Жанр: История
Крамола 1.
...видели, как люди превращаются в скот... Из них можно сделать животных...
Нет высшей веры... Они не знают, зачем они живут... Революционная борьба - это не драка
классов... Великая и высшая цель - искусство революционной борьбы. Мы создадим армию
подпольщиков... Только профессиональные революционеры... Дилетанты способны лишь
сгубить идею. Они могут вот так, пятерками выходить.... Под пули... Работы много, надо
жить... Европа, потом Америка, Австралия...
Неожиданно он напрягся, вжимаясь в стену вагона, затем ослаб и упал навзничь. Андрей
прикоснулся к лицу Шиловского и ощутил холодные, без дыхания, губы...
"Умер все-таки..." - подумал он и почему-то вспомнил часы с дарственной надписью. И
только сейчас вдруг понял, что остановить "дикую дивизию" могли именно такие люди - с
неистовой и непонятной верой, скорее всего и в самом деле знающие какой-то высший смысл
этого светопреставления , называемого революцией.
Чем дольше думал Андрей о комиссаре, тем глубже понимал, что и за самим Шиловским
стоит какая-то неведомая и невидимая сила. И если против диких горцев можно было
выставить дополнительный караул, то здесь сила эта казалась вездесущей и неуловимой, чем-то
похожей на подземные пожары на болотах возле Березина. Мужики пытались их тушить, в
жаркое время возили воду в бочках, заливали очаги, но огонь прорывался в самых
неожиданных местах, словно возникал из ничего. У мужиков опускались руки, и тогда огонь
беспрепятственно выбирался из-под земли и начинались лесные пожары.
Но в "эшелоне смерти" и на эту силу нашлась управа.
Днем, когда поезд вновь оказался в тупике и когда охранник пожарным багром откатил
дверь, Андрей вытащил Шиловского из вагона и стал копать яму. Земля оказалась тяжелой,
каменистой - эшелон переваливал через Уральский хребет. Кое-как отрыв неглубокую щель,
Андрей втиснул в нее комиссара, а когда начал заваливать камнями и щебнем, то на короткий
миг почудилось, что у покойного задрожали веки. Впервые у привыкшего к могильным делам
Андрея ворохнулся на спине холодок. Он перекрестился земляной рукой и, встав на колени,
склонился над мертвым и долго смотрел в лицо.
- Живей! - поторопил стоявший на насыпи охранник. - Родню хоронишь, что ли?
Андрей засыпал могилу и огляделся, чтобы приметить место.
Где-тo под Омском в вагон посадили новую партию семи человек. Трое из них были
ранены, причем недавно. Один через сутки скончался, другие все еще мучились и кричали по
ночам. Однако при всем этом свежие люди словно омолодили жизнь в "эшелоне смерти".
Рыжебородый, по-восточному раскосый мужик в красной рубахе с первой же минуты
озабоченно заходил по вагону и стал будоражить "пассажиров":
- Бежать! Бежать надо, товарищи! Мы же перемрем здесь! Так вдоль чугунки все и
ляжем! Бежать!
Он безбоязненно пересекал нейтралку, перешагивал через тифозных, лез к стенам, щупал
доски и уверял, что бежать из этого вагона очень просто и что этой же ночью он обязательно
уйдет. Или вдруг начинал откровенно недоумевать: мол, почему вы все здесь до сих пор? Вам
что, нравится подыхать тут как собакам?
И, чувствуя глухоту людей, чувствуя, что бесполезно втолковывать мысли о побеге
настороженно молчащим людям, он лишь больше неистовствовал: хватал кого-то из здоровых,
тряс, спрашивал, заглядывая в изможденное лицо:
- Вы что?! Вы что, сумасшедшие тут все? Вы люди? Вы большевики или нет?!
Он никак не мог понять, что в "эшелоне смерти" были совсем другие партии, другие
отношения между ними и своя особая жизнь, а если и догадывался об этом, то догадка пугала
его.
Однажды, выждав момент и изловчившись, Ковшов поймал рыжебородого за штанину и
хотел подтащить к себе, однако тот испугался и отскочил в сторону.
- Постой, - сказал Ковшов. - Не мельтеши, поговорим.
Рыжебородый послушался, сел рядом, но сидел неспокойно - ерзал и шелестел соломой.
- Подо мной дыра, - сообщил Ковшов. - Если можешь - беги... Только опасно,
можно под колеса сыграть. Надо вырезать еще пару досок...
- Где? Покажи! - подхватился тот. - Что вы тут... лежите? Бежать!
- Погоди, - остановил Ковшов. - Шею сломаешь... Резать будешь ночью, когда
поедем, на ходу... Вот тебе инструмент...
Он достал из-под соломы шашку, которую держал всегда рядом с тех пор, как пришел в
себя. Рыжебородый вцепился в нее обеими руками, счастливо засверкали глаза.
Он едва дотерпел, когда тронется поезд, и всю ночь Андрей слышал густое пыхтенье у
дыры и костяной звук разрезаемой лиственничной плахи. Работали они вчетвером, часто
меняясь, и, пока отдыхали, нетерпеливо совались в дыру, пихали туда руки, что-то щупали. На
них, еще здоровых и сильных, еще не укатанных зловещим катком "эшелона смерти", из-под
пола вагона вместе с ветром врывалось ощущение воли.
Весь день они безмятежно проспали среди больных, хотя Ковшов отсылал их на
нейтральную полосу; предчувствие свободы затмевало разум, они не осознавали опасности
тифа - вездесущей заразы.
Через двое суток рыжебородый резко ослаб. Он вдруг стал тихим и печальным; сидя у
дыры и глядя, как орудуют шашкой его товарищи, уже не поторапливал, не командовал, как
прежде. Когда дыра была готова, он уже лежал пластом возле Ковшова и едва ворочал языком.
Он благословил товарищей, посмотрел, как те один за одним исчезают в темной,
грохочущей отдушине, и успокоенно затих.
Еще через сутки, когда эшелон остановился дневать на запасных путях, Андрей едва
выволок его под насыпь и прикопал в сырой, болотистой земле.
На половине здоровых оставалось девять человек. Они лежали вповалку, держась друг за
друга, и некоторые уже болели, впадали в беспамятство, но никак не хотели поверить в это и
добровольно перейти на сторону больных. Они и в бреду твердили, что здоровы, что чувствуют
себя прекрасно, и, если кто-то пытался насильно перетащить их хотя бы на нейтралку,
отбивались руками и ногами. Когда здоровым все же удавалось вытеснить больного из своих
рядов, он полз назад, тыкался головой в ноги бывших своих товарищей и бесслезно плакал. Тиф
не брал, пожалуй, только одного картавого. Опытный подпольщик, живший в ссылках и
тюрьмах, он по утрам аккуратно делал зарядку, если была вода - умывался и причесывал
густые, кудрявые волосы деревянным гребнем. Но однажды ночью Андрей услышал тихий
стук. Кто-то невидимый подавал непонятные сигналы, чем-то похожие на азбуку Морзе. Он
уснул под этот стук, а проснувшись, увидел, что картавый сидит, прижавшись ухом к стене,
что-то выслушивает и стучит гребешком; по лицу бродила затаенная улыбка...
А мост через Обь между тем неумолимо приближался. Глядя на улицу, Андрей узнавал
полустанки и разъезды - до Новониколаевска было уже рукой подать.
Мост появился внезапно. Он прогрохотал за стенами вагона и через несколько минут
остался далеко позади. Неожиданно для себя Андрей обнаружил, что не дышал эти минуты, и
от первого глотка воздуха закружилась голова. Нащупав стену, он встал и в темноте вдруг
наткнулся руками на чье-то мокрое лицо. Отдернулся...
- Теперь... Теперь я сто лет проживу, - всхлипывал Ковшов. - Мост проехали...
Потом охранник объяснил, что властями строго запрещено скидывать тифозных в реки...
Весь следующий день Ковшов стоял на коленях, прильнув к пулевой пробоине, подолгу
смотрел на улицу. Иногда он подзывал Андрея и показывал на отверстие, шептал сбивчиво и
как-то жадно:
- Смотри... воля! Жизнь там!.. Здесь нет жизни!..
И, насмотревшись на волю, вдруг сделался страшным. Что-то безумное появилось в его
сухом, длинном лице. Он обошел вагон, наступая на лежащих, и стал отбирать хлеб. Он
обшаривал людей, ощупывал солому вокруг и, если находил кусок - рвал из рук и тут же
пихал себе в рот. Люди отползали от него, жались друг к другу, заслонялись руками, но Ковшов
настигал, хватал за одежду, выворачивал карманы. Больных он не трогал, перешагивая через
них, как через валежник. Наткнувшись на шайку с водой, он долго пил, потом сел у стены.
Андрей понял, что изменилось в нем: Ковшов перестал моргать, и высохшие глаза его
подернулись мутной пленкой, похожей на бельма. Кажется, он так и уснул с открытыми
глазами, потому что его огромные, костлявые руки упали вдоль туловища и расслабились.
Кто-то плакал, кто-то в бреду спорил и орал хрипло, словно давился словами...
Вечером в тот же день дверь откатилась и охранник привычно спросил, есть ли мертвые.
Никто не шелохнулся.
- Все, что ль, кончились? - хохотнул охранник. Один из здоровых вскочил и бросился в
дверной проем, словно в воду. На улице послышался крик, затем гулко ударил выстрел, и все
смолкло. Дверь затворили.
Ковшов не дрогнул, и Андрей решил, что он мертв.
Однако ночью он услышал шорох рядом и ощутил чьи-то руки возле своей шеи. Схватив
за френч, кто-то поволок Андрея прямо по телам больных. Он инстинктивно попытался встать
и услышал голос Ковшова:
- Тихо, не дергайся...
Потом в лицо ударил свежий ветер, и близкий лязг колес словно оглушил на мгновение.
Андрей понял, что его толкают в дыру вниз головой. Он схватился за края досок, но руки
соскользнули, и он провалился в гремящую темноту...
Грохот над головой оборвался разом, унесся куда-то назад, а он все еще лежал, не в силах
поднять голову. Слева и справа глуховато позванивали рельсы, но скоро и этот звук
истончился, сойдя на нет, и в тишине Андрей ощутил вокруг себя ничем не замкнутое
пространство. Он оторвался от земли и увидел темноту, расчерченную смутно блестящими,
прямыми, как стрелы, рельсами. Затем взгляд его наткнулся на черные стены пихт,
обрамляющих полотно, и когда голова сама собой откинулась назад, перед глазами встало
синее звездное небо. Оно чем-то напоминало купол в монастырском храме, когда там служили
всенощную: свет свечей не мог достигнуть высокого свода, но мерцающая голубизна каким-то
чудесным образом просматривалась сквозь темноту, и если вглядеться, то можно было увидеть
образ богоматери с серпиком нимба - призрачный и рассеянный, как Млечный Путь.
Глядя в небо, он на какое-то время потерял ощущение реальности и не слышал, как
подошел Ковшов. В темноте тот наткнулся на Андрея, выругался и схватил за руку:
- Чего разлегся? Быстрей!
И повлек вниз с высокой насыпи. Андрей пришел в себя и сразу почувствовал, как саднит
растревоженная рана на лице и болят ободранные руки. Они долго шли по густому пихтачу в
полном мраке, пока впереди не забелели стволы берез. Ковшов притянул его к земле, выдохнул:
- Кажись, ушли... Вот так-то, мы с тобой и жили за компанию, и убежали... А они...
Хрен им в глотку, дуракам!
Где-то за черным лесом тяжело пропыхтел эшелон, и звук его будто подхлестнул
Ковшова. Они снова шли в темноте, натыкаясь на деревья и заслоняя глаза. И когда вырвались
на поляну, Андрей по инерции все еще вскидывал руку, ожидая внезапного удара по лицу.
Наконец Ковшов остановился и долго слушал тишину. Андрей увидел его разбитое, в
свежей крови, лицо, изодранную на груди гимнастерку и только тогда понял, что уже рассвело,
что за лесом, набрякнув до малинового свечения, занимается заря. Он опустился в мокрую от
росы траву и услышал кукушку. Гулкий ее голос разносился повсюду и заполнял пространство.
Он вдруг пожалел, что не успел загадать и не начал считать, сколько ему отпущено прожить. А
кукушка как назло не замолкала, и чем дольше звенел над головой этот колокол, тем
становилось жальче, что не загадал, что теперь напрасно, впустую улетают накукованные годы,
которые могли быть его годами...
Он заплакал, вздрагивая телом,
- Чего? Ты чего? - закричал Ковшов. - От радости, что ли?
- Не загадал, - признался сквозь всхлипы Андрей. - Кукушка... Не загадал...
Ковшов стал говорить ему резко и зло, пытался растрясти, но Андрей ничего не понимал,
захваченный этой жалостью. Какая-то детская обида подступала к горлу, острое чувство
стискивало дыхание.
- Как жить? - будто бы крикнул он, однако из напряженного горла вырвался
неразборчивый, лающий звук. - Как жить, - повторил он, чувствуя, что слова остаются в
голове, что произнести их вслух невозможно...
Он сидел и учился говорить. Сначала вспомнил легкое и простое слово - мама. Повторял
его мысленно, на разные лады, пока сознание не привыкло к нему, затем попробовал
произнести шепотом, мял и тискал во рту язык, двигал губами, однако они не слушались.
Изредка из горла вырывался гортанный хрипящий звук, чем-то похожий на крик филина. А
когда он попробовал сказать имя - Аля, то и сам испугался, каркнув по-вороньи.
Потом он увидел Ковшова. Тот шел с мешком, озирался и держал карабин наготове. И ел
хлеб на ходу, кусая прямо от каравая. Ни слова не говоря, он вытряхнул перед Андреем мешок
и, словно наработавшийся мужик, вытер лоб, встал, ожидая похвалы. На траве лежала
скомканная крестьянская одежда: портки, рубахи, а еще - сапоги и два больших каравая.
- Переодевайся! - приказал Ковшов. - А то нас первый же беляк к стенке приставит...
И ешь! Ешь, чтоб сила была. Хлебец-то - из печи токо...
Андрей потянул к себе рубаху-косоворотку, помял в руках. От нее шибало крепким
потом, на животе проступали масляные пятна, а спина рубахи была еще мокрая.
Андрей откинул рубаху.
- Ты что? Одевай! И ходу! - распорядился Ковшов. - До деревни тут пять верст. А ну
если выследили? Из кустов стрелят и...
Сам он бросил карабин и торопливо стал переодеваться. Натянул штаны, сапоги, сунулся
головой в рубаху, но замер, видя, что Андрей по-прежнему сидит, уставившись в траву.
- Чего ты? Не с убитого же снято... Не брезгуй, не чужое. Наш мужик.
Андрей встал и, шатаясь, пошел к лесу. Ковшов догнал:
- Куда?! Ты что, умом тронулся? Одеваемся и уходим!
Столкнуть с дороги Ковшова Андрей бы не смог. Он обошел его и упрямо зашагал в лес.
Ковшов вновь настиг, рванул за плечо.
- Морду воротишь? Чистенькое тебе подавай! - постучал себя в грудь. - Мы все
одним потом воняем! Все! И в дерьме все уделались! Не отмоемся! Победим - тогда
отмоемся! Все грехи смоем... Думаешь, мне легко отбирать было? Старик на коленях стоял! А
баба голосила - век помнить буду...
Вдруг совсем рядом, на высокой березе, снова закуковала кукушка. Андрей отыскал ее
взглядом и стал считать - четыре, пять, шесть... Не сводя глаз, пошел к березе: чтобы кукушка
не обманула, надо обнять дерево, на котором она сидит, и попросить: "Кукушка-кукушка,
говорят, ты болтушка. Да ты всем ври, а мне правду скажи: сколько лет жить суждено?"
- Эй, вернись! - крикнул Ковшов.
Андрей обнял березу и увидел, что Ковшов стоит с карабином в руках.
"Кукушка-кукушка", - сказал про себя Андрей, но Ковшов вскинул ствол и выстрелил вверх.
- Предупреждаю! - заорал он. - Или со мной пойдешь, или сам же грохну! Слышь?!
Кукушка сорвалась с дерева и улетела подальше от людей. Андрей последил за ее полетом
и неторопливо зашагал следом. Он чувствовал: Ковшов выцеливает его и ждет момента, когда
Андрей не выдержит и оглянется.
Андрей не оглянулся. Он брел по лесу, от дерева к дереву, и с каждым шагом они все
надежнее заслоняли его от смерти...
14. В ГОД 1917...
Свободненский кузнец Анисим Рыжов вернулся с каторги в апреле. Пришел в село
по-воровски, ночью, голодный и насквозь мокрый: лед на речках уже вспух, посинел и едва
держал человека. Через Повой, побитый полыньями и вымоинами, он полз по горло в снежной
каше и не чувствовал холода. Дом его светился на угоре высокими окнами. Анисим постоял у
заплота, перевел дух и прямым ходом направился в кузню, темнеющую на задах усадьбы.
Впотьмах нашарил скобку, отворил дверь и шагнул к козлам у горна, где всегда стояли
инструменты. Под ногами загремело железо, руки наткнулись на перевернутую чурку с
наковальней. Во дворе забрехала собака. Анисим замер на миг, принюхиваясь к запаху окалины
и стылого железа, потом отшвырнул с пути тяжко вздохнувший мех и отыскал в темноте козлы.
Инструментов не было. Под руки угодили сломанные клещи да тяжелый бородок на длинной
ручке. Между тем пес рвался на цепи, чуя чужого, будил и будоражил соседских кобелей.
Анисим выдернул из козел бородок, нащупал разбитый в гриб обушок, привычным движением
осадил его на черне: ничего, и такой инструмент сойдет...
Анисим миновал последний проулок и взбежал на крыльцо Досиной избы. Дверь
оказалась незапертой. Тащить или грабить здесь было нечего, кроме бесштанной ребятни,
поэтому хозяин не закрывался и спал спокойно. Анисим вошел в темную избу и ощутил лицом
теплую печь. Сопенье и храп доносились со всех сторон. Никто не вскакивал на собачий лай, не
льнул к стеклу, всматриваясь в ночь. Анисим прошел наугад в горницу, сунулся руками в
смутно белеющую постель, рывком сбросил лоскутное одеяло. Сухая, черная старуха
приподняла седую голову и зашамкала проваленным ртом; темная, скрюченная рука сотворила
крест.
- Где постоялец? - спросил Анисим.
- Феодосий... - слабо позвала старуха, вжимаясь в угол.
- Святый боже! - ахнул Дося, посвечивая лысиной. - Никак, Анисим?
- Я это, я, - успокоил Рыжов. - Ну, выказывай ирода своего!
- Дак нету его! - чему-то обрадовался Дося и спустил с печи босые крючковатые
ноги. - Как тебя угнали, он в Березино подался.
Анисим поиграл бородком, сунул его за опояску и прижался к печи: от тепла заныли руки,
жгучая боль потекла по телу.
- Собирайся, со мной пойдешь, - твердо сказал он.
- Дак что за дело у тебя, ночью-то? - Дося не дышал.
- Тебя не касается... Только укажи.
- Потерпел бы до рассвета, - испуганно посоветовал Дося. - А там каждый укажет...
- Нет больше моего терпения, - выдохнул Анисим. - И так терпел...
- Ой, худое ты задумал, Анисим Петрович, - простонал Дося. - Ведь он нынче во-он
где! Рукой не достанешь...
- Достану! - рявкнул Рыжов и сволок Досю с печи. - Одевайся!
- А ты не командуй! - вдруг огрызнулся тот. - Не командуй в моей избе! Нынче власть
народная, дак все равны. Царя вон батюшку и того скинули, а тебя...
Анисим схватил Досю за шиворот, встряхнул так, что затрещала рубаха и вмиг обвисли
плечи.
Дося сдернул с веревки портки, запрыгал на одной ноге, стараясь угодить в штанину.
Анисима вновь клонило в сон, тепло и боль дурманили голову. В горнице молилась
старуха и тоненько, по-кошачьи, плакал ребенок.
- Анисим Петрович! - вдруг спохватился Дося. - А ты какой партии будешь? Какой
веры?.. Есть антихристы, большаки-меньшаки есть, а ты?
- Каторжанской я партии, - наслаждаясь теплом и полусном, вымолвил Анисим. -
Самой народной.
- Во-он как, - Дося сунул ноги в опорки пимов. - Тебе срок вышел или утек?
- Меня революция выпустила...
- А-а, - протянул Дося. - У нас такой партии еще не бывало... Дак тебя тоже в
начальники выберут? У нас от всякой партии выбирают. От большаков Ульяна Трофимовича,
конюх-то у барина был, помнишь?.. От меньшаков Елизара нашего. А Пергаменщикова - от
антихристов. Черное знамя себе сшил...
- Я его казнить буду! - очнулся Рыжов. - Смертью карать!
- За что? - ахнул Дося.
- Чтоб народ не смущал.
- Дак он же за народ стоит! И от народа в начальники выбран.
Дося вывел из сарая малорослую монголку, накинул хомут, торопливо завел в оглобли
саней. Анисим сел на голые сани, скрючился, стараясь сохранить парное от мокрой одежды
тепло, стиснул зубы. Поругиваясь, Дося заправил дугу в веревочные гужи, засупонил кое-как,
подтянул чересседельник и стал вязать вожжи. Анисим не выдержал, перепряг коня, подвязал,
подправил сбрую, вздернул голову лошади к дуге, затянул повод через кольцо и сам взял
вожжи.
- Но, пошла!
Монголка потрусила мелкой рысью, загремели полозья по стынущему, леденелому снегу,
и враз по всему селу забрехали собаки.
- Елизара бы кликнуть, - стонал Дося, держась за разводья саней. - У него и лошади
справные, и ростом эвон какой, не гляди, что в меньшаки записался...
- У тебя хлеба нету? - вдруг спросил Анисим. - Есть хочу - помираю...
- Дак хлебушек дома остался! - спохватился и обрадовался Дога. - Может, вернемся
да поедим? Поди, щи-то горячие стоят, а?.. И самогоночки найду!
- Вытерплю, - сквозь зубы выдавил Рыжов. - Потом и погулять не грех.
В Березине над банями курился дымок и сивушный запах, особенно острый на морозе,
резал ноздри. Самогонный дух стоял по всему селу, мерцали в воздухе искры, мерцали низкие
банные окошки, неплотно занавешенные от чужого глаза; казалось, Березино живет накануне
большого праздника или готовится справить сразу много свадеб - чуть ли не в каждом доме.
Анисим остановил коня возле церковного погоста, бросил вожжи.
- Где?
Дося, не слезая с саней, вытянул руку и указал куда-то в темноту.
- Должно, тама...
Высокий дом с крытым двором чернел среди верб и с виду казался нежилым, хотя над
трубой реял искристый дым и в окнах багрово отсвечивало невидимое пламя. Рыжов
перекрестился и выдернул из-за пояса бородок.
- Иди вперед. Постучишься, скажешь - дело срочное, - научил он Досю. - Да потом
под руку мою не суйся...
- Погоди-ка, Петрович, - Дося поймал его за длинный рукав. - Ежели ты на лихое
дело без идеи решился - я с тобой не ходок. Я вон на своего конька - и меня тута не было. Ты
ведь супротив настоящей власти идешь, супротив политики...
- Ну, хватит болтать! - обрезал его Рыжов. - Ступай вперед!
- Э-э, нет, - заартачился Дося. - На берегу договариваются. Нынче идей-то развелось,
как горшков на ярмарке. И все лихоборные. Я ж твоей партии не знаю. Вот и разъясни мне
политику. Товарищ Пергаменщиков - старый борец, а ты, Анисим Петрович, давно ли в борцы
вступил? Знать не знаю такого борца. У товарища Пергаменщикова идея - чтоб власти
никакой не было. А у тебя?
- Ay меня - чтоб власть крепкая была и суровая! - Анисим притянул Досю за
кожушок, другой рукой показал в сторону дома, потряс ею. - И чтоб таким вот и в ум не
приходило народ русский будоражить!
- Значит, ты за старый режим, за царя, - определил Дося. - Не пойду с тобой. Я за
селом тебя подожду.
Он дернул вожжи, понукнул, но монголка и ухом не повела. Рыжов вытащил Досю из
саней, сунул лицом в зернистый, как соль, и звенящий под сапогом снег.
- Я в царской каторге натерпелся... - тяжело задышал он. - Меня революция
освободила... Мне революция волю дала...
Дося стонал, упирался растопыренными руками и силился что-то сказать. Анисим
поставил его на ноги: с изрезанного снегом лица текла кровь. Монголка испуганно шарахнулась
к церковной ограде, заступила оглоблю и забилась, раскорячившись. Неподалеку во дворе
забрехала собака. Анисим оставил Досю, усмирил коня и привязал его к забору.
- Пошли, - бросил он и направился к дому.
- Вам волю дала, - бормотал Дося, шагая сзади, как пьяный, - а народ в снег мордой
тычете. Насилие над народом... И хоть бы политику растолковали, хоть бы для начала
сагитировали...
Во дворе, предчувствуя ненастье, валялся конь, у самого крыльца стояла распряженная
кошева с медвежьей полостью, и поднятое дышло напоминало железнодорожный шлагбаум.
Анисим знал, что здесь жил ссыльный поляк Пан Сучинский. Еще в молодости угодив в Сибирь
за крамольные дела, он отбыл положенный ему срок, однако на родину не вернулся. Лет
двадцать, пока была и сноровка и сила, Пан Сучинский проживал в городах, промышляя
единственным делом, которое знал до тонкостей, - картежной игрой. Бывал и богат, и нищ;
доводилось ему сиживать и за зелеными сукнами именитых купцов, и за голыми досками
тюремных нар, пока однажды его не уличили в шулерстве. Игра шла по?крупному, а поэтому и
били здорово, и потом больше уже никто не садился с ним за карточный стол.
С той поры Пан Сучинский и поселился в Березине. Поначалу натерпелся он от местных
баб. Раза два ему устраивали "темную", поджигали, били стекла, обливали помоями, ну, а уж
приморозить ему двери зимой считалось привычным делом. Мужики ненавидели его, но чуть
ли не каждый вечер собирались к нему, несли самогон, сало, хлеб и картошку - игра шла на
натуру. Пан Сучинский старел, но продолжал обирать мужиков. Вконец обозленные и
отчаявшиеся бабы как-то раз сговорились, наняли знахарку, и та напустила на картежника
страшную порчу: Пан Сучинский ослеп.
Рыжов подтолкнул Досю к двери. Несмотря на позднюю ночь, в избе топили печь, блики
огня играли на заплаканных окнах. Дося постучал кулаком и отпрянул к косяку. Анисим встал с
бородком в руке за его спиной, подоткнул полы одежины за пояс, чтобы не мешали ногам.
- По какой нужде? - спросил из-за двери Пан Сучинский.
- Это я, - сказал Дося, стирая кровь с изрезанного снегом лица. - Товарищ
Пергаменщиков у меня на постое стоял...
Через секунду брякнул запор, и дверь распахнулась. Оттолкнув Досю, Рыжов бросился в
черный проем, сбил кого-то с ног и ворвался в избу. Огонь полыхал в печи, и в его свете,
словно в отблесках пожара, разметавшись на полу, спало человек двадцать полуголых мужиков.
Анисим инстинктивно пригнулся: сухой банный жар опалил лицо. В этот момент кто-то
прыгнул ему на спину, кто-то повис на руке, и, не удержавшись, он сунулся головой вперед,
подломился в ногах и рухнул прямо на распаренных спящих людей...
Он отбивался лежа, елозил на спине, наугад тыча кулаками и отлягиваясь от наседавших
мужиков. Мужики скручивали его молча, старательно. Волосяной веревкой схватили руки у
локтей, спутали ноги и, оставив посередине избы, отпустили, расселись по лавкам и только
тогда начали спросонья зевать, тереть опухшие глаза и таращиться на пленника. Многие из
мужиков были знакомы Анисиму - не первый раз схватывался с березинскими; он
отворачивал лицо и глядел в пол - может, не признают...
- Никак, Рыжов? - вдруг спохватился Митя Мамухин. - Вот вам крест, мужики...
- Струмент-то его, - подтвердил барский табунщик Понокотин, мужик неторопливый и
смирный. - Кузнечный струмент... А самого-то не признать, вон бородищей зарос.
- Да он! Он! - возликовал Мамухин и засмеялся. - Анисим, дак ты на кого шел-то?
- Одно слово - каторжный, - тяжко вздохнул пожухлый Пан Сучинский,
единственный одетый среди мужиков. На его губах была кровь, и Анисим понял, что зацепил
старика, когда врывался в избу.
- Ты хоть знаешь, куда попал-то? - все смеялся Мамухин. - Прямо, так сказать, в руки
власти!
Анисим не
...Закладка в соц.сетях
