Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
...шись впритирку на тахте или лавке, облеплял ее
утюжищами рук. -
А я так... я минутку-другую сосну!" А ей было всего-то двенадцать годочков, и
ведь руки его
не блудили, а словно бы отдыхали, да и сам он, все теснее ее обнимая, будто тоже
дремал, и он
сшил для нее из огромных солдатских сапог аккуратненькие сапожки, но в распутицу
даже они
застревали в грязи, и тогда он носил ее в школу на закорках, хотя перед этим всю
ночь отстоял
за токарным станком, - ее бедной, кудрявой головке с этим было не совладать, но
вся кожа ее
начинала зудеть и душа разрываться, когда мама набрасывала платок, чтобы выйти
из дома, -
и весь день уходил на мучительный, отупляющий страх, на выдумывание предлога
засидеться у
Поли, у Зины, у учительницы французского языка Марты Львовны... Но ужасней всего
было
то, что она ненавидела не его, перед ним был лишь страх - нет, она ненавидела
мать. Потому
что отец не погиб, потому что один лишь отец обнимал Веру так, что весь мир
становился
нестрашным, а еще он играл на рояле и носил ее на демонстрацию на плечах, но не
так, как
Кургузый, кряхтя и потея, а легко - он бросал ее в самое небо, и она была
птицей, а потом он
ловил ее и целовал, он был ей, как утес, как Папанин, как полярная станция в
бесприютном,
бушующем океане. А Кургузый - как камень за пазухой, он всегда тянул вниз, даже
если хотел
ей польстить - например: "Мать, а брови у Верки, что вожжи, будут борзо парней
погонять!"
А без матери он обнимал ее за плечо и коленки: "Распустила змеюк своих
подколодных! Не
боишься, что уползут?" И однажды, когда все заснули, Вера встала, чтоб сбрить
себе брови,
вышла в сени, нашла его зеркальце, безопасную бритву в грязно-белых разводах. Ей
нисколечко не было жалко бровей, но из бритвы торчали его рыжеватые волоски и,
увидев их
близко, она отшвырнула станок - с мелкой-мелкой насечкой на рукоятке.
Что же это полезло-то вдруг, точно черти из преисподней, - пальцы
вспомнили, будто
потрогали, эти густые бороздки - не иначе как перед смертью - только кукиш им
всем, она
еще всласть поживет! Не для этого Йося был вывезен ею сюда, чтобы вдруг ни за
что ни про
что успокоиться на необъятной груди у Ревмиры или той же Юдифи Григорьевны,
гонористой,
как баба на чайнике, кандидатши наук, в свои семьдесят семь оседлавшей велосипед
и
осилившей даже этот злосчастный голландский!.. Да и что же он сможет теперь -
облепить их
ручищами и засопеть, как Кургузый?
Не любили - вот в чем было дело! - они все никогда ее не любили и поэтому
предавали:
та же мать, отпустившая Веру в сорок пятом году, ведь совсем еще девочкой, к
сестрам мужа, в
Москву для того, чтоб ей было сподручней караулить своего недомерка, заведшего
шашни с
семнадцатилетней соседкой, - в самом деле, зачем ей нужна была дочка, когда в
животе у нее
уже ерзал кургузый сынок? Или младшая тетка - как только на горизонте появился
Иосиф, в
одночасье забыла про всю безоглядную Верину дружбу, обожание, детскую жажду
повторять за
ней каждый жест, и манеру припудривать носик так легко и стремительно, будто ты
всего-навсего хочешь смахнуть с него пыль, и красивые непонятные фразы
("очевидно, вам это
побластилось!", или "я - шарабан на одном колесе, я - это непредсказуемость!", и
всегда и
повсюду уместное "воленс-ноленс"), чтобы стать наконец независимой, женственной,
сильной,
красивой - то есть вылитой папиной младшей сестрой, а не маминым жалким,
малокультурным отбросом! А теперь еще Соня... Но безнаказанным, к счастью,
ничего в этой
жизни не остается - тетка так и скончалась единожды вдовой и бездетной под
присмотром
племянника, сторожившего не одинокую женщину от возможных напастей и хворей, а
квадратные метры - от ее долгожительства. Потому что ведь до сих пор неизвестно,
кто
толкнул ее, бедную, в переходе метро, отчего она, собственно, и умерла меньше
чем через
месяц после выписки из больницы с переломом руки и, что самое страшное, - шейки
бедра.
А теперь еще Соня, и это больнее всего, - дочь, которая знает фактически
всю
подноготную ее жизни, не моргнув, заявляет: "Почему ты не можешь дать отцу почеловечески
умереть?" Будто он умирает, а не ест и не пьет в свое полное удовольствие, и не
дышит, гуляя
по набережной, прибоем, насыщенным йодом, и не плавает вместе с Юдифью
Григорьевной
каждый четверг по бесплатному абонементу в бассейне! Вот в Москве бы он точно
давно
окочурился от загазованности, нитратов, неподвижного образа жизни и звонков этой
женщины:
"Машка хочет с тобой повидаться!"
Из-за этой-то Маши, тогда еще бывшей в проекте, ей все и открылось. Потому
что до
этого он умудрялся свои кобелиные подвиги мастерски камуфлировать то под
внеплановый
курс для студентов-заочников, то под халтуру для "мос-шмос-проекта" - и что
самое
странное, эти левые деньги он исправно ей приносил, и у них наконец появилась
возможность
строить Сонечке кооператив, - а его неособая рьяность в постели, Боже мой, это
все было так
объяснимо и возрастом, и сверхурочной работой, и, что самое главное, - уж таким
долгожданным совпадением их темпераментов, а потому появление этой женщины с
пузом
наперевес поначалу лишило ее дара речи. Был, наверно, сентябрь. Вера только что
притащила
из овощного огромный арбуз и помыла его, когда в дверь позвонили. Удивительно,
но она ее
сразу узнала и как будто бы даже услышала этот вульгарный клокочущий цокот
ногтей о
клавиши их фортепьяно.
А потом эта женщина попросила разрешить ей войти, потому что врачи
обнаружили у нее
порок сердца, ха-ха (она так и сказала: "ха-ха, с опозданием в целую жизнь!"), и
теперь, так
сказать, у черты реверансы по меньшей мере нелепы: одним словом, ребенок,
который родится
от Оси, - и сначала кольнуло лишь имя, почему она тоже зовет его Осей, как и
младшая
тетка? - он не должен остаться сироткой, надрывающим криком пупковую грыжу в
доме
малютки, у него есть отец. И у Веры - она в это время брала ее куртку из замши
цвета беж -
очень искренне вырвалось: "Ну а мы тут при чем?" И тогда эта женщина уже в
кухне,
специально став боком к окну, чтобы свет подчеркнул ее брюхо, все опять
повторила, без
единой слезинки, со своим идиотским "ха-ха" и настырной оглядкой на нож - нож
торчал из
арбуза - и поэтому Вере пришлось стать к арбузу спиной, а слова, как снаряды,
пролежавшие
под землей всю войну, проржавевшие насквозь, казалось, уже безвозвратно
истлевшие, вдруг
рванули и разом накрыли обеих: "Акстись! Где Иосиф, а где твоя дырка, в которую,
может
быть, каждый совался, кому не противно, а мой Йося - брезгун!" И еще в том же
духе про бэ и
про пэ - все дословно, что уцелело от маминых стычек в Тобольске, с их гулящей
семнадцатилетней соседкой, - даже больше того: захотелось, как мама, схватить
эту дуру за
черные лохмы и как следует оттаскать... А она, эта дрянь, вдруг сверкнула
фиксатой улыбкой:
"Я хормейстер, работаю в Доме культуры при Литейном заводе и еще в ПТУ, но
такого
заборного... извините, забористого словаря я давно не слыхала!" - "От какого
нагуляла, к
тому и иди!" - "Ну так вот. Чтоб возникла какая-то ясность! Ося вас называет
отмороженной
рыбонькой фиш! А меня..." - "Недощипанной куропаткой на вертеле?!" - "Может
быть!
Потому что мне нравится жариться. И ему это нравится делать со мной!" - "Вон
отсюда!" -
"Послушайте, Вера! С этим трудно смириться только в первые несколько лет. А
потом
привыкаешь! Мы обе нужны ему. Обе-две!" - "Все сказала?!" - "Это будет сестра
или брат
вашей Сони, если вдруг я умру..." - "Ну а если ты вдруг, как назло, не умрешь?"
И тогда эта
женщина очень ловко ее обошла и буквально впритык оказалась к арбузу с ножом. И
от страха
- а что же ей было подумать еще? - Вера крикнула: "Люди! Соседи! Кто-нибудь!
Помогите!"
- и впилась в ее худосочную руку. А эта бесстыжая дрянь преспокойно осклабилась:
"Не
волнуйтесь! Ха-ха, вы какая смешная! Я смотрю на арбуз - очень хочется! До
сумасшествия!
Извините! Не дадите кусочек?" И чтоб первой схватиться за нож и при этом опять
не попасть в
идиотское положение, ей пришлось уступить и отрезать ломоть, а отрезав,
смотреть, как она не
спеша уминает его переспелую темно-красную мякоть, как собака послед, и свирепо
молчать:
"Я тогда еще, на Якиманке, поняла, что ты сучка. И что течка у тебя круглый
год!" - припася
эту фразу под самый конец, Вера крикнула ей уже в коридоре, в сутулую спину -
ведь ни
кожи, ни рожи в ней не было, только когти и зубы.
И сейчас, если встать, - потому что в ноге наконец появилось тепло и
осталось ее лишь
как следует помассировать, - если встать и дойти до него и спросить: ты мне
можешь сказать,
может быть, у нее это место было намазано медом, что в ней было такого, чтобы
всю мою
благородную, честную жизнь, целиком, безвозвратно загубленную на тебя и ребенка,
- что я
видела, кроме работы, готовки и стирки? а ушла я с работы в расцвете своей
красоты не из
лени, а потому что ты, как безумный, меня ревновал! - чтобы всю мою жизнь
превратить в
шарабан на одном колесе, - просто по-человечески интересно, что он сможет
ответить! Ведь
ни разу за все эти двадцать два года он ни словом об этой женщине и об этом
ребенке не
обмолвился - он избрал себе тактику страуса. Поначалу он говорил: "Эта тема не
может быть
поводом для обсуждения", а потом еще резче: "Опять разговор в пользу бедных!" -
и
по-прежнему допоздна пропадал на каких-то халтурах и исправно приносил за них
деньги, и
вообще делал все, как всегда, но теперь было чувство, что деньги он
предварительно
располовинил, и что к Соне любовь половинит, и все мысли и чувства, и себя
самого тоже
делит на два, если не на четыре. И, конечно же, о совместной постели уже не
могло быть и
речи, а когда он однажды ни с того ни с сего ее обнял - она что-то вязала на
диване в гостиной
- кожа вдруг зазудела, душа заметалась, как в Тобольске, когда матери не было
рядом, чтоб ее
от него защитить, мать давно умерла, это был не Кургузый, но он пах точно так
же, и ладонями
прожигал точно так же, как горчичниками, насквозь - и она разрыдалась и уронила
носок,
который вязала для фронта, то есть в ней окончательно все перепуталось, и она
испугалась, что
может лишиться рассудка. А Йося сказал: "Ну прости, ну не буду! Мне просто
ужасно тебя не
хватает!" Когда же она, отревев, подошла к нему в кухне и тихо, чтоб не слышала
Соня,
спросила: "Я правильно поняла? У тебя с этой женщиной всё?!" - он вообще ничего
не
ответил и жевал бутерброд с колбасой, и смотрел на окно с таким отрешеннососредоточенным
видом, будто там, в темноте, можно было увидеть еще что-нибудь, кроме капель
дождя на
стекле.
А потом был момент, когда Соня переехала с мужем в наконец-то достроенный
ЖСК, а
Валерик какое-то время еще оставался у них, пока оформлялись все справки для
ясель, - и,
оставшись вдвоем в опустевшей квартире с годовалым ребенком, похожим на Соню,
как две
капли воды, они оба, как в пропасть, обрушились в счастье - так казалось, оттого
что без
всякой причины он принес ей пионы и позвал ее в клуб под названием "Красный
текстильщик",
расположенный прямо на Якиманке, на тогда очень модного (потому что по клубам
идущего,
потому что опала всегда была в моде) режиссера Тарковского, и она уложила
ребенка, и, когда
он заснул, осторожно накрыла газетой торшер, как когда-то для маленькой Сони,
чтобы свет,
если мальчик проснется, был неярким, но все-таки был, - и они целовались, как
ненормальные, в лифте, а потом и на киносеансе, в последнем ряду, потому что
кино оказалось
претенциозным и скучным, хотя Йося как будто бы что-то в нем понял и на обратном
пути
декламировал Пастернака, которого в эти годы боготворил:
"И сады, и пруды, и ограды,
и кипящее белыми воплями
мирозданье - лишь страсти разряды,
человеческим сердцем накопленной",-
уверяя ее, будто фильм был про это, про неразрывную смычку миропорядка и
каждого
человека. И еще он читал (а она потом нашла эти строчки в библиотеке и от
счастья их
заучила):
"Не знаю, решеналь
загадка зги загробной,
но жизнь, как тишина
осенняя, - подробна".
И тогда же в библиотеке ей открылось, как тайная дверца за нарисованным
очагом
открывается всем дожившим до возраста папы Карло, ей открылось: подробности -
это то, что
она и творила всю жизнь, - чисто вымытый пол, суп, который Иосиф ест молча,
поспешно, не
отрываясь, или тютелька в тютельку, по фигуре посаженный силуэт, или стрелки
отутюженных
брюк, от которых исходит сияние, или фаршмак - его мама ее научила готовить
фаршмак, но
потом говорила: "Учитесь у Веры, у меня так и близко не получается!" Потому что
фаршмак у
нее серебрился, как море после заката, и соленой волной сам таял на языке.
Целый месяц она вылезала из кожи, - это было как сон, это было куда как
прекрасней
скороспелых объятий их медовой недели в Ливадии, а еще это было таким
долгожданным
воцарением справедливости. И, конечно, она не могла не позвать к себе младшую
тетку, про
раздрай в их семье по каким-то нюансам догадавшуюся, - и устроила пир со своим
знаменитым мясным пирогом и семикоржевым наполеоном, потому что как раз очень
кстати
подоспело восьмое июня, годовщина их свадьбы. И весь вечер тетка хитренько
улыбалась и
шамкала неудачно посаженной челюстью: "Мне не бластится? Что это с вами, милые
детки?"
- а они, как влюбленные голубки, так и жались друг к другу, а потом зазвонил
телефон, Йося
бросился в кухню, и они услыхали ладонью пригашенный шепот: "Краснодарским? Еще
раз
вагон!" - и от этого тетка моментально приободрилась: "Вы кого-нибудь ждете с
Кубани?
Нет, не ждете? - и жеманно вздохнула: - Мы созданы из вещества того же, что наши
сны!
Как сказал Шекспир!" И вот этого Вера уже никогда не смогла ей простить. И
отрезала, как при
раскрое, бесповоротно! А не то бы жила еще младшая тетка, может быть, до сих
пор, опекай ее
Вера, а не корыстный племянник от старшей сестры - но мы сами неумолимо выбираем
свой
финиш, а порою и самый финал, пусть того и не ведая. И Иосиф свой окончательный
выбор
тоже сделал в тот достопамятный вечер восьмого июня, а наутро его окончательно
подтвердил,
встав, побрившись, одевшись, как на работу, взяв портфель и - поехав на
Казанский вокзал к
поезду из Краснодара... Вера бросилась следом на такси и увидела на перроне
загоревшую, но
от этого еще более крупно-зубую Аллу с пухлой девочкой на руках и его,
возвышавшегося над
толпой, как верблюда, в их бессчетной поклаже.
Возвратившись в то утро с вокзала, Вера сразу же позвонила Гургену
Арменовичу, чтоб
сказать ему: "Я согласна... Если вы меня еще любите, я согласна стать вашей
женой!" Но
Гурген оказался в больнице, сын сказал: "А вы разве не знаете? Он лежит там
четвертый
месяц!" И она разревелась, вдруг поняв, что Гургену давно уже за шестьдесят и
что он,
вероятней всего, умирает, и ей некуда деться, она никому не нужна, только Соне
по выходным
- как бесплатная нянька, и, рыдая, каталась по паласу в гостиной, и в
неистовстве даже задела
сервант, и два чешских фужера - когда-то на Якиманке так предательски
зазвеневшие в
унисон с этой дрянью, - вдруг упали на стеклянную полку, один раскололся - и она
поднялась, чтоб разбить остальные, но раздался звонок телефона, и Иосиф спросил:
как она
себя чувствует, не звонила ли Соня, что купить по дороге домой, и как страшную
радость
сообщил, что он выиграл на работе талон на покупку электрической мясорубки... А
она
закричала: "Запомни! Если ты к ней уйдешь, ты уже никогда не увидишь ни Сони, ни
внука, ни
дачи! Ничего! Я тебе гарантирую!" - хотя кто бы и как бы мог это ему
запретить?.. Но он
клюнул, он все-таки клюнул на это уловку. А теперь он, несчастный, лежит на полу
и гадает: за
что ему это? и вообще разве можно понять этих женщин, вырывали его друг у
дружки, как
тряпичную куклу, да и бросили на пол! - та же Алла, которая ни с того ни сего
вышла замуж и
его моментально перечеркнула, а вот он ее нет. До сих пор еще нет! Третий год
запирается с
Соней на кухне: "Суфчик, а как бы мне все-таки съездить в Москву? Перед смертью
бы надо".
Интересно, а что ему может быть надо в Москве, где стреляют в подъездах, а
раздевают уже в
подворотнях, и ребенку понятно, ему надо опять эту женщину. И вот это уже ни в
какие ворота!
Потянуло как будто бы с моря - солоноватой прохладой. Значит, ветер сменил
направление, и начнутся дожди. А в конце октября так задует, что не только Юдифь
Григорьевна, но и сами голландцы не отважатся сесть на велосипеды, так задует -
из дома не
выйдешь. А Иосиф не может, чтоб не выйти из дома, и от этой насильной отсидки и
от жуткого
воя за необъятными окнами он ужасно тоскует и меряет комнату, будто шахматный
слон. Если
б он не сутулился, он до сих пор был бы видным мужчиной. Но Гурген Майсурян был
и выше,
и в целом красивей... И, наверное, зря она не решилась это сделать с Гургеном ни
тогда, ни
потом - чтоб ни с чем не сравнимое чудо обладания ее свежестью и красотой,
низведенное
Йосей до обыденной схватки в забое с упрямой породой, снова стало блаженством -
пускай
для другого мужчины, Боже мой, они все только лишь зеркала!
А тем более, как потом оказалось, что один лишь Гурген и любил ее понастоящему,
потому что пронес это чувство через целую жизнь: лет, наверное, двадцать, если
не все
двадцать пять, он звонил дважды в год, чтоб поздравить ее с днем рождения и
Новым годом, -
просто так, беззаветно, давно уже ни на что не надеясь! И лишь раз намекнул, а
вернее, сказал
со значением в голосе, что жена у него умерла...
Он пришел в Мосжилстрой из ЦНИИЭП жилища, где был крупным начальником, но
позволил себе на собрании заявление, не совпавшее с линией партии, и поэтому
поначалу его
все сторонились, кроме Лизы Первушкиной, почти сразу отметившей его зрелую, с
проседью
красоту. Но влюбился он в Веру и, минуя непосредственное начальство, шел за
кальками прямо
к ней - с совершено потерянным взглядом, а когда ее видел в столовой, брал
стаканчик с
бумагой, нарезанной вместо салфеток, и пытался его пригубить, воображая, что это
компот.
Удивительнее же всего было то, что какие-то токи, которые он источал, постепенно
заставили и
ее волноваться в ответ, и ему уже было достаточно промелькнуть в самом дальнем
конце
коридора или кашлянуть за закрытою дверью курилки, чтобы сердце у Веры упало в
какую-то
сладкую жуть и все мысли и тело еще целый час пребывали в блаженном
беспамятстве, а потом
уже два часа, а потом уже целые сутки - надо было лишь утром подняться к нему на
этаж и,
сославшись на мелкий масштаб, что-нибудь уточнить в чертеже... Это длилось,
наверно, с
полгода - переглядка, вопросы сначала впопад, а потом уже и невпопад, мимолетные
рукопожатия на каких-то собраниях или в лифте, если он набивался битком, а потом
и объятие
в коридоре в день полета Гагарина - но тогда ведь и незнакомые люди целовались
друг с
другом на улицах... А когда наконец они встретились на разборке гнилого
картофеля, то Гурген
просто взял ее за руку и повел за какие-то ящики - и она ведь пошла за ним, как
во сне, крепко
сжав его пальцы, что дало ему повод в благоговейном молчании исцеловать ее
кисть, и ладонь,
и запястье, и потом уже совершенно подранено простонать: "Я... я больше так не
могу!" -
"Что, Гурген? Что вы больше не можете?" - "Жить от взгляда до взгляда! Ты сидела
с
ребенком на прошлой неделе... И я думал, я не доживу!" - "Почему? До чего вы не
доживете?" - а в ответ ей хотелось услышать что-нибудь по-восточному пышное и
изысканное, как персидский ковер, а еще безнадежно-печальное, как зурна, ведь
женатый
мужчина, отец трех детей не имеет морального права изъясняться иначе. Он же
вдруг ее смял,
утопил в поцелуях, мокрогубых, тягучих, ишачьих, отвратительных, удивительных,
он
прижался к ней всем своим изнемогающим телом, как Иосиф, как в бараке Сережа
Дерюгин -
и тогда уж она закричала: "Как вы смеете?! Я не давала вам оснований..." - "Нет,
конечно, ты
не давала..." - "Прекратите мне тыкать! Если вас исключили из партии, это не
повод для
вседозволенности!" - и толкнув его, ей казалось, несильно, но он сверзился в
кучу ботвы,
побежала к своим, и достала из сумочки зеркальце, чтоб поправить прическу, - и
тогда
поползли уже слухи и на той же неделе достигли Иосифа. Дома вышел скандал,
впрочем, Вера с
таким искренним недоумением все отрицала, что поверила и сама в то, что этот
пошляк ей не
может быть интересен. А наутро, столкнувшись с ним в лифте, ощутила такую тоску,
беспредельность которой ее ужаснула.
И с тех пор она стала ходить на работу с английской булавкой в кармане, и,
когда он
входил к ней за кальками или же ей самой вдруг хотелось немедленно отыскать его,
где бы он
ни был и, уткнувшись в плечо, прошептать: "Я, наверно, люблю вас!" - Вера тут же
вонзала
булавку в подушечку безымянного, бесполезного пальца... Но потом даже это не
могло
удержать ее в рамках приличий, и она попросила Первушкину завести с ним интрижку
- на
глазах у Иосифа, на глазах у всего Мосжилстроя, чтоб убить сразу нескольких
зайцев, а
Первушкиной только этого и хотелось, и она где-то с месяц вертела перед Гургеном
хвостом, и
все плакалась Вере, что зачем-то им увлеклась, а ему хоть бы хны, - и тогда они
с Верой
придумали как бы случайно облить ему тушью костюм, для того чтобы Лиза могла
затащить
его в гости, а жила она через дорогу. И когда наконец двадцать третьего сентября
все совпало:
за пятнадцать минут до обеда он зашел к ним за кальками и на миг отвернулся, -
Вера быстро
и незаметно метнула ему под колено заряженный тушью рейсфедер. И тогда уже Лиза
взяла его
в оборот, и они удалились, а Вера весь обеденный перерыв прошаталась по
магазинам, с
обмирающим сердцем гадая: если очередь в винный отдел, значит, "да", он падет,
если же в
гастрономе дают колбасу - значит, "нет", Лиза зря перед ним калбасится, если
очередь в
"Обувь" - тем более "нет", Лиза зря протирает подметки, и так далее - и везде
выходило
надежное, твердое "нет". Наконец с опозданием в двадцать минут, вся сияя улыбкой
и чертовой
прорвой своих конопушек, появилась Первушкина, обняла, прошептала, дыхнув
перегаром:
"Рапортую! Задание Родины выполнила!" - и пошла по проходу, играя своим
непомерно
расклешенным подолом... А у Веры тогда в первый раз заметались перед глазами
какие-то
черные точки (в двадцать девять-то лет, а диагноз поставили только в тридцать
четыре:
внутричерепное давление!), и она поплелась в этой черной метели в туалет и
немного
поплакала там, а потом, отпросившись с работы, как будто бы с острой болью к
зубному
врачу, - наревелась уже от души на задней площадке трамвая. А тем временем Йося,
узнав,
что она отпросилась, побежал в поликлинику, на работу, обратно к дантисту... и
уже лишь под
вечер нашел ее с Сонечкой во дворе, и устроил безумную сцену при всех, при
ребенке, потому
что от ревности он обычно не помнил себя, - и назавтра же Вера по его настоянию
подала
заявление об уходе, подала с упоением: пусть Майсурян до конца своих дней не
увидит уже
ничего, кроме розовых рубчиков и конопушек!
Потянуло как будто газом. Впрочем, нет: только что было слышно, как внизу
парковалась
машина - если кто-то приехал к ним, на пятый этаж, он поможет ей встать! - но
машины
здесь, можно сказать, что не пахнут, и вода здесь такая, хоть пей из-под крана,
потому что они
пропускают ее через дюны, уникальный естественный фильтр... Суп - она ведь не
выключила
конфорку - и он вылился на огонь. Это был, без сомнения, газ! Что же он там
лежит и не
слышит, как пахнет? Значит, он не лежит, он читает на лоджии, выпустил кошку и
уселся с ней
в кресле - завел себе моду на старости лет, это две волонтерки, две старые
грымзы от безделия
принесли ему Библию, и теперь он в ней ищет, как он внуку однажды сказал,
"объяснение
смысла многовековых страданий евреев". Но она-то не дура, она подсмотрела, чему
объяснения
он там ищет: сколько жен и наложниц было у Авраама, у Исаака, у Соломона, - Боже
мой, он
сейчас задохнется в этой газовой камере и найдет сразу все объяснения, но уже на
том свете,
идиот! Надо встать на колено - как ни странно, но это у нее получилось
фактически сразу - и
тихонечко на четвереньках подобраться к двери, чтоб скорее открыть, чтобы газ
шел наружу, -
нет, нога не пускала - значит, надо кричать: "Помогите!", черт возьми, как же
это кричат
по-голландски? - где-то хлопнула дверь, может быть, это вышли из лифта на их
этаже - она
скажет им: ключ, вот, скорее!.. Для чего же ей жить, если он уже умер?!
И она закричала:
- Гелп! Гелп! Сюда!
Она станет с ним рядом на оба колена и сделает все, как положено: непрямой
массаж
сердца и дыхание через платок, и опять массаж сердца... И Иосиф раздышится, и
они заживут,
как и прежде, как всегда. А платок, сквозь который она прикасалась губами к его
рту, он потом
незаметно положит в нагрудный карман. И в Москве, и еще даже здесь он все время
давал ее
понять, как хотел ее все эти годы!
И когда что-то щелкнуло - близко, в полутора метрах, в двери! - она в это
еще не
поверила и опять закричала:
- Гелп! Комт ю! Отзовитесь же, люди!
А Иосиф стоял уже на пороге и как будто с усмешкой смотрел сквозь нее:
- Отзовитесь, говнисты?!
Это в детстве Валерик называл так одну передачу, потому что не выговаривал
"эр".
Надо было сказать ему: помоги мне подняться! - а язык не хотел - из
упрямства, из
долгой привычки... Да и что же он, сам неужели не понимает?
Он не понял! Он сунул ключи в карман пиджака и враскачку, своей некрасивой
еврейской
походкой: пятки вместе, носки врастопырку, зад немного приподнят - направился по
галерее
(он балкон называл галереей) - в шляпе, с тростью, в ветровке - он всегда так
ходил на свой
послеобеденный моцион. И она закричала:
- Иосиф! Помоги же!
Но он даже не оглянулся - это было невероятно. Он решил, очевидно, что она
его
дразнит, что играет в беспомощность, как и он... И тогда она взвыла:
- Я тебе Соней клянусь! Я упала! Иосиф! Я тебя ненавижу! Чтоб ты сдох! Я
тебе
изменяла с Сережей! С Дерюгиным! И с Гургеном! Как его... Боже мой! С
Майсуряном!
А он шел себе дальше - это было уже ни в какие ворота!.. Чтобы он не
вернулся, не
хлестнул по щеке или пр
...Поділитися у соцмережах