Жанр: Драма

Брысь, крокодил (повести и рассказы)

сторінка №12

шись впритирку на тахте или лавке, облеплял ее
утюжищами рук. -
А я так... я минутку-другую сосну!" А ей было всего-то двенадцать годочков, и
ведь руки его
не блудили, а словно бы отдыхали, да и сам он, все теснее ее обнимая, будто тоже
дремал, и он
сшил для нее из огромных солдатских сапог аккуратненькие сапожки, но в распутицу
даже они
застревали в грязи, и тогда он носил ее в школу на закорках, хотя перед этим всю
ночь отстоял
за токарным станком, - ее бедной, кудрявой головке с этим было не совладать, но
вся кожа ее
начинала зудеть и душа разрываться, когда мама набрасывала платок, чтобы выйти
из дома, -
и весь день уходил на мучительный, отупляющий страх, на выдумывание предлога
засидеться у
Поли, у Зины, у учительницы французского языка Марты Львовны... Но ужасней всего
было
то, что она ненавидела не его, перед ним был лишь страх - нет, она ненавидела
мать. Потому
что отец не погиб, потому что один лишь отец обнимал Веру так, что весь мир
становился
нестрашным, а еще он играл на рояле и носил ее на демонстрацию на плечах, но не
так, как
Кургузый, кряхтя и потея, а легко - он бросал ее в самое небо, и она была
птицей, а потом он
ловил ее и целовал, он был ей, как утес, как Папанин, как полярная станция в
бесприютном,
бушующем океане. А Кургузый - как камень за пазухой, он всегда тянул вниз, даже
если хотел
ей польстить - например: "Мать, а брови у Верки, что вожжи, будут борзо парней
погонять!"
А без матери он обнимал ее за плечо и коленки: "Распустила змеюк своих
подколодных! Не
боишься, что уползут?" И однажды, когда все заснули, Вера встала, чтоб сбрить
себе брови,
вышла в сени, нашла его зеркальце, безопасную бритву в грязно-белых разводах. Ей
нисколечко не было жалко бровей, но из бритвы торчали его рыжеватые волоски и,
увидев их
близко, она отшвырнула станок - с мелкой-мелкой насечкой на рукоятке.
Что же это полезло-то вдруг, точно черти из преисподней, - пальцы
вспомнили, будто
потрогали, эти густые бороздки - не иначе как перед смертью - только кукиш им
всем, она
еще всласть поживет! Не для этого Йося был вывезен ею сюда, чтобы вдруг ни за
что ни про
что успокоиться на необъятной груди у Ревмиры или той же Юдифи Григорьевны,
гонористой,
как баба на чайнике, кандидатши наук, в свои семьдесят семь оседлавшей велосипед
и
осилившей даже этот злосчастный голландский!.. Да и что же он сможет теперь -
облепить их
ручищами и засопеть, как Кургузый?
Не любили - вот в чем было дело! - они все никогда ее не любили и поэтому
предавали:
та же мать, отпустившая Веру в сорок пятом году, ведь совсем еще девочкой, к
сестрам мужа, в
Москву для того, чтоб ей было сподручней караулить своего недомерка, заведшего
шашни с
семнадцатилетней соседкой, - в самом деле, зачем ей нужна была дочка, когда в
животе у нее
уже ерзал кургузый сынок? Или младшая тетка - как только на горизонте появился
Иосиф, в
одночасье забыла про всю безоглядную Верину дружбу, обожание, детскую жажду
повторять за
ней каждый жест, и манеру припудривать носик так легко и стремительно, будто ты
всего-навсего хочешь смахнуть с него пыль, и красивые непонятные фразы
("очевидно, вам это
побластилось!", или "я - шарабан на одном колесе, я - это непредсказуемость!", и
всегда и
повсюду уместное "воленс-ноленс"), чтобы стать наконец независимой, женственной,
сильной,
красивой - то есть вылитой папиной младшей сестрой, а не маминым жалким,
малокультурным отбросом! А теперь еще Соня... Но безнаказанным, к счастью,
ничего в этой
жизни не остается - тетка так и скончалась единожды вдовой и бездетной под
присмотром
племянника, сторожившего не одинокую женщину от возможных напастей и хворей, а
квадратные метры - от ее долгожительства. Потому что ведь до сих пор неизвестно,
кто
толкнул ее, бедную, в переходе метро, отчего она, собственно, и умерла меньше
чем через
месяц после выписки из больницы с переломом руки и, что самое страшное, - шейки
бедра.

А теперь еще Соня, и это больнее всего, - дочь, которая знает фактически
всю
подноготную ее жизни, не моргнув, заявляет: "Почему ты не можешь дать отцу почеловечески

умереть?" Будто он умирает, а не ест и не пьет в свое полное удовольствие, и не
дышит, гуляя
по набережной, прибоем, насыщенным йодом, и не плавает вместе с Юдифью
Григорьевной
каждый четверг по бесплатному абонементу в бассейне! Вот в Москве бы он точно
давно
окочурился от загазованности, нитратов, неподвижного образа жизни и звонков этой
женщины:
"Машка хочет с тобой повидаться!"
Из-за этой-то Маши, тогда еще бывшей в проекте, ей все и открылось. Потому
что до
этого он умудрялся свои кобелиные подвиги мастерски камуфлировать то под
внеплановый
курс для студентов-заочников, то под халтуру для "мос-шмос-проекта" - и что
самое
странное, эти левые деньги он исправно ей приносил, и у них наконец появилась
возможность
строить Сонечке кооператив, - а его неособая рьяность в постели, Боже мой, это
все было так
объяснимо и возрастом, и сверхурочной работой, и, что самое главное, - уж таким
долгожданным совпадением их темпераментов, а потому появление этой женщины с
пузом
наперевес поначалу лишило ее дара речи. Был, наверно, сентябрь. Вера только что
притащила
из овощного огромный арбуз и помыла его, когда в дверь позвонили. Удивительно,
но она ее
сразу узнала и как будто бы даже услышала этот вульгарный клокочущий цокот
ногтей о
клавиши их фортепьяно.
А потом эта женщина попросила разрешить ей войти, потому что врачи
обнаружили у нее
порок сердца, ха-ха (она так и сказала: "ха-ха, с опозданием в целую жизнь!"), и
теперь, так
сказать, у черты реверансы по меньшей мере нелепы: одним словом, ребенок,
который родится
от Оси, - и сначала кольнуло лишь имя, почему она тоже зовет его Осей, как и
младшая
тетка? - он не должен остаться сироткой, надрывающим криком пупковую грыжу в
доме
малютки, у него есть отец. И у Веры - она в это время брала ее куртку из замши
цвета беж -
очень искренне вырвалось: "Ну а мы тут при чем?" И тогда эта женщина уже в
кухне,
специально став боком к окну, чтобы свет подчеркнул ее брюхо, все опять
повторила, без
единой слезинки, со своим идиотским "ха-ха" и настырной оглядкой на нож - нож
торчал из
арбуза - и поэтому Вере пришлось стать к арбузу спиной, а слова, как снаряды,
пролежавшие
под землей всю войну, проржавевшие насквозь, казалось, уже безвозвратно
истлевшие, вдруг
рванули и разом накрыли обеих: "Акстись! Где Иосиф, а где твоя дырка, в которую,
может
быть, каждый совался, кому не противно, а мой Йося - брезгун!" И еще в том же
духе про бэ и
про пэ - все дословно, что уцелело от маминых стычек в Тобольске, с их гулящей
семнадцатилетней соседкой, - даже больше того: захотелось, как мама, схватить
эту дуру за
черные лохмы и как следует оттаскать... А она, эта дрянь, вдруг сверкнула
фиксатой улыбкой:
"Я хормейстер, работаю в Доме культуры при Литейном заводе и еще в ПТУ, но
такого
заборного... извините, забористого словаря я давно не слыхала!" - "От какого
нагуляла, к
тому и иди!" - "Ну так вот. Чтоб возникла какая-то ясность! Ося вас называет
отмороженной
рыбонькой фиш! А меня..." - "Недощипанной куропаткой на вертеле?!" - "Может
быть!
Потому что мне нравится жариться. И ему это нравится делать со мной!" - "Вон
отсюда!" -
"Послушайте, Вера! С этим трудно смириться только в первые несколько лет. А
потом
привыкаешь! Мы обе нужны ему. Обе-две!" - "Все сказала?!" - "Это будет сестра
или брат
вашей Сони, если вдруг я умру..." - "Ну а если ты вдруг, как назло, не умрешь?"
И тогда эта
женщина очень ловко ее обошла и буквально впритык оказалась к арбузу с ножом. И
от страха
- а что же ей было подумать еще? - Вера крикнула: "Люди! Соседи! Кто-нибудь!

Помогите!"
- и впилась в ее худосочную руку. А эта бесстыжая дрянь преспокойно осклабилась:
"Не
волнуйтесь! Ха-ха, вы какая смешная! Я смотрю на арбуз - очень хочется! До
сумасшествия!
Извините! Не дадите кусочек?" И чтоб первой схватиться за нож и при этом опять
не попасть в
идиотское положение, ей пришлось уступить и отрезать ломоть, а отрезав,
смотреть, как она не
спеша уминает его переспелую темно-красную мякоть, как собака послед, и свирепо
молчать:
"Я тогда еще, на Якиманке, поняла, что ты сучка. И что течка у тебя круглый
год!" - припася
эту фразу под самый конец, Вера крикнула ей уже в коридоре, в сутулую спину -
ведь ни
кожи, ни рожи в ней не было, только когти и зубы.
И сейчас, если встать, - потому что в ноге наконец появилось тепло и
осталось ее лишь
как следует помассировать, - если встать и дойти до него и спросить: ты мне
можешь сказать,
может быть, у нее это место было намазано медом, что в ней было такого, чтобы
всю мою
благородную, честную жизнь, целиком, безвозвратно загубленную на тебя и ребенка,
- что я
видела, кроме работы, готовки и стирки? а ушла я с работы в расцвете своей
красоты не из
лени, а потому что ты, как безумный, меня ревновал! - чтобы всю мою жизнь
превратить в
шарабан на одном колесе, - просто по-человечески интересно, что он сможет
ответить! Ведь
ни разу за все эти двадцать два года он ни словом об этой женщине и об этом
ребенке не
обмолвился - он избрал себе тактику страуса. Поначалу он говорил: "Эта тема не
может быть
поводом для обсуждения", а потом еще резче: "Опять разговор в пользу бедных!" -
и
по-прежнему допоздна пропадал на каких-то халтурах и исправно приносил за них
деньги, и
вообще делал все, как всегда, но теперь было чувство, что деньги он
предварительно
располовинил, и что к Соне любовь половинит, и все мысли и чувства, и себя
самого тоже
делит на два, если не на четыре. И, конечно же, о совместной постели уже не
могло быть и
речи, а когда он однажды ни с того ни с сего ее обнял - она что-то вязала на
диване в гостиной
- кожа вдруг зазудела, душа заметалась, как в Тобольске, когда матери не было
рядом, чтоб ее
от него защитить, мать давно умерла, это был не Кургузый, но он пах точно так
же, и ладонями
прожигал точно так же, как горчичниками, насквозь - и она разрыдалась и уронила
носок,
который вязала для фронта, то есть в ней окончательно все перепуталось, и она
испугалась, что
может лишиться рассудка. А Йося сказал: "Ну прости, ну не буду! Мне просто
ужасно тебя не
хватает!" Когда же она, отревев, подошла к нему в кухне и тихо, чтоб не слышала
Соня,
спросила: "Я правильно поняла? У тебя с этой женщиной всё?!" - он вообще ничего
не
ответил и жевал бутерброд с колбасой, и смотрел на окно с таким отрешеннососредоточенным

видом, будто там, в темноте, можно было увидеть еще что-нибудь, кроме капель
дождя на
стекле.
А потом был момент, когда Соня переехала с мужем в наконец-то достроенный
ЖСК, а
Валерик какое-то время еще оставался у них, пока оформлялись все справки для
ясель, - и,
оставшись вдвоем в опустевшей квартире с годовалым ребенком, похожим на Соню,
как две
капли воды, они оба, как в пропасть, обрушились в счастье - так казалось, оттого
что без
всякой причины он принес ей пионы и позвал ее в клуб под названием "Красный
текстильщик",
расположенный прямо на Якиманке, на тогда очень модного (потому что по клубам
идущего,
потому что опала всегда была в моде) режиссера Тарковского, и она уложила
ребенка, и, когда
он заснул, осторожно накрыла газетой торшер, как когда-то для маленькой Сони,
чтобы свет,
если мальчик проснется, был неярким, но все-таки был, - и они целовались, как
ненормальные, в лифте, а потом и на киносеансе, в последнем ряду, потому что
кино оказалось
претенциозным и скучным, хотя Йося как будто бы что-то в нем понял и на обратном
пути
декламировал Пастернака, которого в эти годы боготворил:

"И сады, и пруды, и ограды,
и кипящее белыми воплями
мирозданье - лишь страсти разряды,
человеческим сердцем накопленной",-

уверяя ее, будто фильм был про это, про неразрывную смычку миропорядка и
каждого
человека. И еще он читал (а она потом нашла эти строчки в библиотеке и от
счастья их
заучила):

"Не знаю, решеналь
загадка зги загробной,
но жизнь, как тишина
осенняя, - подробна".

И тогда же в библиотеке ей открылось, как тайная дверца за нарисованным
очагом
открывается всем дожившим до возраста папы Карло, ей открылось: подробности -
это то, что
она и творила всю жизнь, - чисто вымытый пол, суп, который Иосиф ест молча,
поспешно, не
отрываясь, или тютелька в тютельку, по фигуре посаженный силуэт, или стрелки
отутюженных
брюк, от которых исходит сияние, или фаршмак - его мама ее научила готовить
фаршмак, но
потом говорила: "Учитесь у Веры, у меня так и близко не получается!" Потому что
фаршмак у
нее серебрился, как море после заката, и соленой волной сам таял на языке.
Целый месяц она вылезала из кожи, - это было как сон, это было куда как
прекрасней
скороспелых объятий их медовой недели в Ливадии, а еще это было таким
долгожданным
воцарением справедливости. И, конечно, она не могла не позвать к себе младшую
тетку, про
раздрай в их семье по каким-то нюансам догадавшуюся, - и устроила пир со своим
знаменитым мясным пирогом и семикоржевым наполеоном, потому что как раз очень
кстати
подоспело восьмое июня, годовщина их свадьбы. И весь вечер тетка хитренько
улыбалась и
шамкала неудачно посаженной челюстью: "Мне не бластится? Что это с вами, милые
детки?"
- а они, как влюбленные голубки, так и жались друг к другу, а потом зазвонил
телефон, Йося
бросился в кухню, и они услыхали ладонью пригашенный шепот: "Краснодарским? Еще
раз
вагон!" - и от этого тетка моментально приободрилась: "Вы кого-нибудь ждете с
Кубани?
Нет, не ждете? - и жеманно вздохнула: - Мы созданы из вещества того же, что наши
сны!
Как сказал Шекспир!" И вот этого Вера уже никогда не смогла ей простить. И
отрезала, как при
раскрое, бесповоротно! А не то бы жила еще младшая тетка, может быть, до сих
пор, опекай ее
Вера, а не корыстный племянник от старшей сестры - но мы сами неумолимо выбираем
свой
финиш, а порою и самый финал, пусть того и не ведая. И Иосиф свой окончательный
выбор
тоже сделал в тот достопамятный вечер восьмого июня, а наутро его окончательно
подтвердил,
встав, побрившись, одевшись, как на работу, взяв портфель и - поехав на
Казанский вокзал к
поезду из Краснодара... Вера бросилась следом на такси и увидела на перроне
загоревшую, но
от этого еще более крупно-зубую Аллу с пухлой девочкой на руках и его,
возвышавшегося над
толпой, как верблюда, в их бессчетной поклаже.
Возвратившись в то утро с вокзала, Вера сразу же позвонила Гургену
Арменовичу, чтоб
сказать ему: "Я согласна... Если вы меня еще любите, я согласна стать вашей
женой!" Но
Гурген оказался в больнице, сын сказал: "А вы разве не знаете? Он лежит там
четвертый
месяц!" И она разревелась, вдруг поняв, что Гургену давно уже за шестьдесят и
что он,
вероятней всего, умирает, и ей некуда деться, она никому не нужна, только Соне
по выходным
- как бесплатная нянька, и, рыдая, каталась по паласу в гостиной, и в
неистовстве даже задела
сервант, и два чешских фужера - когда-то на Якиманке так предательски
зазвеневшие в
унисон с этой дрянью, - вдруг упали на стеклянную полку, один раскололся - и она
поднялась, чтоб разбить остальные, но раздался звонок телефона, и Иосиф спросил:
как она
себя чувствует, не звонила ли Соня, что купить по дороге домой, и как страшную
радость
сообщил, что он выиграл на работе талон на покупку электрической мясорубки... А
она
закричала: "Запомни! Если ты к ней уйдешь, ты уже никогда не увидишь ни Сони, ни
внука, ни
дачи! Ничего! Я тебе гарантирую!" - хотя кто бы и как бы мог это ему
запретить?.. Но он
клюнул, он все-таки клюнул на это уловку. А теперь он, несчастный, лежит на полу
и гадает: за
что ему это? и вообще разве можно понять этих женщин, вырывали его друг у
дружки, как
тряпичную куклу, да и бросили на пол! - та же Алла, которая ни с того ни сего
вышла замуж и
его моментально перечеркнула, а вот он ее нет. До сих пор еще нет! Третий год
запирается с
Соней на кухне: "Суфчик, а как бы мне все-таки съездить в Москву? Перед смертью
бы надо".

Интересно, а что ему может быть надо в Москве, где стреляют в подъездах, а
раздевают уже в
подворотнях, и ребенку понятно, ему надо опять эту женщину. И вот это уже ни в
какие ворота!
Потянуло как будто бы с моря - солоноватой прохладой. Значит, ветер сменил
направление, и начнутся дожди. А в конце октября так задует, что не только Юдифь
Григорьевна, но и сами голландцы не отважатся сесть на велосипеды, так задует -
из дома не
выйдешь. А Иосиф не может, чтоб не выйти из дома, и от этой насильной отсидки и
от жуткого
воя за необъятными окнами он ужасно тоскует и меряет комнату, будто шахматный
слон. Если
б он не сутулился, он до сих пор был бы видным мужчиной. Но Гурген Майсурян был
и выше,
и в целом красивей... И, наверное, зря она не решилась это сделать с Гургеном ни
тогда, ни
потом - чтоб ни с чем не сравнимое чудо обладания ее свежестью и красотой,
низведенное
Йосей до обыденной схватки в забое с упрямой породой, снова стало блаженством -
пускай
для другого мужчины, Боже мой, они все только лишь зеркала!
А тем более, как потом оказалось, что один лишь Гурген и любил ее понастоящему,

потому что пронес это чувство через целую жизнь: лет, наверное, двадцать, если
не все
двадцать пять, он звонил дважды в год, чтоб поздравить ее с днем рождения и
Новым годом, -
просто так, беззаветно, давно уже ни на что не надеясь! И лишь раз намекнул, а
вернее, сказал
со значением в голосе, что жена у него умерла...
Он пришел в Мосжилстрой из ЦНИИЭП жилища, где был крупным начальником, но
позволил себе на собрании заявление, не совпавшее с линией партии, и поэтому
поначалу его
все сторонились, кроме Лизы Первушкиной, почти сразу отметившей его зрелую, с
проседью
красоту. Но влюбился он в Веру и, минуя непосредственное начальство, шел за
кальками прямо
к ней - с совершено потерянным взглядом, а когда ее видел в столовой, брал
стаканчик с
бумагой, нарезанной вместо салфеток, и пытался его пригубить, воображая, что это
компот.
Удивительнее же всего было то, что какие-то токи, которые он источал, постепенно
заставили и
ее волноваться в ответ, и ему уже было достаточно промелькнуть в самом дальнем
конце
коридора или кашлянуть за закрытою дверью курилки, чтобы сердце у Веры упало в
какую-то
сладкую жуть и все мысли и тело еще целый час пребывали в блаженном
беспамятстве, а потом
уже два часа, а потом уже целые сутки - надо было лишь утром подняться к нему на
этаж и,
сославшись на мелкий масштаб, что-нибудь уточнить в чертеже... Это длилось,
наверно, с
полгода - переглядка, вопросы сначала впопад, а потом уже и невпопад, мимолетные
рукопожатия на каких-то собраниях или в лифте, если он набивался битком, а потом
и объятие
в коридоре в день полета Гагарина - но тогда ведь и незнакомые люди целовались
друг с
другом на улицах... А когда наконец они встретились на разборке гнилого
картофеля, то Гурген
просто взял ее за руку и повел за какие-то ящики - и она ведь пошла за ним, как
во сне, крепко
сжав его пальцы, что дало ему повод в благоговейном молчании исцеловать ее
кисть, и ладонь,
и запястье, и потом уже совершенно подранено простонать: "Я... я больше так не
могу!" -
"Что, Гурген? Что вы больше не можете?" - "Жить от взгляда до взгляда! Ты сидела
с
ребенком на прошлой неделе... И я думал, я не доживу!" - "Почему? До чего вы не
доживете?" - а в ответ ей хотелось услышать что-нибудь по-восточному пышное и
изысканное, как персидский ковер, а еще безнадежно-печальное, как зурна, ведь
женатый
мужчина, отец трех детей не имеет морального права изъясняться иначе. Он же
вдруг ее смял,
утопил в поцелуях, мокрогубых, тягучих, ишачьих, отвратительных, удивительных,
он
прижался к ней всем своим изнемогающим телом, как Иосиф, как в бараке Сережа
Дерюгин -
и тогда уж она закричала: "Как вы смеете?! Я не давала вам оснований..." - "Нет,
конечно, ты
не давала..." - "Прекратите мне тыкать! Если вас исключили из партии, это не
повод для
вседозволенности!" - и толкнув его, ей казалось, несильно, но он сверзился в
кучу ботвы,
побежала к своим, и достала из сумочки зеркальце, чтоб поправить прическу, - и
тогда
поползли уже слухи и на той же неделе достигли Иосифа. Дома вышел скандал,
впрочем, Вера с
таким искренним недоумением все отрицала, что поверила и сама в то, что этот
пошляк ей не
может быть интересен. А наутро, столкнувшись с ним в лифте, ощутила такую тоску,
беспредельность которой ее ужаснула.

И с тех пор она стала ходить на работу с английской булавкой в кармане, и,
когда он
входил к ней за кальками или же ей самой вдруг хотелось немедленно отыскать его,
где бы он
ни был и, уткнувшись в плечо, прошептать: "Я, наверно, люблю вас!" - Вера тут же
вонзала
булавку в подушечку безымянного, бесполезного пальца... Но потом даже это не
могло
удержать ее в рамках приличий, и она попросила Первушкину завести с ним интрижку
- на
глазах у Иосифа, на глазах у всего Мосжилстроя, чтоб убить сразу нескольких
зайцев, а
Первушкиной только этого и хотелось, и она где-то с месяц вертела перед Гургеном
хвостом, и
все плакалась Вере, что зачем-то им увлеклась, а ему хоть бы хны, - и тогда они
с Верой
придумали как бы случайно облить ему тушью костюм, для того чтобы Лиза могла
затащить
его в гости, а жила она через дорогу. И когда наконец двадцать третьего сентября
все совпало:
за пятнадцать минут до обеда он зашел к ним за кальками и на миг отвернулся, -
Вера быстро
и незаметно метнула ему под колено заряженный тушью рейсфедер. И тогда уже Лиза
взяла его
в оборот, и они удалились, а Вера весь обеденный перерыв прошаталась по
магазинам, с
обмирающим сердцем гадая: если очередь в винный отдел, значит, "да", он падет,
если же в
гастрономе дают колбасу - значит, "нет", Лиза зря перед ним калбасится, если
очередь в
"Обувь" - тем более "нет", Лиза зря протирает подметки, и так далее - и везде
выходило
надежное, твердое "нет". Наконец с опозданием в двадцать минут, вся сияя улыбкой
и чертовой
прорвой своих конопушек, появилась Первушкина, обняла, прошептала, дыхнув
перегаром:
"Рапортую! Задание Родины выполнила!" - и пошла по проходу, играя своим
непомерно
расклешенным подолом... А у Веры тогда в первый раз заметались перед глазами
какие-то
черные точки (в двадцать девять-то лет, а диагноз поставили только в тридцать
четыре:
внутричерепное давление!), и она поплелась в этой черной метели в туалет и
немного
поплакала там, а потом, отпросившись с работы, как будто бы с острой болью к
зубному
врачу, - наревелась уже от души на задней площадке трамвая. А тем временем Йося,
узнав,
что она отпросилась, побежал в поликлинику, на работу, обратно к дантисту... и
уже лишь под
вечер нашел ее с Сонечкой во дворе, и устроил безумную сцену при всех, при
ребенке, потому
что от ревности он обычно не помнил себя, - и назавтра же Вера по его настоянию
подала
заявление об уходе, подала с упоением: пусть Майсурян до конца своих дней не
увидит уже
ничего, кроме розовых рубчиков и конопушек!
Потянуло как будто газом. Впрочем, нет: только что было слышно, как внизу
парковалась
машина - если кто-то приехал к ним, на пятый этаж, он поможет ей встать! - но
машины
здесь, можно сказать, что не пахнут, и вода здесь такая, хоть пей из-под крана,
потому что они
пропускают ее через дюны, уникальный естественный фильтр... Суп - она ведь не
выключила
конфорку - и он вылился на огонь. Это был, без сомнения, газ! Что же он там
лежит и не
слышит, как пахнет? Значит, он не лежит, он читает на лоджии, выпустил кошку и
уселся с ней
в кресле - завел себе моду на старости лет, это две волонтерки, две старые
грымзы от безделия
принесли ему Библию, и теперь он в ней ищет, как он внуку однажды сказал,
"объяснение
смысла многовековых страданий евреев". Но она-то не дура, она подсмотрела, чему
объяснения
он там ищет: сколько жен и наложниц было у Авраама, у Исаака, у Соломона, - Боже
мой, он
сейчас задохнется в этой газовой камере и найдет сразу все объяснения, но уже на
том свете,
идиот! Надо встать на колено - как ни странно, но это у нее получилось
фактически сразу - и
тихонечко на четвереньках подобраться к двери, чтоб скорее открыть, чтобы газ
шел наружу, -
нет, нога не пускала - значит, надо кричать: "Помогите!", черт возьми, как же
это кричат
по-голландски? - где-то хлопнула дверь, может быть, это вышли из лифта на их
этаже - она
скажет им: ключ, вот, скорее!.. Для чего же ей жить, если он уже умер?!

И она закричала:
- Гелп! Гелп! Сюда!
Она станет с ним рядом на оба колена и сделает все, как положено: непрямой
массаж
сердца и дыхание через платок, и опять массаж сердца... И Иосиф раздышится, и
они заживут,
как и прежде, как всегда. А платок, сквозь который она прикасалась губами к его
рту, он потом
незаметно положит в нагрудный карман. И в Москве, и еще даже здесь он все время
давал ее
понять, как хотел ее все эти годы!
И когда что-то щелкнуло - близко, в полутора метрах, в двери! - она в это
еще не
поверила и опять закричала:
- Гелп! Комт ю! Отзовитесь же, люди!
А Иосиф стоял уже на пороге и как будто с усмешкой смотрел сквозь нее:
- Отзовитесь, говнисты?!
Это в детстве Валерик называл так одну передачу, потому что не выговаривал
"эр".
Надо было сказать ему: помоги мне подняться! - а язык не хотел - из
упрямства, из
долгой привычки... Да и что же он, сам неужели не понимает?
Он не понял! Он сунул ключи в карман пиджака и враскачку, своей некрасивой
еврейской
походкой: пятки вместе, носки врастопырку, зад немного приподнят - направился по
галерее
(он балкон называл галереей) - в шляпе, с тростью, в ветровке - он всегда так
ходил на свой
послеобеденный моцион. И она закричала:
- Иосиф! Помоги же!
Но он даже не оглянулся - это было невероятно. Он решил, очевидно, что она
его
дразнит, что играет в беспомощность, как и он... И тогда она взвыла:
- Я тебе Соней клянусь! Я упала! Иосиф! Я тебя ненавижу! Чтоб ты сдох! Я
тебе
изменяла с Сережей! С Дерюгиным! И с Гургеном! Как его... Боже мой! С
Майсуряном!
А он шел себе дальше - это было уже ни в какие ворота!.. Чтобы он не
вернулся, не
хлестнул по щеке или пр

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.