Жанр: История
Крамола 1.
...и не
чувствовать."
Андрей поднял голову и машинально стал упираться ногами, вырывать свою руку из
мертвой хватки Ковшова. Тот сначала рванул Андрея за руку, потом ударил локтем в живот.
- Дёрнись еще, - прохрипел он. И вдруг остолбенел.
В десятке саженей стояло до полуэскадрона конных чехов, поджидали, весело
переговаривались на своем языке. За ними виднелись пустые повозки.
А сумасшедший как ни в чем не бывало тащил свою ношу прямо к конским ногам,
согнувшись в три погибели, и глядел в землю. Чех-кавалерист, выждав момент, тронул коня
вперед и ловко схватил комиссара за руку, в которой торчал маузер. Вырвал его, осмотрел,
пальнул в небо.
Не думал Андрей, что еще раз придется ему побывать на месте побоища в тот день.
Их с комиссаром положили в повозку, где уже были навалены трупы, туда же бросили
связанного по рукам и ногам Ковшова, поговорили между собой и поехали. А там, где остался
лежать полк Андрея, продолжали орудовать казаки. Они собирали винтовки, шашки,
стаскивали сапоги, снимали ремни с подсумками, гимнастерки почище - не брезговали ничем,
как рачительные, хозяйственные люди. Чехи же, не обращая внимания на казаков, бродили
между убитыми и выискивали своих. Лишь однажды произошла стычка и яростный,
разноязычный, но понятный всем разговор; а причиной ссоры было то, что казаки раздели двух
убитых чехов.
Как в страшном, повторяющемся сне, Андрей через борт повозки вновь глядел в лица
мертвых красноармейцев, и завязанный рот сводила судорога. Глядел и, как доживающий свой
век старец, просящий прощения за все содеянное и несодеянное, мысленно повторял: простите,
виновен, простите...
По дороге вдруг заговорил Шиловский. Неожиданно приподнявшись на локтях и
перегнувшись через мертвяка, зашептал:
- Они не должны меня узнать... Слышите? Вы не имеете права выдать меня. Вы давали
слово... О родственниках не забывайте...
Андрей медленно скосил глаза: Шиловский смотрел выжидательно, буравил черными
зеницам, словно ружейными стволами.
- Фамилия - Акопян. Я бывший прапорщик, насильно мобилизованный, как и вы...
Акопян, запомнили?... Вы понимаете?..
Слушая его, Андрей вспомнил первую встречу с комиссаром. Тогда он безразлично
отнесся к Шиловскому: положен комиссар в полку - пусть действует. И презрительность, с
которой Шиловский разговаривал с ним, командиром, совершенно не волновала. Так и должно,
наверное, быть, считал Андрей. Он, командир, - военспец, офицер, дворянин; комиссар же -
революционер, большевик, пролетарий, раз на заводе работал. Хотя Шиловский Андрею
больше напоминал аптекаря либо ювелира - одним словом, человека, привыкшего иметь дело
с точными весами, обученного колдовству и чародейству, человека, кому послушны вещи,
которые трудно взять неопытной руке или узреть непривычному глазу. Однако со временем -
а время на войне всегда относительно - у них возникли вполне терпимые отношения, бывало,
даже беседовали, хотя Андрей не мог отделаться от чувства, словно его прощупывают
осторожные и стремительные пальцы вора-карманника. И всякий раз от откровенных
разговоров удерживала ненависть, неожиданно и в самых разных ситуациях разгоравшаяся в
глазах Шиловского. Казалось, еще миг, и комиссар взорвется гневом и проклятьями. Андрей
недоумевал, как в одном человеке могут уживаться интеллигентность и дикое невежество,
чистые, если судить по речам его, помыслы и вот такое презрение и ненависть, унижающие
человека. И за что? За то, что Андрей не был пролетарием и носил погоны? За то, что служит в
Красной Армии не по своей воле? Или, может, за нерешительность, когда надо было пустить в
расход дезертира и молодого прапорщика-пленного?
Сейчас можно было спросить Шиловского. И наверное, он бы ответил прямо: оба лежали
среди мертвых в телеге, оба пленные и перед обоими была одна и та же неизвестность. Но беда
- рот завязан и нет сил разорвать бинты на лице, разжать зубы.
Ковшов лежал в ногах поперек телеги, придавленный трупами; виднелись только его
связанные руки, сжатые в огромные кулаки.
- В вашем положении тоже не рассчитывайте на пощаду, - продолжал шептать
Шиловский. - Вам не простят... И разбираться не станут... Вы придумайте легенду. Чехи
поверят.
Андрей молчал и даже радовался, что не может говорить. О чем? Какие легенды
придумывать, если все прахом пошло?..
Их привели к штабному вагону и посадили в тень, рядом с часовым у тамбура. О пленных
словно забыли, и они просидели часа три. Мимо как ни в чем не бывало разгуливали пьяные
ватаги солдат-чехов, и Ковшов, поднявшись с земли, несколько раз пробовал пройтись вдоль
вагона, заглядывал между колес, но часовой не дремал и грозил винтовкой. В горле у пленных
спекалось от жажды, а мимо иногда проносили воду от водонапорной башни, откуда
выглядывало хорошенькое девичье личико; воду пили тут же, умывались и даже обливались
ею, щедро расплескивая по земле. Смотреть было невыносимо, но просить никто не хотел.
Комиссар лишь стискивал зубы, а Ковшов, видно, борясь с искушением, сказал себе громко:
- Мне от этих паскуд и капли не надо. Вот кровушки бы ихней попил!
Пожалуй, каждый из них мысленно ждал допроса, и каждый готовился к нему, помня
обычное для войны правило - допрашивать пленных. Однако известные законы, как давно уже
понял Андрей, не годились для этой войны. Не спросив ни имен, ни званий и должностей, их
запихнули в нагретый зноем вагон, где на соломе сидело и лежало человек тридцать, и
затворили тяжелую, окованную дверь. Андрей успел заметить, что вагон стоит в тупике и под
колеса подложены чугунные башмаки.
- Откуда, товарищи? - с тревогой спросили из дальнего угла, и, переступая через
лежащих, к ним подобрался полуголый мужчина с забинтованным предплечьем.
- От тещи с именин! - зло ответил Ковшов. - Воды б дали, потом пытали...
Мужчина сунулся в угол, достал котелок. Ковшов напоил сначала комиссара - тот сразу
оживился, стал незаметно осматриваться, вглядываясь в лица людей. Андрей долго тянул
теплую воду сквозь искусанную повязку, но выпил немного, всего несколько глотков: ее
солоноватость напоминала вкус крови...
- Это правда, что Махин предал? - спросил мужчина.
- Ты кто такой? - задиристо набросился Ковшов. - Тебе чего? Успокоиться не
можешь?
- Я большевик, - с достоинством ответил мужчина. - Член Уфимского ревкома!
- Да хватит тебе! - оборвал его Ковшов, ощупывая стены вагона. - Разорался...
Раньше орал бы!
- А ты что сказать мне не даешь? - взвинтился тот. - Чего за слова цепляешься?
- Наслушался вас - во! - Ковшов рубанул по горлу. - Хоть тут бы, в тюряге, покою
дали!
Один из узников вагона, усатый парень в тельняшке, громко рассмеялся:
- В тюрьме, братишка, революционерам самое беспокойство начинается! Нас вот тут
двадцать семь, душ, а партий - пять!
- Чему радуешься, Чвалюк? - прикрикнул на него ревкомовец, - Наша разобщенность
только контре на руку!
- Я не радуюсь. Я смеюсь! - не согласился матрос. - Плакать, что ли, теперь? Пять
партий и две фракции! На двадцать семь душ - не смешно?
- Смешно! - резанул ревкомовец. - Надо к смерти готовиться, а мы перегрызлись тут.
По кучкам разбились!
- Возьми да объедини! - веселился Чвалюк. - Создай блок! И всем блоком завтра к
стенке станем.
Ревкомовец махнул рукой на матроса и присел возле Шиловского:
- Ты-то кто? Какой партии?
- Беспартийный, - отозвался комиссар.
- Это теперь тоже партия... Потому и предательство в наших рядах, - вздохнул
ревкомовец и вдруг спросил: - Вы ничего о товарище Шиловском не слышали? Где он?
Андрей машинально глянул на комиссара, но тут же отвернулся.
- Слышал, - неожиданно отозвался Шиловский. - Его убили два дня назад.
Ковшов удивленно вытаращил глаза, однако смолчал и пошел дальше вдоль стены,
исследуя на крепость каждую доску: мол, мое дело маленькое...
- Жаль, - вздохнул ревкомовец. - Так и не свиделись... Гибнут лучшие партийцы.
- Зато болтуны живут! - вставил матрос Чвалюк. - И агитируют!
Ревкомовец сжал кулаки, шагнул к нему, но двое парней тут же встали навстречу. Уперев
руки в бока, глядели драчливо.
- Анархию не трожь, - посоветовал один из них, улыбаясь. - А то защекочу! - и
сделал пальцами "рожки".
Ревкомовец плюнул под ноги и отошел к своим, в дальний угол, где сидело человек
семь-восемь, сбившись плечо к плечу.
- Кстати, не козыряй своим Шиловским, - добавил матрос. - Он когда-то и наш пирог
ел, да! А от нас к эсерам перекинулся, потом к левым меньшевикам, к центристам...
Продолжать?
- Заткнись! Не врал бы... - отмахнулся ревкомовец, видимо, уставший от разговоров.
- Я - вру? - взвился Чвалюк. - Да тебе каждый скажет!
- Развели партий, мать вашу! - вдруг заорал Ковшов и ударил кулаком в стену. -
Башки не хватает, не упомнишь! И между собой как собаки, все власти хотят! Власть подавай!
А на трудовой народ начхать!
- Эй, а ты-то за кого? - окликнули Ковшова.
- Я самый настоящий большевик! - он постучал своим кулачищем в грудь. - И не
метаюсь никогда!
- Иди к нам! - позвал ревкомовец. - Давай сюда!
- А пошли вы! - огрызнулся Ковшов. - Я здесь долго оставаться не собираюсь. Ночью
же уйду!
- Были уже такие ходоки, - проворчал кто-то из лежащих. - Видали...
- Чего - видали?! - окончательно взъярился Ковшов. - Расселись тут, спорят!.. А
предателей надо к стенке, и все дела! И лучше вешать, за ноги! Попался бы Махин!... А вы
агитировали его... Эх, моя бы власть... Нас вон чехи давят!
- Слышь, браток, - потряс Андрея за рукав боец с перевязанной ступней. - Говорят,
какой-то полк в степи еще есть, за чугунку прорывается. Как раз у нашего разъезда... У нас
надёжа на него...
Андрей, оглушенный руганью и шумом, повернул голову к красноармейцу, и на миг лицо
его показалось знакомым. Почему-то теперь все люди в военной одежде казались ему
знакомыми, словно вместе с гимнастеркой человек надевал сшитую на один манер судьбу.
Боец, увидев кровавые бинты, закрывающие лицо Андрея, чуть отшатнулся, страдальчески
сморщился.
- Оставьте свои надежды, - за Андрея сказал Шиловский. - Полка больше нет.
- Значит, нас всех тут кончат, - уверенно проговорил красноармеец, обращаясь к
Андрею. - Жалко... Опять земля непахана останется. Думал, с войны приду - пахать буду...
Сказали, революцию сделаешь - пойдешь домой, и земли дадим. Думал, ладно, раз говорят...
Опять непахана будет... Жал?ка-аа...
В этот момент звякнул запор, и дверь откатилась. Солдат-чех втолкнул в вагон избитого в
кровь сумасшедшего - того самого, что тащил комиссара. Чехи тогда его отпустили,
убедившись, что он полоумный. Теперь, видно, кто-то опять поймал и привел на разъезд.
Сумасшедший трясся всем телом, будто перемерз на холоде, сидел на корточках возле
двери, глядел перед собой.
- Эх, говорил же, дай стукну, - пожалел Ковшов. - Так нет...
Перешагивая через людей, он в который уже раз обходил вагон вдоль стен и ощупывал
доски, пробовал на крепость ногой. Наконец с улицы постучали прикладом. Тогда он опустился
на четвереньки и стал изучать пол.
Андрей выбрал место у стены и лег. Голова оказалась ниже ног, и кровь сразу же
застучала, забилась в ране, прорываясь сквозь взявшуюся коркой повязку. Он подгреб соломы
под голову, подложил руку, но кровь не унималась. Пришлось завернуть полы френча,
обмотать ими голову, и зарыться в солому...
4. В ГОД 1890...
Весной, в страстную неделю, пришел откуда-то в Березино чужой человек. Был он то ли
из нищих, которые в то время хаживали по селам накануне пасхи, то ли просто бродяжка и
ярыжка подзаборный. Видали его и пьяным, и с сумой возле часовенки, и замечали только
потому, что от него разило нечистотами да глаза горели лихорадочным огнем. Никто не знал ни
имени его, ни родства. После всенощной службы нищего нашли мертвым. Говорят, кто-то
выгнал его из часовни: невозможно было рядом стоять, больно уж воняло. И еще говорили,
будто за такой грех и наслал бог кару свою на березинских...
Сердобольные старушки подняли горемычного, обмыли, обрядили с миру по нитке,
приезжий батюшка, служивший пасхальную службу, отпел его наскоро, после чего, не
дожидаясь и трех дней, схоронили на березинском кладбище. И после радуницы наверняка бы
забыли, но вдруг одна за одной захворали старухи, что обихаживали нищего, причем болезнь
скрутила так яро и стремительно, что березинские и понять не успели, какая хворь привязалась.
Спохватились поздновато. Привезенный Иваном Алексеевичем лекарь определил холеру у
внуков покойных старух, двух мужиков и одной бабы на сносях.
Еще какое-то время в Березине хорохорились, продолжая жить по-прежнему бесшабашно,
но когда на тот свет отправились те, кто уже заболел, тишина в селе стала напоминать
кладбищенскую. Отрезанные со всех сторон кордонами, люди отсиживались по избам и были
по сути обречены на гибель. Уже прошел горячим и душным ветром слух, будто власти хотят
сжечь Березино вместе с людьми, чтобы зараза не начала распространяться по всей Сибири.
Однако барин Иван Алексеевич, обойдя дворы, убедил всех, что поджигать никто никого не
собирается и кордоны за околицей выставлены исключительно для охраны села - на тот
случай, если кому из свободненских вдруг и впрямь взбредет в голову запалить соседей.
Зловещий призрак смерти реял в воздухе. Несмотря на заверения старого барина,
крестьяне пали духом. Не огонь, так холера приберет всех, минет только срок - и снесут
березинских на погост. О холере наслышаны были и знали, какая это болезнь. У кого-то еще
хватило силы отомстить безвестному нищему: его вырыли из могилы и выбросили в исток
Кровавого оврага.
Ожидание неотвратимой смерти было куда опаснее, нежели сама холера. Одни ударились
в запой, другие молились день и ночь, а время было посевное, и над непаханой землей звенели
жаворонки. Бе-резинские равнодушно вздыхали: теперь, мол, свободненским раздолье, вся
раскорчеванная земля им достанется. Ведь не утерпят, чтобы не припахать от чужой полосы,
прибрать к рукам соседский клин. Наверняка и служивые кордонов подкуплены старожилами,
раз не выпускают за околицу...
Между тем холера косила людей; правда, мерли пока только слабые - старики и
ребятишки. На кладбище выкопали одну глубокую яму и складывали туда покойных без
гробов, засыпая густо известью, как велел лекарь, и прикрывая могилу досками. Единственный
колодец был засыпан той же известкой, и за водой теперь ходили кто на речку, кто в болотину
или на ключ. Причем каждый своей тропкой: сельчане шарахались друг от друга, держались
семьями, да и то, стоило кому-либо захворать, как больного немедленно выносили из избы во
временный лазарет и сразу прощались. Лекарь давал какое-то снадобье, но оно не помогало.
Обреченные кричали и плакали, нагоняя тоску на здоровых. А тут еще каким-то образом
проникла в село свободненская кликуша-нищенка. Безбоязненно разгуливая по улицам, она
кричала:
- Наказанье господне вам, ироды! Почто к нам приехали? Земельки захотели
вольной? - и тыкала крючковатым пальцем под ноги: - Вот вам земля! Вот вам!..
У нее во время схватки на Кровавом овраге убили мужа. И она, тогда еще совсем
молоденькая, свихнулась. И с тех пор бродила по окрестным селам, нищенствовала и
проклинала новопоселенцев...
Кто-то швырнул в кликушу из-за заплота первый камень. И, словно ожидая сигнала,
повыскакивали со дворов бабы и в мгновение ока забили нищенку насмерть. До ночи лежала
она на площади серым, невзрачным комом, пока кто-то сердобольный не сволок ее на кладбище
и не бросил в яму к холерным покойникам.
Случилось это в канун троицы.
Иван Алексеевич, едва началась холера, переселился на старое гумно и велел сыну
Александру запереть все ворота усадьбы. И каждый день старый барин спускался с холма в
село, помогал свозить покойных из лазарета и привозить в лазарет заболевших, вместе с
лекарем ходил по дворам и как мог успокаивал народ. Сыновья вначале пробовали его
уговорить не искать беды и не ходить в село, но Иван Алексеевич и слушать не хотел: он
словно даже радовался, что случилась такая напасть и что можно наконец как-то помочь
крестьянам. Доходило до того, что старый барин сам месил и пек хлеб в общественной пекарне,
построенной им самим незадолго до холеры, а потом ходил и разносил караваи по избам.
- Я старый, - отмахивался он. - Ко мне никакая холера не пристанет.
И в самом деле не приставала.
После того как кликушу-нищенку забили камнями, Иван Алексеевич съездил тайно в
Есаульск и уговорил такого же старого священника поехать в Березино. Вместе с ним он пошел
по селу от двора к двору. Батюшка окуривал кадилом, читал молитвы, а старый барин
увещевал:
- Хвори злобой не одолеть. Поднимайтесь-ка и выходите на улицу. Совет держать будем.
Вече соберем! Выходите!
- Будь ты проклят! - кричали ему из-за заплотов. - На смерть нас привез! На погибель
в Сибирь приехали!
- Остепенитесь, люди! - взывал барин. - Выходите на сход! Ведь так-то перемрете
поодиночке! Хватит лежать и смерти ждать. Меня-то не берет холера! Живой хожу - видите?
Выходите! Помирать, так всем миром помирать будем!
А сам аж светился весь, щеки от румянца пылали и сверкали глаза.
- Коли по хуторам бы жили - не случилось такого мора! - с какой-то застарелой
обидой напомнил Иван Алексеевич. - Ну а если сбились в кучу, на миру жить захотели, так уж
миром ступайте до конца. И я с вами пойду! Не думайте, не оставлю. Выходите, да завтра с
зарею станем храм обыденный ставить!
Но и храмом никого не выманил он со дворов, посулами избавления от холеры не
дозвался, однако же притихли березинские и больше не отвечали.
Той же ночью уговорил он двух мужиков, что при имении жили, запряг коней в тележные
передки и поехал валить лес. К рассвету порядочно заготовили, а четыре лиственницы на
первый венец вывезли на площадь возле часовни и ошкурили. Батюшка освятил место под
храм, и взялись мужики вместе с барином вязать нижний венец. И лишь застучали топоры -
полезли из своих нор сначала уцелевшие старики, те, которые с Иваном Алексеевичем из
России приехали и еще крепостное право помнили; пришли, поглядели и молча разошлись за
инструментом. За стариками мало-помалу потянулись мужики помоложе, шли пока без всякой
надежды и веры, вступали в общественное спасительное дело с неохотой, пока не прикипели к
работе и не выступил на сморщенных лицах первый пот.
К восходу солнца увязали начальный венец и, оглядев его, вдруг поверили, а поверив,
стали молчаливее, строже, расторопнее. Откуда только сноровка и сила взялась! Никто не
распоряжался, не управлял, да храмов никому раньше строить не приходилось, однако тут
березинские мужики ровно вспомнили это мудреное и святое дело. Одни, прорвав кордон,
ринулись в ближний сосняк валить лес; другие, не жалея коней и собственных сил, тягали
бревна на площадь; сюда же сошлись все, кто еще мог ходить и кое-как двигаться. И чем выше
поднималось солнце над горизонтом, тем горячей становились люди. Работали неистово,
одержимо, корячились и хрипели от натуги, заваливая тяжелый, сырой лес на сруб, трещали
мокрые от пота рубахи, свежая, по-весеннему обильная живица постепенно обволакивала руки,
плечи, лица и волосы; в ладони мужиков будто вросли топорища. От жадности на работу
мужики аж постанывали и воровато озирались по сторонам, словно боялись, что вдруг придет
кто-то и отнимет у них эту последнюю надежду и возможность уберечься от смерти.
Поднималось солнце, и вместе с ним поднимался над землей церковный сруб. И когда оно
достигло зенита, с березинскими что-то произошло. Вдруг спала болезненная ярость, с которой
работали все - мужики, бабы, старики и ребятишки, исчез дух отчаяния и восторжествовал
рассудок, хотя никто особо не рассуждал - строили молча, стиснув зубы. Сами они ничего в то
время не заметили, и старый барин ничего не ощутил. Разве что содрал с себя мокрую и черную
от смолы рубаху и надел чистую, вновь взявшись за топор. И мужики, сами по себе, тоже
обрядились в свежие рубахи, бабы надели праздничные кофты и передники. Не сговариваясь и
не обсуждая, каждый словно еще раз поверил, что храм встанет к заходу солнца, поднимет
животворящий крест над обреченным селом, а значит, и отступят черная хворь и смерть. И
восторжествует жизнь!
Стоявшие на кордонах солдаты оставили свои посты и один за другим сторожко
приблизились к селу. Они смотрели издали на оживших людей, и храм, растущий на глазах,
завораживал. То было удивительно и необъяснимо: чуть ли не сотня человек, еще вчера
полумертвых, сегодня слаженно и старательно работали, не мешая друг другу и сохраняя при
этом полное молчание. Доносились лишь короткое, под удары топоров, кряканье, хрип
взмыленных коней; запаленно дышали бабы, шкуря железными лопатами лесины и таская в
передниках мох; шмыгали носами ребятишки, виснувшие на стенах с конопатками в руках; и
даже продольные пилы на высоких козлах бормотали негромко и коротко...
Прослышав, что задумали и делают березинские, из Свободного прихромал глянуть на
чудо какой-то старик. Постоял, разинув рот, подивился и торопливо заковылял назад. Скоро
свободненские, побросав свои дела, потянулись к соседям.
Узнав о холере, они дорогу к себе возле Кровавого оврага перегородили тыном, и сторожа
своего выставили, и все время, пока мерли соседи, в их сторону и смотреть-то опасались. Тут
же, забывая всякую осторожность, переступили неохраняемую околицу и вошли в Березино.
Сгрудились у площади и смотрели настороженно, с подозрением. Мысленно они уже давно
похоронили березинских: коль напал мор, вряд ли кто выживет, дело известное. А они вон что
вздумали!
И вдруг заплакали свободненские бабы, а мужики закричали:
- Мы вашей земли не пахали! Не трогали! Вы уж не думайте!
А старик спустился на землю, попил воды, разомлел и сел под стену на щепки дух
перевести. О нем тут же и забыли. Но когда поставили стропила, хватились - а он уже
щепками по грудь завален и окостенел. Отнесли старика Понокотина в храм, положили за
алтарь - там другие старики столярничали - топоры за пояса и снова на стены полезли, будто
от супостата отбиваться. Сами же всё на солнце поглядывают - дело к закату идет, а еще
купола нет и крест на земле лежит. В самом же храме леса налаживают, чтоб стены тесать, и
окна без рам глядят на мир, словно бельмастые слепые глаза.
Свободненские впервые почувствовали себя чужими. Можно бы и помочь, да как, если
всю жизнь во врагах живут, а святое дело с открытой душой делать надо. И страдая от
неловкости, но виду не подавая, покрикивали на березинских, поторапливали:
- Чего копаетесь-то? Чего телитесь? Солнце на закат, а они ходят как вареные!
- Не поспеете же, не поспеете, варнаки!
И тут произошло такое, что, не будь сторонних свидетелей, вряд ли бы кто березинским
потом поверил, если бы стали рассказывать. Впрочем, сами они, занятые работой, чуда вовсе и
не заметили. Одни в храме стены вытесывали, другие рамы стеклили и ставили, а те, кто
поздоровее, поднимали тем временем купол-луковицу на самый верх. Тут уж недосуг по
сторонам-то смотреть.
А чудо было такое: солнце дошло до горизонта и будто уперлось в незримую стену - ни
с места! Свободненские оцепенели, глядя на солнце, и даже дышать перестали. Боязно им
сделалось. Вот уж и недоеные коровы обревелись по дворам, и куры по насестам расселись,
петухам кричать бы, а светло...
И стояло солнце на небе, пока березинские купол не подняли и крест не водрузили. Всё
успели: и крышу тесом покрыть, карнизы пришить, и в храме прибрались, щепу да мусор бабы
в подолах перетаскали и разбежались по избам за иконами и лампадками. Батюшка веничек
связал и покропил святой водой углы да окна - освятил храм.
Говорят, пока солнце задерживалось на небосклоне, глядеть на него было нельзя, слезы
наворачивались.
Вдруг хватились мужики - нечего больше делать! И, словно очнувшись, встали кругом
храма, глядят - глазам не верят: откуда взялся? Оторопели, к месту бы перекреститься, да руки
как срослись с топорами - не оторвать. И мужики топорами перекрестились.
Тем временем батюшка службу начал в пустом храме, и голос его таким гулким
показался, что, говорят, даже немощные по избам услышали и ползком на площадь поползли.
Священник из Есаульска настолько стар был, что и псалма вытянуть не мог, а тут грохочет
басом - воздух на улице дрожит. Народ и вовсе оробел, никто через порог церкви ступить не
смеет. Тогда поднялся старый барин на паперть, снял шапку и вошел. За ним кое-как
потянулись и остальные, но озираются, дивятся. Потом и свободненские насмелились, за ними
- солдаты караула. Народу набилось - ступить некуда. Считай, два села с гаком вышло.
Всю ночь длилась служба в обыденном храме. Свободненские и кое-кто из солдат на
клиросе пели, да только березинские ничего не видели и не слышали. Войдя в храм, они
повалились на пол и мгновенно уснули перед алтарем. Лежали как мертвые, хоть отпевай. И
никого добудиться не могли. Лишь топоры у сонных вывалились из рук. Батюшка прошел
среди мужиков, собрал инструмент и под иконы сложил.
Наутро обряженного старика Понокотина отнесли на погост и последним положили в яму
с холерными покойными. А яму тут же засыпали и отметили место большим холмом и высоким
крестом. Не мешкая, мужики разошлись по дворам и начали доставать плуги, и сохи. На пахоту
выезжали будто на пожар: кругом уже все отсеялись. Пахали каждый свой клин, однако
несколько раз на дню сбегались все вместе покурить и просто посидеть на теплой земле. Почти
не говорили, не балагурили, но подолгу не могли расстаться, хотя торопило и подгоняло время.
Однажды, собравшись на поле у молодого Понокотина, сговорились пахать и сеять
сообща, артельно. Помочи и раньше случались в Березине, однако лишь тогда, когда хозяин
просил. Тут же стихийно согнали коней на одну полосу и за час вспахали. Потом другому
хозяину, третьему, и так это дело понравилось, что ходили березинские мужики и руками
хлопали: да как же раньше-то на ум не приходило?! Вон как быстро и весело работать! А
старый барин-то ишь чего хотел - по хуторам расселить, чтоб жили, как сычи, как лешие по
лесам..
И, ед
...Закладка в соц.сетях
