а как бы потеряли остроту. - А помните человека по фамилии
Крайнов? - неожиданно спросил Шиловский. - Там, в "эшелоне"?
- Помню, - твердо сказал Андрей. - Я все очень хорошо помню.
- Глупо погиб человек. За чужие часы.
- Не совсем глупо, - поправил Андрей. - Глупостью он спас вас.
- Да, - вздохнул Шиловский. - Я вспоминаю о нем, как только достаю часы. Не хочу, а
вспоминаю... - Он выдержал паузу, затем надел пенсне. - Пора. Нас ждет Товарищ Троцкий.
- Что?! - поднялся Андрей.
- Нас ждет товарищ Троцкий, - сухо повторил Шиловский и встал. - Прошу вас
отвечать коротко и по существу. Он не любит лишних слов. Он очень занят.
- Зачем... Зачем это нужно?! - закричал Андрей. - Что вы меня таскаете?
- В этом здании не принято много спрашивать, - жестко произнес Шиловский. - В
этом здании принято больше слушать.
И пошел к двери, стуча каблуками блестящих офицерских сапог...
Троцкий стоял у карты и что-то быстро писал. Он повернул голову к вошедшим и снова
уткнулся в карту.
- Товарищ Троцкий... - начал было Шиловский, но тот отрезал:
- Вижу.
Шиловский сел на стул у двери. Андрей продолжал стоять, автоматически приняв стойку
"смирно".
- Что вы должны были сделать с пленными? - спросил Троцкий, не отрываясь от
записей.
- Найти подводы или лыжи. И вывести из тайги, - размеренно сказал Андрей и
расслабился.
- Где? - Троцкий впервые глянул на него. - Где бы вы нашли подводы и лыжи? Заняли
у бандитов?
- Нужно было искать, - ответил Андрей. - Или срубить полозья с нарт...
- Нужно было расстрелять немедленно! - крикнул Троцкий и бросил на стол
блокнот. - А не ждать сутки, когда бандиты по всем законам войны стали пленными! Это вы
их сделали пленными! - Он поднял телефонную трубку, подержал, затем бросил на рычаг. -
Идите! - приказал он. - Шиловский, на одну минуту...
Шилрвский махнул рукой Андрею. Андрей вышел из кабинета. Встал посреди коридора,
тряхнул головой: голос председателя Реввоенсовета звучал в ушах металлическим звоном.
Он прошел по коридору и вновь остановился, прислонившись плечом к стене. Нужно
было расстрелять немедленно. Это вы их сделали пленными... Значит, не нужно было брать в
плен? Но как стрелять в безоружных? Когда поднимают руки?..
Андрей оторвался от стены, оглянулся. Мимо взад-вперед проходили краскомы, скрипели
офицерские сапоги о вышарканный паркет. Андрея никто не замечал. Тогда он вновь пошел по
коридору, лишь бы не стоять на месте. Спустился по лестнице и отыскал кабинет Шиловского.
Притворив за собой дверь, он схватил стакан остывшего чая, выпил залпом и сел у стены, зажал
уши...
- Нужно было расстрелять немедленно!
31. В ГОД 1918...
На пятые сутки, - а считал их Андрей по спичкам, убывающим из коробка: в день по
одной, - он неожиданно вышел на след, пробитый камусными лыжами. Ел он за все это время
лишь дважды: первый раз насобирал мороженой калины и страдал после этого резями в
желудке; второй раз, когда застрелил рябчика.
Встав на лыжню, он уже не сходил с нее и к концу шестого дня вышел к избушке в истоке
ручья. Он сделал круг, принюхиваясь к жилью, но в зимовье, похоже, никого не было.
Андреи сразу же набрал дров из поленницы и вошел в избушку. Пока растапливал печь,
огляделся: ничего особенного, обыкновенное промысловое зимовье. Топчан с перовой
подушкой, полки, бочка с продуктами, на пялах под матицей сушились шкурки. Несколько
винтовочных гильз валялись на столе, и когда Андрей ходил по половицам, гильзы
позванивали, словно колокольчики. Жестяная печурка уже гудела, а он, нависая над ней, все
еще осматривался и никак не мог понять, что же в избушке не так, что мешает ему наконец
успокоиться и перевести дух. И лишь когда он согрелся и, сняв кожух, хотел повесить его у
двери, понял: на гвоздях, вбитых в стену, вцсели два полушубка, шинель и крестьянский ватник
- не слишком ли для одного человека? Ложка одна, кружка одна, а одежды - на четверых...
Он заглянул под нары: пара подшитых валенок, три пары поношенных яловых сапог и
одна пара - совсем новых...
Окончательно встревоженный, он выскочил на улицу, прислушался - тишина. Лес
только чуть постанывает под кухтами снега, пощелкивают сухие сучки. Было еще светло, день
догорал за горой, словно брошенная туда головня. Тревога и голод сосали под ложечкой; от
предчувствия неприятного набегали слезы - ослабли глаза...
- Потом он никак не мог объяснить себе, что толкнуло его, голодного и холодного, уже в
который раз сделать большой круг возле зимовья по убродному, по щиколотку снегу. Он даже
не пытался искать каких-либо следов или примет, способных объяснить неясную тревогу,
исходящую от обилия одежды и обуви в избушке. Припорошенный недавним снегом волок он
заметил сразу и пошел по нему за ручей.
В глубине души он все-таки надеялся увидеть тушу лося, припрятанную от зверя, или
лабаз с провиантом, но не то, что уже рисовалось в воображении.
В двухстах саженях от избушки, в наскоро откопанной яме, лежали стылые человеческие
трупы, присыпанные снегом. Андрей смел рукавом порошу с верхнего - бородатый,
незнакомый мужик, убитый выстрелом в лицо. Другой был совсем молодой, лет семнадцати, в
исподнем, пристывшем к телу. Остальных Андрей не стал смотреть, выбрался из ямы и с той
секунды уже не мог идти не озираясь.
Он вернулся своим следом к избушке и первым делом потушил печь. Но тут же понял, что
скрыть свое присутствие не удастся - слишком много наследил вокруг. Оставалось одно -
лезть под крышу и оттуда встретить хозяина. Он зажег самодельный жирник, ближе поставил к
окошку и, покинув зимовье, забрался под низкий скат крыши. Боясь заснуть, он прикладывал
холодный револьвер ко лбу, давил барабаном на глаза и с ужасом представлял, что будет, если
хозяин вернется ночью или не вернется сегодня вообще. Однако примерно через час ожидания
он услышал тихий шорох лыж с частыми остановками. Хозяин появился неожиданно, причем
шел целиной и в темноте виделся лишь черным пятном на снегу. Он оставил лыжи - и
осторожно стал подходить к двери зимовья, на ходу снимая винтовку с плеча. Постоял,
прислушиваясь, потом заглянул за угол, проверяя, светится ли окошко, и лишь затем громко
закашлял, затопал ногами.
- Хозяин нет - гость дома. Гость нет - хозяин дома.
Когда он поставил винтовку, чтобы отряхнуть снег с лыж, Андрей спокойно скомандовал
не шевелиться. Хозяин бросил лыжи, рука дернулась к винтовке.
- Стоять! - крикнул Андрей и выстрелил ему под ноги. - Отходи назад!
Тот попятился. Андрей спрыгнул на снег, перехватил винтовку и приказал снять пояс с
ножом. Хозяин выполнил его требование, однако завертел головой, что-то отыскивая.
- Не дергайся! - предупредил Андрей, - Кто такой?
- Охотник я. Ты кто такой?
- Охотник, говоришь... - Андрей подошел к нему на сажень. - На людей охотишься?
- Каких людей? Не знаю людей... Соболь добываю.
- Сейчас я тебе покажу! - закричал Андрей. - А в яме - там! - соболя лежат?!
- Это не люди! - хозяин замахал руками. - Партизаны это! Какой люди?
- Партизаны?!
- Партизаны, партизаны, - заторопился он. Пришел, сказал - у тебя жить буду. Зачем
мне партизаны? Зверь пугают, кормить давай.
- Они же люди! Люди! - захрипел Андрей.
- Какой люди? Партизан! Люди деревня живут, люди соболь бьют, а партизан тайга
пугает. Зверь уйдет - партизан останется.
- Ну, сволочь! - Андрей потряс револьвером. - В какого бога веришь? Молись!
- Какой бог? Татарин я! Зачем молись? - забормотал тот. - Молись - рано. Зачем
молись?
- Судить тебя буду!
- Зачем судить? Винтовка отдай! Партизан - плохой чалавик. Ты - хороший чалавик.
Отдай винтовка!
- К стене становись! - Андрей плохо владел собой. - К стене!
Хозяин по-волчьи прыгнул в сторону, вильнул в лес. Андрей выстрелил...
И сам сел на снег, прижав револьвер ко лбу.
Потом подошел к убитому, перевернул его, заглянул в лицо - обветренные скулы,
реденькая бородка, приплюснутый нос... Человек же обликом! Он снова растопил печь, затем
отыскал лопату и пошел хоронить убитых партизан. Земля уже замерзла, бралась плохо, и
пришлось заваливать могилу камнями. Вернувшись к избушке, он оттащил в лес и засыпал
снегом охотника за соболем и за людьми. И вдруг ощутил приступ ненависти ко всему, что
было в зимовье. Казалось, здесь все пропитано желанием убить. Причем не врага, не
ненавистного супостата, а просто человека, случайно забредшего в эти стены. Он представлял,
как охотник расстреливает ночью в упор незнакомых ему и ни в чем не повинных перед ним
людей, и крушил все подряд - нары, стол, печь; разметывал постель, расшвыривал и бил о
стену все, что попадало под руку.
И, устав наконец от ярости, выбежал на улицу и долго лежал на снегу, словно убитый.
Можно было дальше и не жить, можно было звать Леньку-Ангела и отправиться с ним, куда он
поведет, если тебя могут просто так, как лося или медведя, завалить в тайге, бросить в яму или
растаскать на приваду зверям, если у человека поднимается рука на людей только за то, что их
называют партизанами, за то, что они, безродные и бездомные, вынуждены скитаться по лесам,
имея за плечами только горькое прошлое и не ведая о будущем... Как жить? Во имя чего?..
Он сел, отер с лица тающий снег...
Дети...
Но как все это далеко отсюда и потому почти нереально. Кругом тайга, холод, смерть. И
все-таки на белом свете существует такое чудо - дети. Их еще нет, но они уже и есть, если
есть дума в сердце. Неужели дети - это последняя и самая сильная вера в человеке? Когда уже
ничего нет и никто, ничто тебя не может спасти в этом мире, приходят дети и ведут тебя за
руки к свету. Неужели все так и есть?..
Неужели природой так замыслен человек, чтобы даже на пороге апокалипсиса
человечество продолжалось и история его не пресеклась бы даже тогда, когда жизнь, казалось
бы, теряет всякий смысл? Если так, то дети - вера великая...
Андрей встал и увидел огонь. Избушка горела ярко, с треском, осыпая на снег тугие
потоки искр. Потолок уже обвалился, и из сруба вырывалось багровое, скрученное с черным
дымом пламя.
Он так и просидел до утра возле огиа, придремывая и вздрагивая, когда в пожаре
начинали рваться патроны и пачки пороха. Дождавшись рассвета, он надел уцелевшие лыжи
охотника, подобрал его винтовку, пояс с подсумком и ножом и пошел торить новый след от
черного круга вытаявшей земли.
Андрей надеялся выйти к Повою. Снега заглубели, и если бы не лыжи, он давно бы
выбился из сил и скорее всего, соорудив шалаш из валежника, остался бы где-нибудь ждать
весны. Спичек не было, зато в подсумке с патронами оказались кресало и трут, завернутые в
тряпочку. Ночевал он возле костров, на прогретой огнем земле, а утром, от боли во всем теле
едва поднявшись, снова шел, стараясь держать направление строго на юг.
Он уже втянулся в бесконечную дорогу, привыкая к частым голодовкам, и только не мог
привыкнуть к ране на лице: поджившая в Есаульске, она снова начала гнить, менять повязки
было нечем. На какой?то день - он давно сбился со счета - Андрей остановился ночевать на
высокой кедровой гриве среди марей, и наутро, когда отодрал от земли пристывший кожух,
увидел в сажени от костра отдушину берлоги. Пар в морозном воздухе курился над снегом, и
обросшая куржаком кедровая хвоя напоминала раннюю седину. Стараясь не шуметь, он разгреб
снег вокруг отдушины, проверил хворостиной, как расположен лаз в берлогу, и наугад
выстрелил трижды в черную дыру. Раненый зверь забился, полетела кверху земля, и через
некоторое время медведь выполз наполовину, царапая лапами снег. Андрей зашел сбоку и
уложил его выстрелом в ухо.
Трое суток потом от отъедался медвежатиной, мазал рану салом и отсыпался в берлоге.
Однако просторная берлога быстро выстыла, начала замерзать земля на стенках и потолке -
человеческое тело не могло обогреть пространство, так легко обогреваемое зверем. В
высушенной у огня шкуре он прорезал две дыры, сделав что-то наподобие длиннополой
безрукавки, надел ее поверх кожуха мехом внутрь, настрогал мяса и нутряного сала сколько
мог унести и пошел дальше.
И всю эту долгую дорогу, единожды подумав о детях, он мысленно разговаривал с ними,
как бы рассказывал и отчитывался за все то, что с ним происходило. Иногда он обращался к
ним вслух; хриплый, простуженный голос звучал незнакомо и слышался будто со стороны.
- Погодите, ребята, что-то я устал, - говорил он, укладываясь на снег. - Я полежу, а вы
поиграйте пока. Скоро солнышко закатится.
Или начинал жаловаться, что стоящая колом и гремящая, как фанера, медвежья шкура
натирает подмышки и бьет по коленям. И за день так набивает, что к ночи болят коленные
чашечки.
Несколько раз ему чудились детские следы на снегу...
Однажды утром он услышал собачий лай впереди и, спрятавшись за дерево, долго стоял,
вслушиваясь и рассматривая каждый темный предмет. И вдруг подумал, что он - зверь, что
все его действия сейчас присущи зверю. Причем зверь этот будто бы находится в чужой ему,
непривычной обстановке, как если бы медведь, поднятый из берлоги, стал шатуном на всю
долгую зиму. Почему-то раньше не думалось, откуда берется в нем осторожность, желание
пройти незамеченным или совсем уж незнакомая способность: видеть не предмет - движение.
Стоило упасть снегу с ветки, как он замирал мгновенно и живыми оставались только
стремительные и все схватывающие глаза.
- Я человек, - вслух подумал он и вышел из-за дерева.
Собаки лаяли звонко и весело. Видимо, хозяин вынес им пищу...
- Я человек! - крикнул он и пошел на собачий лай.
Большая изба с рубленым двором стояла на краю леса у широкого поля. Из-под снега
торчали свежие комья земли, а на залоге виднелись припорошенные суслоны льняных снопов.
Над трубой ветер шевелил голубоватый дым.
Не снимая винтовки, он сунул руку в карман, к револьверу, и подошел к воротам. Собаки,
вдруг вырвавшись из подворотни, набросились на него, свирепо ощерясь и норовя схватить за
полы медвежьей шкуры. Они обступали его со всех сторон, прыгали на пружинистых ногах, и
одна, уцепившись сзади, все-таки начала трепать шкуру так, что Андрей едва держался на
ногах. Он отмахивался; сорвав винтовку, отбивался прикладом, но озверевшие псы лишь
больше стервенели и захлебывались в лае.
- Цыть, варначье! - закричал хозяин, выскочив на улицу в одной рубахе. - Цыть,
пшел!.. Ой, да с ними сладу не будет! Проскакивай в калитку-то!
Андрей забежал во двор, а хозяин захлопнул калитку и загородил ногами дыру в воротах.
- В избу! В избу беги!
В сенцах Андрей снял лыжи; не выпуская винтовки из рук, вошел в избу. Встал у порога,
поджидая хозяина.
- Ой, собачки-то у меня какие духарные! - засмеялся тот, входя следом. - Не
покусали?
- Нет, - проронил Андрей, разглядывая его. - Как на зверя бросились...
- Так ты в звериной шкуре и пришел! - хохотал хозяин. - Они на шкуру-то и
навалились. Свеженькая, не выветрилась еще...
Он был глубоким стариком, но очень живым, смешливым и веселым. Русая курчавая и
ничуть не выседевшая борода молодила его, и если бы не широкая лысина да не старческие
глаза, он бы тянул лет на пятьдесят. От старика веяло здоровьем и той самой старческой
чистотой, когда выветривается все плотское. Расшитая на груди и по подолу холщовая рубаха,
подпоясанная длинным кушаком, топорщилась на нем, как на бедовом парнишке.
- Здравствуйте, - сказал наконец Андрей.
- Здравствуй, разлюбезный, - похохатывал хозяин. - Снимай шкуру-то - да к печи.
Сейчас и чай пить будем!
- Кто ты? - спросил Андрей, сдирая одежду.
- Кто-кто - человек! - чему-то радовался старик. - Хуторок вот держу. А зовут
Галактион. Имечко мне дали - господи! И не скажешь сразу. Ты зови меня, разлюбезный,
Галя. Оно и ласково, и коротко.
- Где я? - Андрей посмотрел на свои черные, в медвежьем сале, руки.
- Да на хуторок вышел, разлюбезный, - заворковал старик. - Давай полью, умойся. Эк
умазался?то!
Андрей прошел к медному тазу в углу, подставил ладони. Старик достал с полки горшок и
наклонил. Однако вместо воды в горшке оказалось маленькое белое яичко.
- Чтоб его! - весело ругнулся Галя. - Найдет же место нестись!
- Кто? - машинально спросил Андрей, глядя на яичко в своих ладонях.
- Зимородок, кто ж еще! - засмеялся старик. - Воду мою выпьет, а яичко оставит.
Он зачерпнул горшком воды из кадки, полной до краев. Убрал яичко, насыпал золы в руки
Андрею, стал поливать.
- Три-три, хорошенько три, - приговаривал он. - Вечерком-то баньку истопим. От уж
попаримся!
Умывшись, Андрей сел за стол, а Галя принес из сенцев корзинку с крупными и
краснобокими яблоками, поставил на стол.
- С яблочками попьем, - радовался он. - Нынче уродились яблочки-то. Зимородок три
короба притащил. Сказывал, еще надо, так и еще принесет. Ешь на здоровьичко!
- Какой зимородок? - Андрей не успевал осмысливать все, что говорил
словоохотливый старик.
- А птичка такая! Уж до чего вредная, и не скажешь. Все супротив сделать норовит. Под
воду ныряет и сидит на яйцах зимой...
Андрей взял яблоко, откусил рассыпчатую сладость, но тут же сморщился: зубы шатались
и болели.
- Ты ножичком, ножичком порежь - да в чай, - посоветовал Галя. - Они распарятся и
мягонькие будут.
- Давно хожу, - вдруг признался Андрей. - Отвык, чуть не озверел...
- Да ничего, скоро привыкнешь, - старик метнулся к окошку, склонился, что-то
высматривая, и, схватив душегрейку, бросился к двери. - Пей, пей чаек-то! А я сейчас!
Заблудились, окаянные, опять не туда летят. Да, поди, последние. Ишь, припозднились-то как!
Едва старик скрылся, Андрей тоже глянул в окошко, но возле хутора никого не было.
Ощущение тревоги обожгло голову. Он схватил винтовку и осторожно вышел в сени,
приоткрыл дверь: старик стоял среди поля, задрав голову к небу. Самые разные предположения
искрами проскакивали в сознании Андрея, пока он не увидел тяжело летящую стаю журавлей.
Клин шел неровно, колыхался, и переклик птиц походил на человеческую речь.
А старик неожиданно поднял руку с растопыренными пальцами и медленно опустил к
земле. И вслед за его рукой журавли застопорили полет, забили крыльями морозный воздух и,
кружась, а то и падая, опустились на землю.
Озноб непонятной жути сковал спину и затылок. Цепенея, Андрей чувствовал, как слезы
застят глаза, и потому очертания птиц на поле двоились и троились. Галя махнул еще раз,
крикнул, что-то. Журавли поплыли к залогу, к суслонам, а старик потрусил к избе.
Андрей поспешно вернулся к столу, сунул винтовку в угол.
- Молодые, ленивые, - весело заругался Галя с порога. - Это же надо до такой поры
сидеть? Далеко, так что? Сиди не сиди - ближе не станет... Ладно, давай, разлюбезный, чаек
пить!
Он схватил сапожок, раскочегарил самовар и сел за стол. Благоговейно налил кипятку,
сдобрил его заваркой и, распустив в блюдце, с удовольствием отхле
...Закладка в соц.сетях
