Жанр: История
Крамола 1.
...отцу. Поймаем коня и поедем. Я тебя на
руках повезу. По всему селу проедем...
Она длинно всхлипнула и затихла. Он чувствовал ее горячее дыхание и слезы. И это
наполняло душу торжественной силой...
- Хорошо, - не сразу согласилась она бесстрастным голосом и этим отпугивая его. -
Хорошо, поедем... Но пока ночь. Дождемся утра. И явимся вместе с солнышком...
Она съежилась, спрятала ноги под юбку. Он прикрыл ее своей тужуркой и стал слушать,
как она дышит. Он вдыхал ее дыхание и чувствовал, как кружится голова. Откуда-то сверху
сыпалась сенная труха, путалась в волосах, порошила лицо.
- И детей! Детей нарожаем много-много! - словно спохватившись, добавил Андрей. -
Мальчиков и девочек.
- Сколько? - сонно спросила Альбинка.
- Не знаю... Наверное, девять. А лучше - одиннадцать!
- Лучше двенадцать, - согласилась она. - Спи, Андрейка, спи, любимый. Завтра
взойдет солнце, и мы поедем...
Перед глазами колыхалось и плыло летнее знойное марево, в котором, изламываясь,
летели какие-то белые птицы...
Ему показалось, что он не спал, а лишь на мгновение прикрыл глаза. Птицы все еще
продолжали полет, зыбились, двоились, но теперь уже не в воздухе, а в густой льдистой воде.
Он хотел обнять Альбинку, чтобы она не замерзла, но под руки попала только его тужурка,
оставленная на сене, как змеиный выползок. Торопливо он ощупал пространство вокруг себя и
негромко позвал:
- Аля!
Под стожарами было тихо и пусто; он чувствовал эту пустоту с такой же ясностью, как
колючую сенную труху за шиворотом. Крикнул:
- Аля-а!
Голос уходил, словно в вату. Ползая на коленях, он обшарил все уголки и,
обескураженный, долго не мог сообразить, что произошло. Вдруг стало душно и холодно.
Откуда-то потянуло сыростью и запахом талого снега. Отыскав выход, он выдернул сенную
пробку и увидел сквозь переплетение сухой травы мутный рассвет.
Он выбрался наружу и сощурился от белизны и света. Хлопья мокрого снега выбелили все
вокруг, ветер трепал влажные стены скирд, мял кусты и протяжно гудел в вершинах старых
сосен.
- Аля, где ты?! - прокричал он против ветра и задохнулся.
А снежный заряд лишь набирал мощь и теперь лавиной обрушивался на землю. На
расстоянии трех шагов все пропадало в белой пене, и, оторвавшись от скирды, Андрей тут же
потерял ориентиры. Он сделал несколько шагов и наткнулся на разбитое вдребезги седло.
Подпруги были оторваны, искорежена кованая лука, а на потнике темными пятнами проступала
свежая кровь.
Андрей бросил седло, побежал вперед, но упал, зацепив ногой согнутое стремя. Он встал,
отер лицо и пошел вперед. Фуражка давно слетела и унеслась куда-то вместе с ветром, забитые
липким снегом волосы обмерзали, скользили сапоги. Он кричал, звал и не слышал своего
голоса. Иногда чудилось, будто кто-то откликается или плачет неподалеку, и он бежал на этот
звук то влево, то вправо, пока не ударился о скирду.
Он сполз по ее стене на землю, съежился и глянул на свои руки. Пальцы и ладони
покраснели и распухли; тупая саднящая боль стучала по жилам вместе с кровью. Он спрятал
руки под тужурку и, ткнувшись головой в плотный бок скирды, заплакал.
Он плакал горько, как плачется только в детстве, но боялся громко всхлипывать и
закусывал губу. И когда было не сдержать голоса, он зажимал рот израненными руками и
вдавливал лицо в мокрое сено.
Наплакавшись, он затих и долго сидел, глядя перед собой и слушая ветер. Внезапно он
почувствовал мягкий толчок в спину, словно кто-то играя дотронулся ладонью. Андрей вскочил
и увидел залепленного снегом жеребчика. Он стоял понурый и брякал удилами, словно хотел
перекусить их. Андрей схватил повод, обнял коня, приласкался.
- Живой, дурачок... Что же ты убегал от меня?
Он стал сметать рукой снег с его спины и боков и неожиданно обнаружил, что жеребчик
поседел.
Вначале он не поверил глазам своим, протер, взъерошил шерсть - от серых "яблоков" не
осталось и следа. Конь стал белым, белее снега, состарившись за одну ночь.
Можно было подумать, что это другая лошадь, бог весть как здесь очутившаяся, но
Андрей смахнул лед с крупа и увидел тавро...
Сбитая седлом холка еще кровоточила, отчего падающий снег мгновенно розовел и
просвечивался.
- Что же с тобой стало? - спросил Андрей.
Жеребчик вяло тряс головой и норовил уткнуться мордой ему в бок.
Буран опал как-то разом, высветилось на небе туманное солнце. В открытом сверкающем
просторе все вернулось на свои прежние места и приобрело привычные цвета и оттенки:
посинел белый лес на горизонте, зажелтели стволы старых сосен и рдеющие из снега ягоды
шиповника скорее напоминали цветы, чем плоды.
Потом Андрей увидел медленно приближающиеся к скирде три пары лошадей,
запряженных в телеги. Плотный снег на конях и людях подтаивал и отваливался ломтями.
Мужики смотрели из-под ладоней, что-то кричали друг другу и неожиданно один из них
соскочил, побежал впереди повозок, путаясь в полах дождевика.
- Барин? Вот ты где, Андрей Николаич! - конюх Ульян Трофимович содрал шапку,
перекрестился. - Слава те господи. Нашелся! Ведь тебя отец ищет - с ног сбился... Эко
занесло куда!
Андрей держал в поводу своего коня и молчал. Мужики подогнали телеги к скирде,
закурили.
- Погоди, Андрей, - вдруг спохватился Ульян Трофимович. - Чей конь-то у тебя? Я же
тебе молоденького, в яблочках, подседлывал...
Андрей очнулся, закричал мужикам:
- Не трогайте эту скирду! Слазьте!
Мужики насторожились, завертели головами..
- Дак почто, барин?
- Не трогайте, я сказал!
Конюх недоуменно осекся, вытаращил глаза.
- Николай-то Иваныч с этой велел брать... Сенцо помельче... Перед ярмаркой
подкормить бы жеребяток...
- Эту скирду не начинайте! - взмолился Андрей. - Возьмите с другой, а? Ну, прошу
вас, а?
- Ну, раз так, - замялся Ульян Трофимович, а мужики повыдергивали вилы, расхлопали
ими потревоженные бока скирды. - Пускай стоит... С другой возьмем... Не захворал ли ты
часом, барин?
Андрей взял коня под уздцы и пошел вдоль луга. Жеребчик подволакивал ноги, екала на
ходу селезенка.
- Куда же ты, Андрей! - кричал вслед конюх. - Домой иди! Или уж в Свободное!
Родители-то эвон как переживают!
Андрей сделал большой круг, обходя скирды: Альбинкиных следов не было. Снег
искрился, чистый, белый, целомудренный...
Потом он брел по дороге и среди свежих конских и тележных следов искал старые,
оставленные Альбинкиными полусапожками. Почему-то казалось, они должны сохраниться
даже после такого бурана: иначе невозможно поверить в то, что было ночью. Он до рези в
глазах всматривался в снег, взгляд цеплялся за каждую припорошенную ямку, и сердце
подскакивало к горлу.
"Жена, жена..." - мысленно произнес он, а потом негромко и боязливо сказал вслух:
- Жена, жена...
И прислушался к непривычному звучанию слова. Был в нем какой-то новый, неведомый
смысл.
Так шел он по следам около часа, пока не оказался на высоком увале. Здесь снегу было
мало - кроны сосен держали его на себе. И только теперь Андрей различил четкие заячьи
следы, по которым так долго шел. Какого-то сумасшедшего зайца носило по лесу в разгар
пурги: он кружил, прыгал по сторонам - то ли играл, то ли от врага спасался...
Андрей огляделся и узнал место. Года два назад они приходили с Сашей сюда на
тетеревиный ток. Где-то внизу, под увалом, должен быть родник...
Он спустился по склону и в самом деле скоро отыскал парящий на холоде темный зев
источника. Андрей встал на колени и зачерпнул ладонями воды. Вода была светлая, чистая и
теплая. Он стал сваливать в родник комья снега, чтобы остудить, но снег таял мгновенно и не
остужал.
Жеребчик стоял на коленях и медленно цедил воду, едва прикасаясь к ней губами.
Так и не напившись, Андрей поел снегу и пошел кочковатым, гнилым болотом. Конь
тащился сзади, наступал на пятки, словно худая дворняга; повод волочился по земле и обрастал
грязным льдом. Андрей все еще рыскал взглядом по сторонам, искал следы, хотя уже отчаялся
найти, и вслух нараспев повторял незнакомо звучащее слово - жена.
Болото кончилось, начался беломошник с огромными мерзлыми грибами, со следами
глухарей, затем под ногами захрустел кипрей среди старых порубок: природа еще хранила
мелкие осколки лета - тепла, дождей, цветения...
А он все шел и бормотал себе под нос, словно очарованный. Вспугнутая с дневки сова
заметалась между деревьев, чиркнула крылом по лицу и неожиданно уселась на прогнутую
спину коня, запустила когти под кожу. Жеребчик взлягнул и ринулся вперед, чуть не подмяв
хозяина. Сова косо слетела с лошади и опустилась на землю, распустила крылья, словно бабий
подол, заурчала по-собачьи, мерцая зеленым, слепым глазом.
Неизвестно, сколько бы еще шел Андрей, если бы вдруг не очутился на берегу Кровавого
оврага. Дальше пути не было. Он прошел взад-вперед, прислушался к далекому гулу воды
внизу и сел на валежину. Другая сторона была совсем близко, сажен за полета, и сквозь заросли
шиповника виднелась часовенка с покосившимся крестом, но перейти овраг напрямую
удавалось разве что летом, в сухую погоду, когда глиняные берега были крепкими. Выход
оставался один: обойти его, сделав крюк верст в семь.
Овраг начинался недалеко от Березина, и с каждым годом исток его уходил в глубь
материка, разгрызая самые плодородные земли, а устьем своим выдавался к Свободному,
стоящему на низком пойменном берегу Повоя. С весной он начинал греметь, ворочал камни,
переносил огромное количество земли, леса, и создавалось ощущение, что овраг совершает
какую-то большую и полезную работу.
Зрелище было величественное, и невольно грудь распирало от восхищения, когда
случалось Андрею видеть, как обрушиваются в бездну и превращаются в ничто целые десятины
земли. Подмытый берег вначале трескался, и некоторое время на нем еще видны были борозды
от плуга, пни, деревья, а то и часть дороги с колеями и обочинами. Затем трещина
увеличивалась, росла на глазах, и огромный пласт суши опрокидывался, словно отрезанный
чудовищным лемехом. Земля при этом содрогалась, и по спине бежали мурашки. Однако
совсем другое дело было видеть, как вся эта гигантская работа вершится впустую: возле устья
на речную пойму выползал рыжий язык перемытой и никчемной земли. Он затягивал луга,
плотно закупоривая озера, обволакивал кусты и молодые леса. Всюду, куда дотягивался этот
язык, начиналась гибель. Несколько лет на нем ничего не росло: он трескался в жару и размокал
от дождей.
Существование оврага казалось Андрею бессмысленным. Если все в природе
взаимосвязано и нужно, даже комары, болота и голые камни, то почему же от оврага один
только вред - и природе, и людям? Так размышлял Андрей, пока его однажды не осенило. Да
как же без оврагов? Ведь куда-то должны деваться накопившиеся за зиму снег и летние ливни.
Та вода, которую земля уже не может вобрать в себя. Не овраги, так от весенних вод утонула б
земля, превратившись в плавни. Поэтому она освобождалась от лишней влаги, как человек
освобождается от гнева, выместив его на невинных домашних.
И все-таки Кровавый овраг казался местом неестественным и страшным.
Андрей сидел на кромке берега и смотрел вниз: а ну как там отыщутся Альбинкины
следы? Может, шла в потемках, сорвалась и скатилась на дно. И теперь сидит где-нибудь на
камешке в этой земляной щели и плачет...
Он и в самом деле услышал тоненький плач и вздрогнул, вскочил на ноги, чуть не
сорвавшись с обрыва: седой жеребчик, осторожно подняв уши, глядел на ту сторону и ржал так,
будто пробовал голос.
За оврагом Андрей увидел сутулого человека в длинном тулупе и узнал Леньку-Ангела.
Ленька махал полами, будто хотел взлететь,
- Леня! - закричал Андрай. - Ты Альбинку не встречал?
- А телку домой погнала. Телку нашу свободненские поймали да в лесу привязали.
Доходная стала.
Андрей заметался по берегу, от досады вырвал тоненькое деревце и швырнул его в овраг.
И вдруг упал на колени, взмолился:
- Леня! Сделай чудо, перенеси меня на ту сторону! Ты же можешь. Ты же ангел! Ну?
- Эх, барин, - покачал головой Ленька. - Враки всё... Думаешь, чудо делают?.. Дураки
вы все, что ли...
- Но ты же делал! Делал!
Ленька потоптался на месте, растянул полы тулупа, но остановился.
- А коня своего белого отдашь? - вдруг спросил он. - Отдашь - перенесу!
- Отдам! - крикнул Андрей, постанывая от нетерпенья.
- Тогда зажмурь глаза, - деловито приказал Ленька-Ангел. - И не открывай. Ежели
откроешь, и тебя уроню и сам расшибусь.
Андрей зажмурился и, чтобы лишить себя искушения, плотно зажал глаза ладонями. Тут
же пахнуло ветром и запахом вонючей залежалой овчины - и через мгновение он оказался на
другой стороне, а Ленька-Ангел держал жеребчика под уздцы и чем-то кормил его с ладони.
Андрей побежал по талому снегу, скользил и, удерживая равновесие, взмахивал руками.
Две цепочки следов мелькали перед глазами: неуверенные копытца и полусапожки на высоком
подборе. Мокрый, тяжелый снег, облепив кроны молодых сосенок, сгибал их до самой земли,
так что вдоль всей дороги образовались сводчатые арки. Андрей бежал под ними, словно по
длинным залам, но ни в одном Альбинки не было. Он ждал ее из-за каждого поворота, и
каждый следующий поворот только усиливал надежду.
Там, где недавней бурей уронило на дорогу старую сосну, Андрей и увидел Альбинку.
Она сидела на валежине, а рядом, на снегу, лежала худая, голодная телка с веревкой на
молодых рожках. Он перешел на шаг, чтобы подойти с достоинством, но не сдержался, кинулся
со всех ног:
- Аля! Аленька!
Альбинка испуганно вскочила с дерева, крепко вцепилась в веревку. Туго повязанный
полушалок делал ее головку маленькой, тесный кожушок плотно облегал высокую грудь, а
тяжелый подол юбки обвисал от тяжести воды и заледеневшего талого снега.
- Барин? - она удивленно наморщила лоб. - Господи, откуда вы?
- Аля, что же ты ушла? Я тебя ищу, твоим следом иду, - задыхаясь, проговорил
Андрей. - Звал, звал... Ветер...
- Что это с вами, Андрей Николаич? - игриво засмеялась Альбинка. - Экий чудной!
- Где же ты была, Аленька?
- Я-то телку искала, - она ласково погладила выпирающие ребра животины. -
Исхудала, родимая, чуть токо не извели, ироды. - И вдруг похвасталась: - Матушка сказала,
коль найду телочку - моя будет, на приданое. Два дня ноженьки била...
Он шагнул к ней через валежину, но Альбинка отпрянула.
- Ой, барин, не худое ль ты задумал? - спросила боязливо. - Ежели худое, так я
драться умею... Вы будто не в себе, барин.
Андрей дотянулся до нее, схватил за плечи.
- Аля?.. Мы же с тобой... Аленька? Я тебя на руках...
Она уперлась ему в грудь крепкими руками, стараясь оттолкнуть; огнем вспыхнули щеки,
дерзко блеснули глаза.
- Не делай греха, барин. Коль барин, так и лапать возможно?
Он увидел прямо перед глазами ее руки: пальцы изрезаны осокой, черные точки заноз от
шиповника. В волосах и воротнике кожушка - зеленая сенная труха...
Вконец растерявшись, Андрей выпустил ее плечи и только бормотал:
- Аля, Аленька...
А она проворно подняла телочку и повела ее, покорную и едва переставлявшую жидкие
ноги. На ходу Альбинка оглянулась несколько раз, пока не скрылась за поворотом. Андрею
почудилось, будто, оглядываясь она как-то загадочно и печально улыбалась. Но то могло
просто казаться, поскольку заваленный снегом лес, гнутые арки из сосен да и сама белая дорога
казались в тот час загадочными и печальными.
11. В ГОД 1918...
В апреле, по тающей днем и подстывающей ночью дороге, по хрусткому льду, который
радует душу и предвещает весну, в солнечный полдень, сгоняющий остатки снега с берегов и
высоких мест, прискакал в Бергезино небольшой конный отряд вооруженных людей.
Председатель комбеда Ульян Трофимович в это время находился в бывшей пекарне,
строенной еще покойным барином Иваном Алексеевичем и теперь приспособленной для
общественных дел. С ним был Елизар Потапов из Свободного. Пожилой, образованный
по-книжному и рассудительный, Елизар пытался разговорить председателя, а может, и
поспорить с ним, поскольку свободненского книгочея в своем селе слушать не хотели. Однако
и Ульян Трофимович не больно откликался на рассуждения Елизара: накануне из уезда пришла
бумага о продразверстке - деле еще не виданном и не слыханном в Березине.
- Если делать революцию, то только ради счастья народа, - говорил Елизар Потапов. -
Ради его духовного и культурного развития. Чтоб жилось народу в радость, чтоб утром встал и
до самой глубокой ночи, пока не лег, все было жить охота. А так-то зачем революция нужна?
Свобода у нас в Сибири завсегда была, земля тоже была, сей только, не ленись. Вот развития
духовного нам тут не хватало, кроме как в церковь и пойти некуда. Вот бы какую революцию
сделать! Культурную!
Ульян Трофимович, слушая гостя, выглянул в окно и заметил конных, за спинами
болтались винтовки.
- Кто это пожаловал? - насторожился он. - Гляди, Елизар Степаныч.
Потапов сунулся к окну и замолчал. Ульян Трофимович достал из угла винтовку и пошел
на крыльцо.
Когда всадники подвернули к воротам, он разглядел на шапках красные тряпичные
звездочки. Сунув винтовку за дверь, председатель комбеда пошел встречать гостей.
Молодой парень в городском пальто, перепоясанном ремнем с револьверной кобурой,
подал руку, щурясь от солнца, представился:
- Мы из уезда. Коркин моя фамилия, продкомиссар. За хлебом приехали, товарищ
председатель.
- За излишками? - спросил Ульян Трофимович.
- Совершенно верно, за излишками, - подтвердил Коркин.
- Пошли в контору, там обсудим, - пригласил председатель...
Тем временем березинские почуяли новых людей в селе и потянулись к комбеду. Не
заходя во двор, они останавливались возле заплота и ворот, смотрели сквозь щели на веселых
молодых красноармейцев. И вот кто-то первый из продотрядников метнул в сельчан снежок,
девки немедленно ответили, и скоро началась привычная для весны суматошная перестрелка.
А в старой пекарне Ульян Трофимович и продкомиссар молча стояли друг против друга.
Коркин вздохнул, достал и показал мандат:
- Вот, товарищ председатель, если не веришь...
- Верю я, - проронил Ульян Трофимович. - Да нет у нас излишков. Ни излишков, ни
хлеба.
- Это я слышу в каждом селе, - устало махнул рукой Коркин. - Пойдешь по дворам -
скирды необмолоченные стоят.
- У нас уж год как подобрали, - вздохнул председатель. - Мужиков-то мало осталось,
война порастратила мужиков. А раньше и впрямь стояли.
- Вы как председатель местной власти должны понимать текущие политические
моменты, - вежливо предупредил продкомиссар. - Во многих губерниях России голод,
рабочим и солдатам не хватает хлеба, в городах карточная система. Идет гражданская война...
- Все понимаю, товарищ Коркин, - Ульян Трофимович посмотрел в окно на веселую
войну. - Да ведь хлеб от моего понятия не родится, его сеять надо.
- Где же хлеб? - спросил продкомиссар, теряя выдержку.
- Ты, товарищ, сеял когда, нет? - вдруг поинтересовался Елизар.
- Нет! Я не сеял! И ваши эти... оставьте при себе!
- Хлеб-от один раз в году жнут, - пояснил Елизар. - Ас прошлой осени власть
менялась два раз в год. Временные были - взяли хлебушек. Теперь ты приехал. А на улице
весна, еще и не сеяли.
Снежки летели через заплот белыми брызгами, и девичий визг пробивал двойные рамы...
- Приезжайте осенью, товарищ продкомиссар, - сказал Ульян Трофимович. -
Уродится, так будет хлеб.
- Хватит болтовни! - отрубил Коркин. - Где хлеб?
Ульян Трофимович посмотрел в худое лицо продкомиссара и сузил глаза.
- Не родился хлеб!
- Где хлеб - это надо тебя спросить, - строго сказал Елизар Потапов. - Какую вы,
большевики, политику ведете? Сдается мне, нарочно голод устраиваете, чтоб народ взять в
хлебную узду и держать, как уросливую лошадь.
- Эт-то что за разговоры такие? - насторожился Коркин. - С чьих это слов вы говорить
так научились?
- Со своих слов говорим, своей головой думаем, - спокойно ответил Елизар. - Не
пугай, я тоже человек партийный.
- Какой партии? - немедленно спросил Коркин.
- Меньшевик.
- Мне все ясно, - усмехнулся продкомиссар. - Что с вами говорить?
- Ничего тебе не ясно. У меня слов без доказательств не бывает, - продолжал
Елизар. - Газета есть одна, дома, в селе Свободном сейчас находится. Так вот там, в газете
этой, хоть и в царской еще, ясно написано, что в шестнадцатом году урожай был выше, чем до
войны. По-хорошему-то, одного урожая на три года всей России хватило бы. Сам подумай:
война мировая, торговли международной нету, значит, хлебушек весь дома остался. А к нему
еще прибавь урожай за семнадцатый год!.. А хлеба-то, выходит, шиш! Куда он девался?
Съели?!
- Вы что же здесь, на царских газетах политику строите? - возмутился
продкомиссар. - Или я не туда заехал? И тут Советской власти нет?
- Советская власть есть, - сказал Ульян Трофимович. - Хлеба нету.
- Так чего с моим вопросом? - напомнил Елизар. - Не ответил! Где хлебушек-то?
- А вы знаете о том, какова была политика закупочных цен?! - закричал, багровея,
Коркин. - Цены упали! И хлеб остался у крестьянина!
- Откуда? - махнул рукой Ульян Трофимович. - Что-то продали, что-то сами съели.
Ну, и семенной...
- А я найду! - заявил Коркин.
- Найдешь, излишки - все твои, - согласился Ульян Трофимович. - Вот тебе
подушный список, а вот безмен. Иди, перевешивай хлеб, ищи.
Он достал безмен и брякнул им по столу.
- У меня весовщиков нет, - отрезал Коркин. - И времени тоже. Я пойду по амбарам и
выгребу половину наличного запаса. А вы обеспечите мне подводы.
- Ты что? - глухо спросил Ульян Трофимович. - В амбарах только семенное лежит...
- А я не сеял, - развел руками Коркин. - Откуда же мне знать? На мой взгляд, все
зерно одинаковое.
Ульян Трофимович отшатнулся к стене.
- Да ты от Советской власти ли? Это же... Ты ведь и у нас голоду наделаешь!.. А ну,
покажи мандат!
Коркин вновь достал бумагу. Трясущимися руками председатель развернул ее, прочитал,
мотнул головой.
- Все одно не верю! Самозванец ты!
- А вы?
- Меня народ выбрал сюда, - председатель кивнул на окно. - А вот тебя кто послал?
- Советская власть!
Ульян Трофимович потянулся было рукой к безмену, однако вовремя опомнился. Но
движение его не скрылось от глаз Коркина, он расстегнул кобуру. Ульян Трофимович понял,
что делает ошибку за ошибкой, что надо добром просить, в душу ему стучаться! Может, даст
послабление...
- Послушай, товарищ Коркин, - взмолился он. - Ну, пощади ты нас! Ведь не посеем -
на будущий год с голоду перемрем! Ведь в каждой избе ребятишек полно... Ну, хошь, пока
народ не видит, на колени встану? У тебя же, поди, отец-мать есть, ну подумай, как в глаза-то
им смотреть станешь, ежели ребятишки перемрут? Прости меня, дурака, ну, покричал я, дак с
войны пришел, горячий бываю... Я тоже большевик, с шестнадцатого года, с германской.
Продкомиссар застегнул кобуру, одернул и запахнул на груди пальто.
- Не нужно унижаться, - посоветовал он. - Я этого не люблю.
- Да как же не унижаться-то, - торопливо заговорил председатель. - Мы же тута еще
Советской власти не нюхали, руками не щупали. Какая она хоть?.. А ты сразу грабить от имени
Советской власти! Да как же народ во власть-то такую поверит? Как же он пойдет за ней, ежели
с грабежа начинается? Ты ведь на всю дорогу веру отобьешь. Я им говорю тут,
хвалю-нахваливаю. Я им тут золотые горы сулю, а ты... А ты...
Коркин вышел, тихо притворил за собой дверь. Ульян Трофимович опустился на лавку и
уставился в огромный черный зев печи, где когда-то пекли общественный хлеб.
- Мне-то ясно, почему такая политика, - сказал Елизар Потапов. - Большевики чуют,
что Сибирь вот-вот от России отойдет. Свое правительство будет. Вот и хотят весь хлебушек
вывезти. С драной овцы хоть шерсти клок... Вывезут, а там - трава не расти.
- Не может быть, - Ульян Трофимович помотал головой и бросился к окну.
- А я, пожалуй, поеду! - вдруг засобирался Елизар. - Своим скажу, пускай прячут. Да
ведь, боюсь, не поверят мне! Ведь не поверят, а?..
Продотряд, разобрав винтовки, уже вышел на улицу; Коркин давал какие-то
распоряжения и показывал рукой на избы. Вокруг, застыв в растерянных позах, стояли мужики,
бабы, ребятишки...
Когда продотрядники пошли по домам, Ульян Трофимович спохватился, что все еще
сидит в пекарне, выбежал на улицу, заметался по двору, не соображая, что делать и как
остановить грабеж. Потом он в отчаянии встал перед толпой сельчан, поклонился в пояс и
закричал:
- Простите! Простите уж Советскую власть! Люди добрые, простите! Не по злому
умыслу, истинный бог!
Мужики и бабы, к кому уже зашли во дворы продотрядники, кинулись к своим избам.
- Ой, ратуйте, люди-и! - понеслось по селу. - Грабя-ат!..
Ульян Трофимович упал на колени, застонал:
- Простите! Простите, ради Христа!
12. В ГОД 1920...
Тележные следы тянулись по степи от холма к холму. Смирившийся и поневоле ставший
единомышленником Бутенин шагал позади Андрея и сердито сопел в затылок. Он стер себе
ногу и теперь прихрамывал; спина и плечи потемнели от пота.
Так они отмахали верст пять, и Андрей уже шарил взглядом по степи в надежде отыскать
знакомые приметы или сам курган, как неожиданно тележные следы начали истончаться: колеи
от одиночных повозок отваливали то вправо, то влево, и скоро под ногами остался
один-единственный след - неровный, змеистый и едва приметный в траве. Андрей поначалу
шел уверенно, надеясь, что колеи где-нибудь впереди непременно сойдутся и приведут на
место побоища, к кургану, однако, покрутившись возле солончаков, след вообще пропал, и
только молодая сочная трава колыхалась под утренним ветерком. А тут еще Бутенин, словно
предчувствуя неладное, стал поторапливать, понукать вопросами: скоро? Нет?
- Скоро, скоро, - отмахивался Андрей и прибавлял шагу.
Сориентировавшись по солнцу, он двинулся по направлению к Уфе, и на какой-то миг ему
показалось, что местность знакома; ощущая, как бухает сердце и шелестит кровь в ушах, он
едва не бежал. Бутенин вроде тоже воспрянул духом и заспешил следом. Но когда они
очутились на берегу балки, Андрея охватило злое отчаяние. На земле не было ни следа, ни
единой приметы, что здес
...Закладка в соц.сетях
