Жанр: Фантастика
Корабль во фьорде 02. Спящее золото
...р. - Он там! Ему больше некуда
деваться! Уже светло, мы бы его увидели! Да и конь едва ноги передвигал! Мы его возьмем!
Но Хальму вовсе не казалось, что все так просто.
- Мы его возьмем только при том условии, что Модвид захочет его отдать, - наконец
вымолвил он.
- Как - если захочет? - изумился Ярнир и тут же осекся. Захваченный событиями
ночи, он совсем забыл о событиях предыдущего дня. Великаны бы взяли все эти сложности,
из-за которых шагу не ступишь прямо!
- Теперь Модвид - наш враг, - пояснил Хальм, который даже за время бешеной
ночной скачки успел обдумать все обстоятельства. - И он будет только рад другому нашему
врагу, тому, кто убил одного из нас. И тем более убийце Эггбранда. Если бы Лисица зарезал
тебя или меня, Модвид, может быть, и решился бы его выдать, надеясь помириться с нашими.
Хотя едва ли... Но убийцу Эггбранда он примет как брата. Он ведь не дурак и понимает, что
именно Эггбранд первым был против того, чтобы отдать Рагну-Гейду ему.
- И верно... Однорукий Ас! - озадаченно протянул Ярнир.
- Поедем! - Хальм тронул коленями конские бока и стал шагом спускаться в долину. -
Только тихо! - прикрикнул он на оживившуюся было дружину. - Без шума! Оружия не
трогать! Говорить буду я! Если кто выстрелит без приказа - сам получит стрелу. Лично от
меня.
Повторять Хальму не приходилось. Он был из тех, про кого говорят: "Бойся ярости
спокойного человека!"
Челядь в усадьбе уже поднялась, и приближающийся отряд скоро заметили. Медленно
съезжая с холма в долину, Стролинги видели, как по широкому двору усадьбы забегали люди,
как из дружинных домов сыплются вооруженные хирдманы, на ходу затягивая пояса, как из
оружейной тащут связки стрел. В тающих сумерках мелькали красные пятна щитов. Потом
дорога спустилась на дно долины и двора усадьбы уже нельзя было разглядеть. Запертые
ворота смотрели неприветливо. Шагах в пятнадцати перед ними на земле валялся издохший
конь без седла.
В молчании Стролинги приблизились к воротам на расстояние голоса и остановились. Над
стеной виднелись головы в шлемах и наконечники копий: дружина Орехового Куста была
полностью готова отразить нападение.
- Что вам нужно? - долетел от ворот резкий голос Модвида.
Хальм едва узнал его голову в шлеме среди хирдманов. Хозяин усадьбы выглядел злым и
встревоженным, что старался прикрыть напускной надменностью. И то, и другое, и третье было
вполне понятно.
- Нам нужен наш враг, - спокойно, размеренно ответил ему Хальм, на всякий случай
держа щит наготове.
- У вас везде враги! - презрительно отозвался Модвид. - И если вы хотите найти врага
здесь, то вы его найдете!
- Быстро же они собрались! - бормотал рядом с Модвидом его воспитатель Рандвер. -
Они ехали всю ночь - значит они вечером, во время пира, дали обет истребить тебя.
- Это мы еще посмотрим! Кто кого истребит! - отвечали хирдманы, бывшие с хёльдом
в святилище и видевшие его ссору со Стролингами. - Пьяные обеты до добра не доводят!
- Это все та серебряная чашка, которую ты называл тем мерзким словом, что и
повторить стыдно! - кричала снизу, со двора, фру Оддборг. Впопыхах повязанное покрывало
сидело на ее голове криво и все сползало на один глаз. - Я же говорила, что в ней злое
колдовство! А вы никогда не слушаете - подарили! Вот и додарились!
Модвиду захотелось метнуть копье не наружу, а внутрь двора. Эта ведьма уже забыла, что
сама заставила его напасть на Стролингов возле кургана!
- Наш враг скрылся в твоем доме! - говорил тем временем Хальм. - Он еще не
объявлен вне закона, но это будет сделано в первый же день тинга. И сейчас уже ни один
разумный человек не даст ему приюта! Между нами были нелады, Модвид сын Сэорма, но не
хочешь же ты стать врагом целому тингу!
Модвид не сразу нашел ответ. Речь Хальма привела его в недоумение и замешательство. О
каком объявлении вне закона говорит брат Кольбьёрна? За нападение возле кургана его вне
закона объявлять не станут - он ведь никого не убил и даже не ранил. А что до золота, то
каждый должен сам защищать свое добро. В нападении вчетвером на четверых нет ничего
бесчестного. Если рассказать об этом на тинге, то все будут смеяться над Стролингами,
бежавшими от равного числа врагов. Нет, они не так глупы, чтобы самим себя позорить на весь
Квиттинг и даже на весь Морской Путь!
- Что ты молчишь, хозяин? - снова закричал Хальм, не дождавшись ответа. - Или ты
хочешь отрицать то, что убийца моего родича скрылся в твоем доме?
- Убийца твоего родича? - изумленно вскрикнул Модвид. Если он не ослышался, то
выходит, что вооруженную дружину Стролингов привела к его стенам вовсе не вчерашняя
ссора.
- Да! Вигмар сын Хроара, убивший моего родича Эггбранда! Он у тебя!
- У меня никого нет! - растерянно отозвался Модвид, и эта невольная растерянность
почти убедила Хальма, что он говорит правду. У Модвида вполне хватило бы дерзости дать
приют врагу своих врагов открыто, а вздумай он лицемерить, он и это делал бы дерзко и
заносчиво.
- А это? - не в силах больше молчать, крикнул Ярнир и ткнул плетью в тушу дохлого
коня перед воротами.
Модвид и все его люди дружно уставились на тушу. Ну, конь. Ну, издох вчера,
надорвавшись с непосильным возом дров, но только хозяин был слишком занят другим, чтобы
приказать снять с него шкуру, а падаль отдать собакам. Ну и что?
- Это его конь! - продолжал Ярнир, в молчании Хальма усмотрев разрешение взять
переговоры на себя. - Мы шли по его следу от самого святилища до твоей усадьбы. И это его
конь, которого он загнал. Отдай нам убийцу моего брата!
- Этот конь подох у нас вчера, а до того он ездил за дровами и никогда не служил
никаким убийцам! - крикнул Рандвер, разобравшись наконец, что случилось и чего хотят эти
Стролинги. - Мы не видали ни Эггбранда, ни Вигмара с тех пор как уехали из святилища. С
тех пор в наши ворота никто не стучался, и на усадьбе нет ни единого чужого человека.
- И вы можете в этом поклясться? - с подчеркнутым недоверием спросил Хальм.
- Клянусь Отцом Побед! - отрезал Модвид. На его низколобом лице была угрюмая
озадаченность.
- Он врет, родич, врет! - вполголоса убеждал Хальма Ярнир. Хирдманы тоже роптали,
не веря.
- Ну, что же! - не слушая их, громко сказал Хальм. - Значит, мы ошиблись. Должно
быть, тролли заморочили нас и привели к тебе. Придется нам поискать нашего врага в другом
месте. Но рано или поздно мы его найдем!
Небрежным кивком позвав за собой дружину, Хальм стал поворачивать коня. Не смея
ослушаться, хирдманы потянулись за ним, то и дело оборачиваясь и бросая на усадьбу
озлобленные взгляды. Было слишком обидно всю ночь скакать по следу врага и уйти ни с чем,
оставив Модвида и Вигмара смеяться себе в спину. Мало ли чего они там болтают про коня и
дрова!
Но Хальм Длинная Голова не оборачивался. Он тоже не слишком поверил клятве
Модвида. Сам Отец Побед бывал лжив и коварен - его имя не служит слишком надежным
залогом. Но уж если Модвид решил не выдавать убийцу, то остается только уйти. У них
маловато сил для того, чтобы сражаться и пробовать взять усадьбу. Это будет означать начало
еще одной кровавой распри, а Хальм и Ярнир не вправе вдвоем принимать такое решение за
целый род.
Модвид снял шлем и долго смотрел со стены вслед уезжающим Стролингам.
- Это им в наказанье от богов. За лишнюю дерзость и гордость! - утешал его Рандвер,
знавший, как больно задел самолюбие Модвида отказ в руке Рагны-Гейды. - Знаешь, как
говорят: краток век у гордыни!
- Хотелось бы мне знать... - бормотал себе под нос Модвид. - Вигмар сын Хроара...
Да, он на такое способен. Очень даже.
- Что там? - суетилась внизу фру Оддборг, досадливо поправляя сползающее головное
покрывало. - Они уезжают?
- Хотелось бы мне знать... - бормотал ее сын. - Куда же он все-таки делся?
Нежданный приезд Эрнольва домой обрадовал всю усадьбу. Родичи и домочадцы были
счастливы, что могут повидать его перед дальним и опасным походом, и Эрнольв после
недолгой, но нелегкой разлуки с такой силой ощущал тепло своего родного очага, что с трудом
представлял, как же уедет отсюда. Каждое домашнее лицо казалось ему милее прежнего,
каждую корову хотелось обнять за шею, потому что и в ней была часть дома и всего того, что с
самых древних пор почитается священным.
- Нет худа без добра! - приговаривала фру Ванбьёрг, собирая рубахи и платья Ингирид
в дальнюю дорогу. - Конечно, лучше бы Эрнольву не ездить так далеко, но зато мы навек
избавимся от этой девчонки.
- Я рад, что Торбранд конунг все-таки верит нам! - приговаривал Хравн хёльд. - Ты
понимаешь, сын, какое важное поручение он тебе дал? Отвезти Ингирид к отцу - это только
предлог. По правде сказать, я думал, что Торбранд попытается просватать ее за кого-нибудь из
здешних. Бьяртмар конунг, как говорят, человек ненадежный, и иметь от него прочный залог
неплохо.
- Нет уж, пусть она уезжает подальше! - решительно отвечала фру Ванбьёрг. - Если
кто-то в Аскрфьорде приносит неудачу - то только она!
Но Эрнольву сейчас не хотелось впоминать о тех неприятностях, которые всем причинял
нрав Ингирид. Ведь и она, бессовестная и бессердечная девчонка, уже восемь лет жила в их
доме и тоже стала его частью. В последние годы, отчаявшись исправить ее нрав, Эрнольв и сам
мечтал от нее избавиться, но теперь он предпочел бы оставить все как есть. После смерти
Халльмунда все домашнее благополучие стало казаться еще более драгоценным, но и более
хрупким. Она заново напомнила ту известную истину, что люди смертны все без исключения,
даже самые любимые. Обводя взглядом знакомые стены, знакомые камни очага, Эрнольв готов
был принести богам любую жертву, только бы они больше ничего не отняли у этого дома.
Чтобы все замерло и навсегда осталось так, как есть. Ему хотелось этого с такой небывалой
мучительной силой, что он сам не находил объяснения своим чувствам, томился, принимая их
за предвестья будущих бед, и даже собрался было идти за помощью к Тордис, но времени до
отъезда было мало, а тут еще Стуре-Одд пригласил их всех в гости - как же ему отказать?
Сама Ингирид была очень рада, что едет к отцу. Ее юному жадному честолюбию нечем
было питаться в Пологом Холме, а в Ясеневый Двор ее звали нечасто. Сначала старая кюна
Мальвейг, потом молодая кюна Бломменатт не жаловали ее и не давали себя показать, и она
надеялась, что в доме родного отца ей больше повезет. Бывавшие там люди предупреждали, что
ее сводная сестра Ульврунн - тоже не земляника, но рауды обладали слепящим обаянием
новизны, а бояться неведомого было не в обычаях Ингирид. Поэтому она носилась по усадьбе,
громко распевая боевые песни, и вслух мечтала о своих будущих подвигах.
- Все дочери конунгов в Рауденланде становятся валькириями! - ликующе кричала
она. - И меня тоже возьмут на войну! И мы еще посмотрим, кто из нас убьет больше врагов!
Свангерда следила за ней с мягким недоумением и однажды спросила у Эрнольва:
- Ты уверен, что у Бьяртмара конунга ей обрадуются?
- Поначалу - да, - ответил он. - А когда разглядят ее, то, конечно, их радости
поубавится. Но едва ли Бьяртмар конунг захочет вернуть ее нам. Тут мы ее больше не увидим.
- А когда мы теперь увидим тебя?
- А ты будешь меня ждать?
Эрнольв сам не знал, как у него вырвались эти простые слова: никогда раньше он не
решился бы спросить об этом. Свангерда, до того смотревшая ему в лицо, вдруг опустила глаза.
- Прости, - Эрнольв смешался и покраснел бы, если бы краска смущения смогла
пробиться через красные рубцы, оставшиеся после болезни. - Я понимаю... Ты еще... Но все
же, я имел в виду... Мы же с тобой родня...
- Не надо ничего говорить, - тихо сказала Свангерда. Помедлив, она все же
прикоснулась к руке Эрнольва и тут же отдернула руку. - Я все понимаю. Я знаю, что фру
Ванбьёрг думает о нашей с тобой свадьбе. Но сейчас еще не время.
- Я понимаю, - торопливо заговорил Эрнольв. - Я не так славен и доблестен, как... -
Он кашлянул, но почему-то имя любимого брата встало поперек горла и не выговорилось. - И
лицом я теперь...
- Это все неважно. - Свангерда, не поднимая глаз, мягко покачала головой. - Просто
я...
- Я же не прошу, чтобы ты полюбила меня прямо сейчас, - быстро продолжал Эрнольв,
торопясь сказать все, что хотел, пока опять не смутился, не испугался и не замолчал. - Я
вообще ничего не требую. Ну и пусть обычай - я же не по обычаю... Если ты не хочешь, то
никто не будет тебя заставлять выходить за меня. Ты можешь жить у нас, как сейчас живешь,
можешь даже вернуться домой на север, если хочешь, мы не будем тебе мешать... Но нам будет
очень горько расстаться с тобой. Ты знаешь, что отец и мать любят тебя. И я... Я тоже тебя
люблю, - закончил Эрнольв, и сам удивился, до чего легко эти слова слетели с его губ.
В этом не было ничего страшного. Напротив, ему вдруг стало легче, захотелось говорить
еще и еще. Свангерда молчала, и он продолжал, чувствуя, что в нем самом возникает и растет
какой-то новый, другой человек, сильный, уверенный, красноречивый, свободный, гордый. И
даже красивый.
- Я любил и почитал моего брата больше всех людей на свете, как второго отца, -
горячо говорил Эрнольв, не сводя взгляда с опущенного лица Свангерды. - Я был счастлив,
что он нашел себе такую хорошую жену. Лучше тебя и быть не может. Если бы он остался жив,
я, наверное, никогда бы не женился, потому что ты - как солнечный луч в темном доме, как
ветер с моря, как ветка березы в свежих листочках. Другой не надо, другой не может быть. Я
отдал бы жизнь за него и за тебя, я утонул бы вместо него, если бы боги позволили мне это. Но
они нас не спросили. Этого я выбрать не мог. Но и другой жены я не выберу. Станешь ты моей
женой или останешься вдовой моего брата - я буду всю жизнь любить и почитать только тебя.
Если ты не уедешь от нас, то после матери здесь не будет другой хозяйки. Я хочу, чтобы ты это
знала.
- Я много думала обо всем этом, - не сразу ответила Свангерда. - Я не очень хотела
бы возвращаться домой... Я знаю, что есть такой обычай... Совсем неплохой обычай... Просто
я так привыкла видеть в тебе брата... Но ты не думай - ты вовсе не хуже Халльмунда. - Она
наконец подняла глаза, тихо улыбнулась, глядя в глаз Эрнольву, как будто сама не была
уверена в правоте собственных слов, но хотела верить. - И Халльмунд, я уверена, этого бы
желал.
Эрнольв не сразу понял, о каком желании Халльмунда она говорит. А потом до него
дошло: если бы, скажем, Халльмунд умирал от тяжелой раны и имел время высказать брату
свою волю, то он, конечно, поручил бы ему свою жену. Кому же еще? У них ведь все всегда
было общее - кроме Свангерды. И рунный полумесяц...
По многолетней привычке Эрнольв прижал ладонь к амулету на груди. И тот показался
ему удивительно теплым: теплее, чем он мог согреть его сам.
Последний вечер перед отъездом Эрнольва в Рауденланд вся семья Хравна провела в
гостях у Стуре-Одда. Стуре-Одд владел совсем небольшим двором и не любил ходить по
гостям, зато у себя ему случалось принимать даже конунга. Род его не считался слишком
знатным, но он держался как равный с самыми знатными ярлами, и они уважали его, как
равного. Стуре-Одд был искуснейшим кузнецом и знался, как говорили, с самим бергбуром из
Дымной горы. И он был единственным человеком, кто находился в дружбе решительно со
всеми обитателями Аскрфьорда, даже с теми, кто друг о друге не желали и слышать.
- Покажи-ка еще раз, что дал тебе конунг вместо своего знака? - спрашивал у Эрнольва
Стуре-Одд. - Мне любопытно поглядеть такую искусную работу.
Эрнольв снова показывал ему две большие серебряные застежки с позолотой, из
приданого кюны Мальвейг, которые велел ему выдать Торбранд конунг.
- Это самые странные верительные знаки, которые мне приходилось видеть! - качал
головой Стуре-Одд, рассматривая застежки и длинную узорную цепь между ними. - Впрочем,
если Бьяртмар конунг так любит золото, как про него рассказывают, то этот знак окажется
самым надежным.
- Надеюсь, он подарит это мне! - заявила Ингирид, очень гордая богатством своей
родни.
- Если не отдаст старшей дочери! - вставила фру Ванбьёрг. Весь ее вид говорил: я
намучалась с этой девчонкой достаточно, теперь пусть кто-нибудь другой попытается ее
исправить, если есть такие умельцы.
Свангерда мягко, немного виновато улыбалась Эрнольву со своего места за женским
столом. Они так ничего и не решили тогда, но теперь у них как будто появилась общая тайна.
Свангерда ничего не пообещала ему определенно, но в душе Эрнольва возникла счастливая
вера, что он добьется со временем ее любви. Какая-то невидимая сила уже связала их, и богиня
Вар* уже готовила ясеневую палочку, чтобы вырезать на ней их будущие обеты. Ах, как не
вовремя Торбранду понадобилось посылать его к раудам! Общество Ингирид всегда было
Эрнольву в тягость, а теперь, когда любовь к Свангерде парила в груди розовым теплым
облаком, выносить шумную, упрямую и самовлюбленную девчонку будет и вовсе невозможно.
Стуре-Одд поманил к себе Сольвейг и что-то шепнул, показывая глазами на Эрнольва.
Девочка кивнула, быстро наполнила рог медом и подошла к Эрнольву.
- Подними кубок Ньёрду! - предложила она, протягивая ему рог. - Он поможет тебе в
пути.
Эрнольв принял рог и поднял его перед собой обеими руками.
- Тебе, Светлый Ван, кто движет огонь, ветры и волны, я поднимаю рог! - произнес он,
чувствуя себя на перекрестке всех ветров. В небогатом доме Стуре-Одда почему-то всегда
казалось ближе к богам, чем даже в конунговом святилище перед роскошно украшенными
идолами. - Прими наше почтение, отец Фрейра и Фрейи, и храни наши пути, наши дома... и
приведи нас домой невредимыми!
Все в гриднице подняли свои чаши, Эрнольв поднес к губам рог. Бог движения стихий
услышал призыв: с каждым глотком меда Эрнольв ощущал, как в грудь его вливается огонь,
ветер и волны, как огромная, нечеловеческая сила поднимает его из этого тесного дома и несет
куда-то вдаль; он стремительно мчится под темным небом, где в недостижимой высоте горят
белые огоньки звезд, а внизу, почти так же далеко, расстилается земля, блестит море, огромное,
необозримое, прекрасное. Он летит, чувствуя себя владыкой всего земного, но взгляд его
напряженно ищет только одно: небольшую усадьбу на берегу Аскрфьорда, там, где начинается
длинный пологий холм, покрытый редким ельником первый отрог далеких гор...
- Тебе, я вижу, не очень хочется ехать, - сказала ему Сольвейг. Она уселась на скамью
рядом с Эрнольвом и молча ждала, пока он допьет. Как видно, ей было что ему сказать.
- Да, я предпочел бы, чтобы конунг выбрал для этой поездки кого-нибудь другого, -
честно ответил Эрнольв, усевшись на место и держа в руках опустевший рог. Он все еще не мог
собраться с мыслями и не знал, что с ним делать.
Сольвейг забрала рог и отложила в сторону.
- Но ты ведь носишь амулет? - спросила она. - Твой рунный полумесяц? А ты не
подумал, что эту поездку тебе доставил он?
- Кто - он? - Эрнольв не понял.
- Амулет. Полумесяц. Ведь половинки притягиваются друг к другу и сводят вместе
разлученных братьев, верно? Должно быть, полумесяцы не хотят ждать, пока ты найдешь
твоего невольного побратима. Они сами ведут вас друг к другу.
- Как ты сказала?
Изумленный Эрнольв даже вытащил из-под рубахи амулет, давным-давно известный на
память до последней черточки, и принялся его рассматривать, как будто тот сам мог подсказать
ответ.
- Невольный побратим?
- Ну, да, - подтвердила Сольвейг. - Чего здесь такого удивительного? Ведь это
Манн. - Она прикоснулась тонким белым пальчиком к разрезанной пополам руне,
пришедшейся на середину разъятой луны. Рисунок на полумесяце Эрнольва был очень похож
на руну Винья, но Сольвейг знала, что это такое на самом деле. - Руна человеческого
единения. Ваши полумесяцы столько поколений носили братья, что теперь они сами сделают
братьями любых, кому достанутся.
- Но я вовсе не хочу быть его братом! - по привычке возмутился Эрнольв. В его памяти
мелькнуло лицо Тордис, искаженное чьими-то чужими чертами, чуждое и страшное, похожее
на морду тролля. - Он - мой враг! Он ограбил тело моего брата! Он квитт, а все квитты...
- Ай, помолчи! - Сольвейг поднесла маленькую ладонь к его губам, как будто хотела
зажать ему рот. - Это все я слышала, когда конунг пировал, собираясь в поход. Ты не
повторяй за ним, а подумай сам.
Эрнольв вздохнул. Повторять было бы гораздо легче, но ему невольно приходилось
думать самому.
- Помнишь, как ты вдруг стал очень красноречивым? - продолжала Сольвейг. -
Наверное, это он тебе помог. А потом тебе снился мертвец с рогами, которого у нас не видели
- это он сражался с мертвецом. И, может быть, ты помог ему. Помнишь, - это я уже потом
догадалась, - той ночью, когда мы видели Регинлейв, ты чувствовал себя нездоровым? Боялся,
что начнется лихорадка? Я потом догадалась: так бывает, когда кто-то берет у тебя силу. Это ты
ему, побратиму, одолжил. Через полумесяцы.
Эрнольв хотел возмутиться - с какой стати он будет дарить свои силы врагу? - но вдруг
забыл о возмущении. Не только он помогает своему невольному побратиму, но и тот помогает
ему. Смелости спорить с конунгом было больше не у кого взять, только у него. И еще...
Эрнольв посмотрел на Свангерду. Она о чем-то беседовала с фру Стейнвёр, женой Кари ярла и
матерью Хродмара, улыбалась, кивала, слушая разговорчивую собеседницу. Раньше ему не
удавалось находить таких слов, как он нашел теперь. Конечно, раньше Свангерда была женой
брата, а не вдовой, но и тот новый, красивый и уверенный человек возник в нем только сейчас.
Может быть, не без помощи побратима. Может быть, неведомый квитт научил его тому, что
сам хорошо умел?
- Ой, слушай! - Сольвейг вдруг схватила его за руку. - Он вышел!
- Кто? - очнувшись от раздумий, Эрнольв прислушался, но не услышал ничего, кроме
говора гостей.
- Бергбур из Дымной горы! Уже полночь! Я пойду послушаю!
Сольвейг сорвалась с места и ловко проскользнула между гостями к дверям. Как
солнечный зайчик. Слушать бергбура. Непонятное, но мощное предчувствие подняло Эрнольва
с места и понесло за ней.
Захлопнув за собой дверь дома, он сразу оказался один на один с прохладной осенней
ночью. Вокруг царила глухая темнота, какая бывает только осенью - мягкая и непроглядная,
гасящая звуки, заставляющая даже сильного мужчину вновь ощутить себя маленьким
беспомощным ребенком. Зимой светлее от снега, летом тьма прозрачна, и только осень,
ехидная гостья, нарочно пугает будущей гибелью мира, которая наступит вовсе не сейчас.
- Слушай! - шепнул голос Сольвейг, и ее маленькая крепкая рука вцепилась в руку
Эрнольва. - Молчи. Иди за мной, только осторожно.
Не спотыкаясь, Сольвейг шла впереди, как маленький и отважный светлый альв, а
Эрнольв послушно следовал за ней. Они вышли за ворота усадьбы, и здесь Эрнольву стало
по-настоящему страшно. Много лет он не испытывал такого страха - здесь был совсем другой
мир. В глухой темноте он не мог разглядеть знакомых очертаний местности, даже вершину
фьорда загораживал от них ельник, и он не знал, где находится - исчезни сейчас Сольвейг, он
не нашел бы дороги назад в усадьбу. Даже днем тут было жутковато, а сейчас здесь
властвовали тролли - таинственные лесные существа, которых даже мужчинам не стыдно
бояться. Потому что люди не знают и не понимают троллей и не поймут никогда.
- Вот здесь я всегда слушаю, - шепнула Сольвейг.
Ее золотистые волосы были единственным светлым пятном, которое Эрнольв мог
разглядеть. Прямо за спиной у них покачивал широкими лапами ельник, а впереди было
какое-то темное пространство. Эрнольв ничего не видел и не слышал, но в нем вдруг
пробудились новые, доселе неведомые чувства, говорившие, что перед ним - небольшая
долина, а за ней - гора. Дымная гора.
Сначала Эрнольв расслышал низкое тихое гуденье. Это не было похоже ни на один
известный ему звук - ни на голос человека или зверя, ни на шум морских волн. Это гудение
шло из каких-то глубин, медленно приближаясь. Звук наливался силой, густел, и в какой-то миг
Эрнольв понял, что это голос живого существа. И что оно поет.
Волосы шевельнулись у Эрнольва на голове, и он, взрослый сильный мужчина, в
неудержимом ужасе сжал маленькую ручку четырнадцатилетней девочки, приведшей его сюда.
Сольвейг в ответ накрыла его руку второй ладонью и ободряюще похлопала: ничего, все будет
хорошо.
Звук возле горы изменился: к гудению прибавился гулкий топот. Сначала он
приближался, и Эрнольв, чувствуя, как струйка холодного пота змейкой ползет по спине, не
имел силы даже двинуться. Потом звук стал отдаляться.
- Это он ходит вокруг горы, - шепнула Сольвейг. - Не бойся, он сюда не подойдет.
Утешила! Эрнольв с трудом сглотнул и опять прислушался. Гудящее пение продолжалось,
звук то понижался и усиливался, то повышался и мутнел, как будто растворялся в темноте. И
вдруг из него стали возникать слова. А может быть, слух Эрнольва только сейчас научился их
различать. Слушать троллей - это тоже надо уметь.
Сплетаю я сети
круче, чем туча,
шире, чем море,
готова пожива! -
- с трудом разбирал Эрнольв, даже не надеясь запомнить хоть что-нибудь.
Готовится пища
для старого тролля:
ливень лица
и ветер груди!
- О чем это он? - не выдержав, шепнул Эрнольв Сольвейг.
- Он поет о войне, - шепнула она в ответ. - Я давно знала: все боги и тролли хотят
этой войны. Боги возьмут себе духи павших, а тролли и великаны будут питаться слезами и
горем живых. Наш тролль плетет сеть, чтобы собирать наши слезы и вздохи. Погоди, может
быть, он еще будет называть тех, кому предстоит погибнуть.
- Уйдем отсюда! - шепотом взмолился Эрнольв.
Всего этого было слишком много для него, он задыхался, словно его бегом гнали в гору с
мешком зерна на спине. Хотелось бежать отсюда, от этого обиталища мерзкого тролля, потому
что страшнее страшного, невообразимо жутко было ждать, а не услышишь ли свое собственное
имя.
- Пойдем, - согласилась Сольвейг. - Знание ничего не переменит. И Сигурд знал обо
всем, что ему суждено, и сами боги знают, как они погибнут. От этого ничего не изменится.
Легче не знать.
Так же безошибоч
...Закладка в соц.сетях
