Жанр: История
Крамола 1.
...вич? - вдруг спросил Шиловский.
Андрей молчал, глядя ему в лицо. Шиловский надел пенсне.
- Нужно сделать перевязку, - сказал он. - И вам - тоже. Спросите фельдшера.
Андрей не ответил, вернулся на свое место, прилег у стены. Ковшов, озабоченный и
непривычно суетливый, смотрел в пулевую пробоину и с дрожью в голосе бубнил, словно
молитву:
- До ночи бы, только до ночи бы...
Смерть пяти комиссаров, казалось, сблизила арестованных, заставила их сбиться в общую
кучу. Однако напряженное молчание выдавало другую причину этого примирения: общая вина
перед расстрелянными. Причина эта никак бы не проявилась, если бы спустя час после
расстрела фельдфебель не вывел из вагона троих копать яму. Пошел Ковшов, поскольку всегда
торчал у двери, и с ним еще двое в полувоенной одежде.
Когда "могильщики" вернулись в вагон, неожиданно возник спор между большевиками и
меньшевиками, к нему сразу же подключились левые эсеры и анархисты. Все упрекали друг
друга в предательстве, в измене делу революции.
Андрей, слушая спор, понял, что из пятерых расстрелянных комиссаров четверо были
большевиками, и теперь большевики предъявляли меньшевикам счет, обвиняя их в трусости;
меньшевики же резко парировали, утверждая, что счет справедлив, что хватит загребать жар
чужими руками, настала пора расплачиваться. И чем глубже ввергался в трясину этот спор, чем
яростнее становились голоса, тем яснее Андрей начинал чувствовать, что все эти люди - и
большевики, и меньшевики, и левые эсеры, и анархисты - не партии свои оправдывают, не
свои чистые идеи и помыслы отстаивают в схватке, а сами оправдываются, и в первую очередь
перед собой. В какой-то миг ими была упущена возможность "пострадать за народ", за
революцию - сработал инстинкт, хотелось жить! - а сейчас мешала кровь тех, кто встал и
ушел. И уже раздавались обвинения, мол, они поступили как выскочки, а надо было молчать и
стоять до конца. Пусть бы уж лучше всех потом расстреляли!..
Это было невероятно: люди, плотно набитые в один вагон, сидя и лежа на вонючей от
мочи соломе, задыхаясь от жары, обливаясь потом, могли еще так яростно спорить, хотя,
оказавшись тут, они уже были обречены на одинаковую судьбу.
Андрей вдруг вспомнил поручика из военно-полевого суда, что судил комиссаров. Тогда
он показался каким-то торопливым, неопытным; легкость, с которой он отправлял людей в
расход и на виселицу, скорее напоминала мальчишескую игру, чем крайний цинизм. Однако
сейчас, глядя на схватку в вагоне, Андрею подумалось, что поручик действовал расчетливо и
умело. Он мог бы предать смерти всех в вагоне и не ошибся бы! Но ему было важно
уничтожить самых достойных, самых сильных противников (сумасшедший беляк и случайный
красноармеец - не в счет). И он сделал это, причем заведомо знал, что остальные перегрызутся
и тем самым сведут свою идейную убежденность на нет...
Четверо суток простоял вагон в тупике, забытый всеми, но под усиленной охраной. На
пятые сутки, ночью, его прицепили к какому-то эшелону.
Тогда он еще не носил своего названия - "эшелон смерти" и считался тюрьмой на
колесах, хотя тифозные были уже почти в каждом вагоне. Основную массу его пассажиров
составляли арестованные из Самарского ревкома, но, по мере того как эшелон продвигался на
восток, вагоны пополнялись за счет разгромленных комитетов других районов, за счет
арестованных большевиков, а то и просто случайно задержанных подозрительных лиц. Никто
не знал, куда и зачем идет этот поезд и что станет в конечном счете с его "пассажирами".
Труп казака за эти дни почернел и раздулся так, что на нем лопнула гимнастерка; от него
шло зловоние, и люди, постепенно теснясь, отползали в противоположный угол, косились на
Ковшова, но упрекать не смели. А тот нервничал, ибо рушились, задуманные им планы побега.
Из тупика бежать было легче - сразу за насыпью гуртились лачуги, огороды, дальше
виднелись залесенные холмы. Здесь же, вдоль запасного пути, где теперь стоял эшелон, тянулся
длинный пакгауз, охраняемый часовыми, с другой стороны - поезд-казарма с мятежными
чехами. Одному уйти было еще можно: проскользнуть между вагонами, добраться до угла - и,
поминай как звали. Но бежать в одиночку Ковшов не собирался. Еще в тупике он пошептался с
молодым прыщеватым красноармейцем, и они вдвоем стали обследовать в вагоне пол,
бесцеремонно сгоняя с соломы арестованных. В вагоне когда-то возили хлеб - проросшие и
разбухшие зерна напрочь забили все щели, поэтому пол казался сбитым впотай из толстых
плах, как в амбаре. Он был вышаркан и расшатан ногами грузчиков возле двери, но ломать его
там было опасно. Они выбрали место в углу, где лежал мертвый казак, отвалили его в сторону и
начали осторожно выстругивать концом шашки дыру. Прыщеватый на втором заходе расхватил
себе руку до кости и, обливаясь кровью, бросил шашку. Ковшов подтолкнул крайнего -
человека в полувоенном, приказал работать. Однако за того вступился картавый, что бывал в
Нарымской ссылке.
- Что вы тут распоряжаетесь? - стал нападать он. - Кто вы такой?
- Вы что, в душу!.. - взъярился Ковшов. - Бежать надо!
- Наша фракция решила в побеге участия не принимать, - прокартавил бывший
ссыльный. - Арест незаконный, поэтому мы будем требовать освобождения.
Ковшов на какое-то мгновение остолбенел и не мог сказать ни слова. Потом,
опамятовавшись, полез к картавому, бормоча затравленно:
- Фракция... Ну, фракция! Счас я тебя освобожу! - И своей огромной пятерней
потянулся к его горлу.
Тот шарахнулся в сторону, заверещал; сидящие вокруг схватили Ковшова за руки, за ноги,
повалили на пол. Он вырвался, отполз на четвереньках к двери, распрямился.
- Нашей кровью революцию делать! - гулко постучал в грудь. - Нас, как назем, в
землю, за светлое будущее... А сами?.. Н-нет! Побежим, дак все!.. И ты! - сунул кулак в
сторону картавого. - Первый в дыру полезешь!
Тот не успел ответить - в дверь застучали прикладом.
- Вот я вам побегу! - донесся голос охранника. - Садану через дверь - и в кого бог
пошлет. Все одно вы там несчитаны.
Ковшов осекся, прильнул глазом к пулевой пробоине. Стало тихо.
- Так-то, - удовлетворенно заметил охранник. - Чтоб как мыши сидели! Я порядок
люблю!
- Слушай, земеля, - позвал Ковшов. - У нас тут один помер, вынести бы.
- Открывать не велено, - сказал часовой. - Я открою, а ты меня подцепишь!
- Дак воняет, дышать нечем, - пожаловался Ковшов. - Будь человеком, землячок. Ты
родом-то откуда?
- Не велено! - прикрикнул охранник. - У нас и так один пропал...
Ковшов притих, потом заругался.
- Будь человеком, слышь? Он от тифа помер! Мы ж заразимся!
- Тем более не велено, - откликнулся часовой и захрустел щебнем вдоль вагона.
Вырезанную дыру величиной в ладонь Ковшов прикрыл соломой, сунул в нее шашку, а
сверху опрокинул мертвого:
- Сторожи пока, Семен...
Когда вагон подцепили к эшелону, охрана сменилась, но и нового часового, из солдат,
уговорить вынести покойного не удалось. При слове "тиф" к вагону опасались приближаться.
Это было на руку - не станут соваться, если решат искать исчезнувшего казака. Ковшов
больше боялся, что найдут карабин и шашку; узнать казака теперь бы никто не смог...
Однако из-за тифа больше не выпускали за водой и не брали пустых котелков.
Резать пол здесь тоже было опасно, да и бессмысленно: в ночной тишине слышался
малейший скрип, но Ковшов долго не мог успокоиться. Он метался по вагону, спотыкаясь о
лежащих, доставал припрятанный карабин и, осторожно открыв затвор, проверял патроны.
Забываясь в тяжелом сне, Андрей скоро просыпался, потому что рука сама тянулась к ране и
бередила ее; свежая кровь напитывала затвердевшую повязку. Ковшов не спал. Пристроившись
у Андрея в изголовье, дразнил картавого:
- Эй, фракция! Прошение-то написал? Ежели написал - тащи, резолюцию наложу!
В следующий раз Андрей очнулся от сна, когда вагон уже потряхивало на стыках. В узкие
окна под крышей проникал розоватый утренний свет. Люди спали, скрючившись от холода, во
сне натягивали на себя пласты мятой соломы, жались друг к другу...
В углу возле мертвого казака стоял на коленях Ковшов и резал пол. Гимнастерка
прилипла к лопаткам, коротко стриженные волосы стояли дыбом. Он часто отдыхал и через
обвисшее плечо глядел на спящих, словно пересчитывал их. Заметив, что Андрей проснулся,
Ковшов пробрался к нему.
- Хреново дело, - прошептал он. - Занемог я что-то, ослаб. В озноб кидает и нутро
горит...
Андрей поймал его взгляд, непривычно мутный и вялый; под глазами проступали серые
круги.
- Я тебе только доверяю, - продолжал Ковшов. - Боюсь, не тиф ли у меня? Накликал,
поди, на свою голову... Тебе доверяю. Ты молчишь, а эти все говоруны... Да и видел я, как ты
рубал... Слушай, "фракция"-то ночью что удумал: требовал оружие им отдать. И наших эта
сволота уговорила, и наши туда же... Чтоб я чего не натворил... Вот, хрен им! Не дал!.. - Он
огляделся и склонился ниже к лицу Андрея. - Я перепрятал... Карабин тут, возле тебя, под
соломой. И патроны... Да чего-то у меня голова совсем тяжелая, в пот бросает... Одну плаху
почти совсем разрезал, вывернул, а он еще не пролезает, - Ковшов кивнул на мертвого. -
Придется еще одну... Его выброшу и сам на то место лягу. Дыре этой хозяин я! А то эти
сволочи продадут дыру белым!.. Береги ее, понял? У меня тиф, чую... Накликал... А ты молчи!
Хорошо, что молчишь... Тебе бы вот повязку сменить, чтоб не загнило. Снимай рубаху, пока
сила есть - завяжу. Только отрывать тряпку буду - не ори. Воды нет, отмочить нечем...
Андрей сел и осмотрелся. В вагоне все спали: тяжелое дыхание заполняло пространство.
Он заметил неподвижного комиссара и пополз к нему, склонился над головой, слушая, дышит
ли.
- Да брось ты его! - громко прошептал Ковшов. - О себе подумай. А он нас
переживет... Его просто так не раздавишь. Живучий, как клоп.
Убедившись, что Шиловский дышит, Андрей вернулся на свое место.
- Я слыхал, клоп может и в пустыне тыщу лет лежать, а потом вылезет и укусит, -
усмехнулся Ковшов.
Андрей снял френч и остатки рубахи. Ковшов оторвал рукав, скомкал и велел помочиться
на него. Затем с хрустом размотал повязку. Андрей хватал руками солому, выгибался от боли;
из подсохшей рубленой раны обильно пошла кровь.
- Пускай, пускай, - успокаивал Ковшов. - Мыть-то рану нечем, пускай сама
промоется...
Потом он приложил к ране мокрый рукав рубахи и крепко примотал его изорванным в
полоски подкладом френча. Прислонившись к стенке, Андрей напрягся, переждал лютую боль.
Ковшов не смог разрезать вторую плаху в полу. Он сделал проще: изрубил казака и
выбросил его в дыру по кускам. Сквозь дрему Андрей видел эту страшную картину, но внушал
себе, что это сон, и когда проснется, то ничего не будет. В общем-то так и вышло. Утихшая
боль опустила его в глубокий сон, и когда он открыл глаза и очнулся, то увидел, что наступил
день и поезд стоит. В вагоне снова шел какой-то жестокий спор. Андрей с трудом повернул
голову назад: мертвого казака не было. На его месте разметав руки, лежал Ковшов. Рядом
пристроились два красноармейца, а остальные люди находились на некотором расстоянии,
сидели и лежали тесно, будто Ковшов, отвоевав себе и своим товарищам целый угол в вагоне,
никого не подпускал.
Андрей подполз к Ковшову, но кто-то сказал испуганно и зло:
- Тиф! Ку-уда?! Тиф!
Ковшов лежал в поту, из пересохшей глотки вырывался сдавленный стон. Иногда по телу
пробегали судороги, и он начинал трястись. Андрей завернул подол гимнастерки - разводья
сыпи ползли с живота на грудь...
За стеной вагона на все лады трещали кузнечики, пели птицы и шелестела под ветром
трава. Если закрыть глаза, то сразу начинал чудиться жаркий день Ивана Купалы, когда
мужики, пережидая зной, ложились в тень под телеги и впадали в тот самый легкий сон, при
котором не теряется реальность, но и длинной чередой идут сновидения. Дядя, владыка
Даниил, как-то втолковывал племянникам, что во время сна душа оставляет тело и улетает
высоко-высоко, чтобы очиститься и напитаться чудесным горним светом. И потому человек
встает отдохнувшим и со светлым чувством. И если судить по?дядиному, то в те часы
дневного отдыха душе не надо было подниматься в заоблачные выси; очистительный горний
свет начинался сразу же от земли и заполнял все пространство. Он виделся сквозь ресницы
смеженных век, переливался радугой, и душа, не покидая тела, начинала очищаться. Она
купалась в этом свете, по-детски бездумно ныряла в его глубину, брызгалась, смеялась,
захлебывалась, а потом выбиралась на берег, прыгала на одной ножке и приговаривала:
"Мышка, мышка, вылей воду под осинову колоду..."
Лежа возле Ковшова, Андрей жмурил глаза, старался слушать только шелест трав и пение
птиц, но человеческие голоса были сильнее, и тот чудный горний свет никак не мог опуститься
до земли, чтобы хоть чуточку очистить души измученных людей.
Потом эшелон тронулся, качнулись стены вагона, тряхнуло пол на первом стыке рельсов.
Андрей, словно дитя в зыбке, вновь ушел в сон, и спал, пока качало.
И сразу же ему начал сниться огромный каменный дом на берегу Москвы-реки. Будто бы
он живет в этом доме на седьмом этаже в комнате, похожей на гостиничный номер. Но ему
кажется, что это его дом. И вдруг начинается землетрясение! Дом качается, на глазах лопаются
стены и обрушивается штукатурка. Андрей кричит, что нужно уходить, бежать на улицу, иначе
придавит обломками, но люди, окружающие его, удивительно спокойны и ленивы,
отговаривают, дескать, ничего страшного, потрясет, и успокоится все. Будто это берег реки
сползает в воду, и как сползет, так все встанет на свои места. Наконец прямо на головы
начинает обрушиваться потолок, и только тогда люди бегут из дома. Андрей оказался на улице,
у самой воды, но в это время вспомнил, что в доме еще очень много людей, которые не верят в
землетрясение и не хотят выходить. Он сговорил каких-то мужчин и пошел назад, в подъезд, и
увидел на первом этаже глухонемых и слепых женщин. Он стал им кричать, объяснять, что
сейчас дом завалится, - а уже шевелились стены, и трещины, как молнии, расчеркивали их! -
но женщины ничего не слышали и не видели. Тогда он насильно повел их на улицу, но они
вырывались, совершенно не понимая, куда их тащат.
И едва он вывел их, как дом обрушился, завалился, сложившись в высокий холм, и
пыльный столб повис в воздухе. Земля успокоилась, и Андрей проснулся с ощущением страха.
Ковшов бредил, сипел, кому-то приказывая рубить пол.
А в вагоне решался вопрос: выбросить Ковшова сейчас или подождать, когда эшелон
снова тронется, и на ходу спустить тифозника под колеса, предварительно расширив дыру в
полу. Тогда бы охрана не узнала, что в вагоне есть отдушина из этого ада.
Решили, что лучше сбросить на ходу.
Однако оставался еще один важный вопрос: требовался доброволец, который бы взялся за
это дело.
И вот добровольца никак не находилось ни в одной партии...
10. В ГОД 1909...
В последнем классе гимназии Андрей все глубже начинал чувствовать тоску. Она
возникала не сразу и даже не в юности; корни ее тянулись из глубин, из детства, только тогда
многие чувства были непонятны и воспринимались как неотвратимая часть жизни. Детское
желание спрятаться где-нибудь на сеновале или в конюшне, забиться в уголок, чтобы затаить
дыхание, оцепенеть и на какой-то миг стать слепым и глухим, теперь незаметно переросло в
жажду одиночества.
Дядя видел такое его состояние и старался не мешать.
- Это ты с богом говоришь, - как-то раз заметил он, глядя на Андрея благосклонно и с
любовью.
Поздней осенью в этот год, когда уже выпадали первые зазимки, Андрею захотелось
съездить домой, в Березино. Дядя не противился: в последнем классе гимназисты чувствовали
себя полустудентами, жили вольно, по своему усмотрению. Но Саша ехать отказался. В то
время он страстно увлекся спортом и ходил в Дом физической культуры, который содержал
есаульский купец Белояров.
В Березино Андрей приехал под вечер и сразу же, оседлав коня, отправился на луга.
Выпавший утром снег так и не растаял совсем и теперь схватывался ледком. Придорожные
травы, увешанные тонкими сосульками, тихо позванивали на ветру, ровно шумели сосны, и в
стылом, предзимнем небе догорала подслеповатая заря, словно далекий, скоротечный пожар. В
кронах деревьев тревожно кричали кедровки, и то были единственные живые существа во всем
лесу.
Андрей скоро озяб и, бросив поводья, поднял воротник тужурки, ссутулился в седле и
грел руки на шее коня под густой белой гривой. Уже обученный и резвый трехлеток словно
чувствовал настроение седока и тоже шел, низко опустив голову, как старый, поживший на
свете мерин. Впрочем, и жеребчику было от чего печалиться: близилась осенняя ярмарка, и
судьба его была предрешена...
Вместе с угасающей зарей стих ветер, и в природе наступило то состояние, когда кажется,
что ты медленно глохнешь. И вместо шорохов и звуков слышен только стук крови в ушах.
Онемевшие кедровки сидели нахохлившись, беззвучно падал лед с ветвей, и конь ступал по
снегу, будто на кошачьих лапах.
На миг Андрею почудилось, что дорога эта ему незнакома и ведет бог весть куда; иначе
как объяснить, отчего охватывает тревога и так долго тянется сумрачный лес? Ведь летом,
когда ездили на покос, все было не так!..
Но конь вынес его на взлобок, и открылся широкий луг, присыпанный снегом. Сразу
посветлело, а на белых вершинах скирд еще отражалась красная заря. Андрей соскочил на
землю и, чувствуя, как слезы закипают в глазах, крикнул что было мочи:
- А-а-а-а!..
Голос взметнулся ввысь, откликнулся эхом от далеких лесных гребешков, усиленный
многократно, загремел, низвергаясь с небес. Жеребчик навострил уши, заржал тоненько,
призывно, и Андрей рассмеялся. В голове застучала одна-единственная и простая мысль: какая
это радость - жить! Жить!
Он бросил повод и побежал. Под ногами хрустел ледок и желтая отава, и всюду,
насколько хватал глаз, ощущалась чистота и целомудренность. Конь, взбрыкивая задними
ногами, умчался вперед и на секунду встал, вскинул голову.
- Э-э-эй! - закричал ему Андрей и замахал руками.
Эхо простреливало пространство, голос звенел и осыпался на землю вместе с морозной
иглой.
Но вдруг кто-то отозвался! В лугах кто-то был, и живой человеческий голос пробивался
сквозь холодное эхо с небес. Андрей на мгновение замер, вслушиваясь, а жеребчик помчался к
скирдам и неожиданно перевернулся через голову, наступив на повод. Он тут же испуганно
вскочил, нелепый и смущенный, по-телячьи отбежал в сторону и встряхнулся.
- О-о-о! - негромко позвал Андрей, внутренне содрогаясь от мысли, что голос в пустых,
осенних лугах ему не почудился.
И снова ему откликнулись. А потом Андрей различил на фоне белой скирды
человеческую фигуру - зябкую, маленькую и одинокую. Расстояние было велико, но он
угадал, кто это, и побежал, вновь как бы повинуясь чьей-то чужой воле.
Альбинка стояла у скирды, пряча руки в рукава овчинного кожушка, улыбалась спокойно
и печально, у рта вился легкий парок. Андрей ошеломленно молчал, кровь стучала в висках,
обжигая лицо, и чуть побаливал детский шрам на лбу.
- Вот и дождалась, - просто сказала Альбинка. - Вот и дозвалась.
Снег под ее ногами растаял, и влажно блестела пожухлая отава.
- Ну, здравствуй, барин, - вымолвила она, словно на ухо прошептала. - Приехал,
сокол мой.
И неожиданно поклонилась ему, не вынимая рук из рукавов.
Окончательно растерянный, Андрей не знал, как ответить, и спросил невпопад:
- Замерзла?
- Нет! - засмеялась она и, распрямившись, вскинула голову. - Это я так тепло берегу.
На вот, потрогай руку - горячая...
Андрей машинально коснулся руки и тут же отдернул: ладонь и впрямь была горячая и
почему-то светилась, как если бы ее держали под лампой. Альбинка опять засмеялась и
ослабила туго завязанный полушалок.
- Что ты тут делаешь? - нашелся Андрей, приходя в себя.
- Пошла телку искать... А потом пришла сюда и стала звать тебя. Зову и поджидаю.
- Меня? Но...
- Гляди! Гляди, конь твой уходит! - вдруг крикнула она.
Андрей обернулся: жеребчик рысил своим старым следом, направляясь в Березино. Повод
волочился у него между ног и мешал перейти в намет.
- Уходит! - наливаясь страстным возбуждением, воскликнул Андрей. - Я догоню! Ты
постой!
Он ринулся наперерез коню, но Альбинка не отставала. Они бежали рядом, нога в ногу, и
подол ее юбки порошило сухим снегом. Жеребчик диковато прянул в сторону, сошел со своего
следа и потянул вдоль опушки.
- Ну хватит! - Альбинка схватила Андрея за руку, заговорила как с ребенком: - Все
равно не догонишь. Я знаю, не догонишь.
Андрей вырвал руку и помчался за конем. Альбинка осталась стоять, улыбаясь и глядя с
интересом.
Около получаса Андрей бегал по лугу, спотыкаясь о кочки, падал в льдистый снег, но
жеребчик не останавливался.
Когда сумерки опустились на луг и там, где недавно горела заря, осталось холодное,
бирюзовое свечение, Андрей сел на землю и уронил руки, а жеребчик, которому, видно,
надоела игра, неторопкой рысью направился в лес. Спиной Андрей чувствовал, как Альбинка
медленно подходит к нему и смеется - негромко и совсем невесело. Когда она была в сажени,
Андрей резко вскочил и пошел во мглу, широко отмахивая руками.
- Постой! - Альбинка догнала его. - Не сердись на коня... Я тоже телку свою не
нашла, хоть домой не ходи... Зато тебя дождалась!
Андрей остановился. Она смотрела снизу вверх и будто тянулась к нему. В глазах
отгоревшей зарей светилась тихая печаль. А росные ее волосы схватились ледком - белым,
словно молочные брызги. Андрей тронул их рукой, и лед мгновенно растаял, засверкали
прозрачные капли...
- Идем! - позвала она и потянула за руку. - Идем, я что-то тебе покажу!
Возле скирды она встала на колени и принялась выдергивать слежавшееся сено.
- Давай! - подбодрила она. - Скорее, пока не замерзли!
Андрей послушно опустился рядом, выдернул один клок, другой, стал захватывать
побольше, отшвыривая сено в сторону. Скоро там выросла целая копешка, а они, веселясь,
толкали друг друга и углублялись в основание скирды. Руки были исколоты, но боли не
чувствовалось. Потом сделалось тесно в узкой норе: они едва втискивались, чихали от пыли и
смеялись. Было совсем темно и душно, однако руки неожиданно наткнулись на жерди.
Альбинка завизжала от радости и, скользнув вперед, куда-то исчезла.
- Сюда! Сюда! - услышал Андрей ее голос, словно из подземелья.
Он нащупал лаз и оказался под стожарами, как в шалаше. Можно было стоять на коленях,
и впереди еще ощущалось пространство.
- Аля? - тихо позвал он.
- Нужно закрыть лаз, - прошептала она, возникая из темноты. - Чтобы не выстудить.
Тут с лета тепло осталось...
Он послушно заткнул ход сеном и на ощупь вернулся обратно.
- Тихо, - предупредила Альбинка. - Чуешь, летом пахнет...
Андрей лег, закрыл глаза и увидел теплый июльский вечер на полосе, далекие дымы
костров, поднятые в небо дышла телег. Сумерки уже опускались на землю, в прибрежных
кустах запели ночные птицы, и вместе с прохладой терпко запахло луговым многоцветьем.
Прокаленный зноем воздух был чист и легок, и можно было не дышать: кружилась голова и
тело потеряло вес. Казалось, стоит оттолкнуться - и полетишь над землей.
Видение лета было реальным и одновременно походило на сон.
Андрей бежал по лугу, делая огромные скачки, и замирало сердце от полета. Хотелось
кричать, но от восхищения горло сдавливал горячий спазм. Не осознавая, какая сила несет его
над землей, он свято верил, что в природе ничего худого не произойдет и сила эта не уронит
его, не сбросит наземь...
И вдруг он увидел рядом Альбинку. Они держались за руки и летели. Давным-давно, в
детстве, когда еще было не стыдно ходить за руку с девочкой, они бегали так по лугам и
прыгали через ряды скошенной травы.
- Милый, любимый мой! - захлебываясь от ликования, шептала Альбинка. - Я знала!
Знала! И ждала!..
- А мне было так печально, - признавался он. - И меня тянуло сюда!
- Это я звала! - смеялась она. - Иду и зову! Мне бы телку звать, а я тебя зову.
Остановлюсь - кричу!
- Я бы тоже закричал, но не умею! Только подумаю крикнуть - голоса нет. И страшно
почему?то...
- Вот мой венок! - она совала в руки Андрею венок. - И ничуть не завял! Ты гляди,
гляди - живые ромашки!
- Но я ничего не вижу!
- И меня не видишь?
- И тебя...
- Я тоже тебя не вижу! Где ты? Любимый мой!..
- Аля, Аленька...
И, заключенные в тесное пространство, они постигли его бесконечность...
Андрей слышал приглушенный звон удил и мерный хруст сена на конских зубах.
- Надо подпруги отпустить и разнуздать, - проговорил он, склоняясь к лицу Альбинки.
Губы очужели, не слушались.
- Не уходи, - промолвила она. - Все обойдется...
Он высвободил руку из-под ее головы и хотел встать, но Альбинка обняла его за шею,
сцепила пальцы, неслышно засмеялась:
- Не отпущу!.. Никуда он не денется, твой конь.
- Откуда ты знаешь?
- Я все знаю. Что было и будет.
- Откуда? - Андрей уловил в ее голосе пугающую уверенность.
- Помнишь, как мы ходили смотреть папоротник на Иванов день?
- Помню, - выдохнул он.
- Я нарвала цветов, а ты нет. Теперь я все знаю... Могу тебе всю судьбу рассказать.
- Зачем? - он попытался вырваться из ее рук. - Я не хочу...
- Боишься? - засмеялась она и неожиданно горько вздохнула. - И я боюсь... Как
подумаю, так и боюсь. Господи! Лучше жить и ничего не знать...
Они замолчали, и на слуху Андрея вновь встал звон удил и шорох сена. Жеребчик, видно,
маялся, нагибаясь к земле, постанывал.
- Все-таки я схожу, - сказал он.
- Жеребчик твой не пропадет, - отыскивая в темноте его руку, прошептала
Альбинка. - А я вот пропаду. Только выпустишь меня из рук - сразу исчезну.
- Но почему? - со страхом в голосе спросил он.
- Меня в твоей судьбе нет, - просто сказала она. - Я вижу - нет.
- Да почему же?! Почему?! - закричал он.
- Не знаю, милый... Я не знаю! - она заплакала. - Жизнь такая путаная...
Андрей прижал ее к себе, словно дитя, глядя в темень широко открытыми глазами, сказал
твердо:
- Выходи за меня, Аля. Сейчас же поедем к
...Закладка в соц.сетях
