Жанр: Драма

Брысь, крокодил (повести и рассказы)

сторінка №8

отказываешься звонить Олегу?!
Он жеманно передернул плечами, опустил глаза, но, опуская, пробежал ее всю,
вплоть до
отекших от душного лета ног:
- Посиди! - и исчез.
А на чем посиди?! Он всегда ею чуточку брезговал, даже в школе... Чего
стоило то хотя
бы, как он выбирался из-под нее на катке, не поднимал ее, а отваливал, словно
каменную плиту,
она же, идиотка, опять за ним следом царапалась на четвереньках, на тупых
снегурках:
"Гришенька, тебе не больно? Тебя домой проводить?" - И опять на него наезжала,
уже не
специально, но как же его от этого тогда передернуло: "Я что - для тебя здесь
катаюсь?!"
Совсем как маленькая Женька: "Отойди, я не для тебя плачу!" - на бабкины
утешения. - "Для кого же мой чижик плачет?" - "Для нее!" - и крохотным
пальчиком, и
двумя настырными глазками - в Сашу. Своей трогательной серьезностью Женька
обескураживала всех, даже огромных злых собак! Они ложились перед ней, как львы
у ног
какого-нибудь святого, и она еще таскала их за клыки. Такого маленького чуда не
было ни у
кого - ни в саду, ни в школе, ни в поликлинике, и во дворе Сашу только и знали,
как маму той
девочки.
"Жила-была королевна Несердите, а тех, кто ее сердил, она превращала в
кошек и делала
из них мумии!"
Шурик набивал ее маленькую головку, точно опилками, совершенно ненужными в
ее
возрасте подробностями, от которых это всегда сосредоточенное создание
избавлялось вдруг
радостным щебетаньем: "Карл-Марл был слепой и глухой, а какую Сионату написал!
Нечеловеческая музыка!"
Что-то толкнуло Сашу к двери, в приемную - к телефону... Но не звонить же
Олегу
самой!
Гришка навис в ожидании над повизгивавшим принтером. Света хихикала в
трубку,
прикрываясь ладонью:
- Полный атас! Это он тебя загружает! - Модная киска без единого прыщика, а
каких-то два года назад - вся в соплях и коросте от бесконечных примочек: "Тетя
Саша, я все
равно здесь умру либо от тоски, либо от одиночества! Мне, может быть, на роду
написано...
мне на роже написано жить в лепрозории. Я буду за ними ухаживать, я им буду
нужна. Вы
читали Альберта Швейцера? Они даже меня полюбят!" - А теперь беспардонная: - С
моим
аналогично! Да... Представляю! Ев, ты сможешь меня попозже набрать?
Одноклассники так звали Женьку - Ев.
- Дай мне. Дай! - Саша выхватила у нее трубку. - Жужу, доченька... Девушка,
але, не
рассоединяйте!
- Она в Москве, - мрачно буркнула Света. - Она ночью прилетела. Я бы сама
вам
трубку дала!
- Помолчи! Женя! Где ты?
- Ни фига себе. А ты где? - изумленный хриплый Женькин голос был не близко
и не
далеко.
- Вся простыла насквозь! Я приеду! Ты на Сивцевом? Жужунь, ты не
представляешь, что
на меня обрушилось! Не представляешь!
- Мам...- долгий грудной кашель с мокротой (купить бронхолитин, градусник,
у них
там наверняка и градусника нет, лимоны, мед) сменился одышкой: - Ты мое письмо
получила?
Из Одессы.
- Нет, я сейчас к тебе еду!
- Куда? Я на работе. Я тебе послала из Одессы письмо! Три недели назад!
Успокойся и
вспомни!
- Если б ты знала, что на меня свалилось, ты не разговаривала бы так!

- Что-то с Олегом?
- Ты выходишь за своего араба? - Саша осела на клацнувший дырокол: - Ты об
этом
мне написала? Надо быть последней девкой!..
- Надо - буду. Ты к нам подсоединилась или ты в "Эпсилоне"?
Визгливый принтер наконец затих, но все еще его перекрикивая, не его - гул
самолетных
двигателей, уносящих ее к бедуинам, чуме, холере:
- Ты выходишь за этого Мудиля? А ты знаешь, что твоя несчастная бабушка,
может
быть, была бы еще жива...
- Его зовут Фадиль. Замуж я ни за кого не выхожу. Если ты в "Эпсилоне", дай
трубку
Свете.
- Поматросил, а замуж не берет? Ну хоть четвертой-то женой! А хочешь...
- Я тебе о бабуле писала. На двух с половиной страницах. Ты была уже в
крематории? -
хрипатый Женькин голос вдруг дал петуха. И у Саши не получилось ответить ей
сразу:
- Из Украины...- поглубже вздохнула: - письма месяцами идут!
- Короче. Если стоишь - сядь. Если сидишь - обопрись, - Женька словно
стреляла
пистонами. - Прах я взяла. О чем, собственно, тебе и написала.
У нее в детстве был такой черненький игрушечный пистолетик...
Саша прижала трубку к груди, как прижала бы сейчас лобастую Женькину
голову, и на
Гришин нетерпеливый взгляд (как же! Мишик ему обзвонился!) объявила с осторожным
торжеством:
- Это Женька его получила! Мамин прах!
Бумажную салфетку ей протянул, очевидно, Григорий, трубку отобрала,
наверное,
Света... Разрыдавшись в ладони, в расползающийся белый клок, пыталась сказать:
- Я приеду... Скажи, я к ней еду! - но захлебывалась размякшим языком. - А
ты
говоришь, не галактика... не вокруг... Моя девочка! Она мне написала... Она же
не виновата,
что они развалили страну - в этой пуще.. Куда уже пуще? Кровиночка!.. - И пока
сморкалась,
все пыталась поймать Гришины глаза, а они продолжали нарочито шнырять по
бумажкам. И
желвак на его скуле исчезал и бугрился. Отчего бы? Желая проверить догадку,
тихонько
подвыла: - Доченька моя, был такой малюсенький-премалюсенький осколочек счастья,
а вон
какая кариатида вымахала, самое трудное уже на себя берет!
Желвак на его скуле выпер на сантиметр. Так и есть: он ревнует Мишика не к
мамаше - к
крохотной дочке. Мамаши - что? - какие-то устрицы членистоногие, раз в году
можно даже
и это - оскомины ради. Для того он Мишика и возил в Париж, по крайней мере,
кроме
лягушек и устриц - шикарное рвотное! - тот ничего не упомнил. Потому что дурак
дураком,
ему колхозное стадо пасти, в лучшем случае киношку крутить односельчанам, что
ведь и делал
два года... Отарик в Париж обещал, обещал, может, и врал, но куда бы он делся,
свозил бы как
миленький! Уже не только по паспорту (пусть второму, отчасти и липовому, но тоже
серпастому!), уже и в любое время суток, где заставал - хоть за стиркой, - там
ему и была
женой, а он опять свою каргу длинноносую в дом везет: Нателлочке на
консультацию,
Нателлочке на операцию... А она за шовчик свой свеженький держится: "Золотое
твое сердце,
Сашико! Отари тебе подарок делать хочет!" - "Мне, Ната, как-то неловко, за
комнату вы мне
платите..." - "И Отари, слушай, тоже говорит: какой подарок? Эуфь! Ты эту
женщину
обидеть хочешь?" - Всю Первую градскую до последней няньки обидели - не
побоялись! -
а Саше, как кошке помоечной, что сама не съела: "Супик сваришь, чипсик
возьмешь... Такая
хорошая женщина - почему одинокая?"
Потому что к тебе он поехал - за пулей в затылок. А живого ты хрен бы
имела. Ведь с
руки уже ел! Боже мой, да его бы капитал, да ее бы энергию, да Гришкины связи!

Женька бы
третий курс сейчас в Сорбонне кончала! И бедная мама не в огне бы горела, как
какая-нибудь
язычница, а купили бы они ей место на востряковском солнечном пригорке, и не ей
одной, а с
запасом... Снова хлюпнула носом:
- Гринь, ты завтра часам к пяти прямо к нам подъезжай, посидим, помянем.
Все будет
хорошо. У меня, видишь, как все рассосалось. И у вас устаканится. Светик, чао!
Головку не
ленись натирать луком! Волосики надо подукрепить! - И оттого, что оба они
остекленело
уставились на зазвонивший телефон, ощутила себя им настолько ненужной,
несущественной,
несуществующей - что шагала к двери, а потом и по коридору, чтобы в этом себя
разуверить,
весомо припадая на обе ступни, и звенела ключами, как колокольчиком, как корова:
я здесь! а
теперь я вот здесь! - и пристала к двум лысеющим увальням, конечно, из
инженеров,
курившим на площадке что-то не по средствам душистое: - Не угостите ли?! -
просто так,
чтоб схлестнуть на их лицах чувство чести и чувство долга (долга баксов в
пятнадцать, никак
не меньше - до зарплаты, которой нет и не будет). Получилось! Их хмурые взгляды
уперлись
друг в друга, точно бараньи лбы, - Саша успела досчитать до восьми, пока
бледная,
рыжеволосая, вся в беспомощных родинках рука наконец потянулась к заднему
карману.
- Ой, пардоньте! - сунулась в мятую пачку. - Последнюю не беру! - И немного
поерзав в липких нитях их взглядов, забила по коридору пестрым подолом - Женька,
доченька, радость моя! - и до самой стеклянной вертушки все пыталась сквозь эту
радость
различить что-то мешающее, ненужное - то ли в Мишкином слове пардоньте -
липучем, как
банный лист, как его же кто мою зажигалку опять скоммуниздил? (Господи, он-то
что видел от
коммунистов плохого?) - и на улице вспомнила: дворники! не сняла!
скоммуниздили!.. И
побежала по лужам к своей по самые уши замызганной серой киске.
Дворники лежали на сидении. Зато какой-то осел подставил ей под самый зад
не раз уже
битую "семерку". - Видно, мало тебя, парнишечка, били! - развернула руль влево
до
упора. - У меня все получится! Теперь вправо, аккуратней, смелей - черный мокрый
асфальт
побежал под колеса. И Садовое, сменив красный на желтый, пообещало зеленую
волну. Через
десять, максимум, через пятнадцать минут она выхватит Женьку из ее гнилого
юридического
подвала, отвезет ее к себе, и укутает в плед, и занежит, закормит, залечит...
То, чего ей не дали
самой, откопает и даст.
Мать любить не умела. Авангарда Васильевича, добряка, подполковника,
вылитого Жана
Габена, интенданта - вот, казалось бы, с кем была дружба по интересам, -
уступила сестрице
двоюродной! Он ходил к ним с полгода - цветы, апельсины, шампанское, как в
старом кино,
для Сашки - зефир в шоколаде, лимонные дольки в круглых банках под золотистой
крышкой,
и в театр приглашал тоже вместе - всей, так сказать, будущей семьей, на "Снежную
королеву"
и "Друг мой, Колька". Ему в Салехард одному уезжать не хотелось. А мать вроде в
шутку
сначала: "Катерину бери! Она без хвоста!" Авангард: "Болтун - находка для
шпиона!" - и
под плюшевой скатертью ей под самым коленом чесал, у Саши учебник упал, она
увидела и
подумала: он для смеха, а мать не смеется - и залезла под стол и другую ложбинку
ей стала
скрести. Что тут с мамочкой сделалось: "Находка для шпиона!.. За собственной
матерью! -
хвать за ухо и волоком Сашу из-под стола. - Что - хочешь с дядей Авангардом в
Салехард?"
- "Хо-очу-у, очу-у, очень!" - "Все! Шагай отсюда! Много хочешь, мало получишь!"
- И
потом еще долго объясняла подругам, что если бы не хвост - и силком усаживала
Сашу рядом,
и зачем-то бралась переплетать ей косу - уж очень она испугалась в суровом
климате хвостик
свой заморозить - и туго стягивала на самом затылке жидкие Сашины пряди: "Хоть
бы волосы
от меня взяла! Вся ненашей породы!" - "И даже очень хорошо!" - Саша сердито
мотала
головой, но мама стискивала прядки еще сильней - до слезной боли, до: вырасту -
в
Набережные Челны сбегу, получу там орден, корреспонденты приедут, а я скажу, что
сирота!..

Мама Женьку так называла - когда Шурик ушел, когда карточек диссертационных
хватилась и голоса уже не было выть, на кушетке хрипела лицом в ковер - а мама
туда-сюда в
Шуриковых тапках шаркала, обед внучке готовя: "Сиротка моя, при живом-то отце!"
И опять в
Саше голос откуда-то брался: "Нет! - рычала. - Неправда! Он вернется! Он в
завкафедры
хочет, беспризорник, на раскладушке, в аспирантской общаге - кто его такого
утвердит? Он
нас любит! Косоглазая - девка! А мы - семья!"
Кто семья... у кого семья? Может, у этого насмерть перепуганного чайника,
ползущего на
своем залатанном "москвиче" со скоростью инвалидки, - Саша посигналила, чайник
судорожно дернулся - пардон, с такими лучше не связываться, себе дороже, - но
левый ряд
шел слишком плотной сцепкой, и Саше осталось лишь мрачно вглядываться в повадки
этого
психа (тормозил он перед каждым светофором - на всякий случай, в принципе не
веря, что и
ему, чайнику, вдруг врубят зеленый), в короткую шею и безобразную стрижку его
жены - не
иначе сама себя так искромсала! - в роскошную гривку затихшего на ее плече
королевского
белого пуделя - на что денег не пожалели и, стало быть, были бездетны. А туда же
- семья, и
серебряную, наверно, уже отыграли, а все-то целуются по вечерам на проваленном
диване,
утешая друг друга национальным нашим достоянием: бедность, зайка, не порок!
Теперь вот еще памятник ставить - пусть не теперь, год пролетит как день. А
она уже
"ауди" присмотрела, только двадцать тысяч пробегавшую. Потому что, если серую
кисоньку
продавать, то - немедля. И стало быть, выход один - хотя бы на год сдать
мамину... то есть
теперь уже Женькину квартиру. В чем и была вся загвоздка - еще вчера, но сейчас
Саша не
сомневалась: солнечная ее девочка, конечно же, все правильно поймет. У нее с
малолетства это
было - чувство справедливости. Еще в три годика на "как тебя зовут?" Жужуня
отвечала:
"Евгения Александров-НЫ!" - "Деточка, а почему "ны"?" - "Потому что я папина и
мамина!" - и левое плечико прижимала при этом к ушку, и настырно пялилась на
непонятливую тетю.
Семьи не бывает без детей, хотя почему-то бездетные пары разводятся
значительно реже
- наконец обойдя двух чайников на "москвиче", ухватив краем глаза их скучные
куриные
профили, Саша подумала: вот почему! им ведь некого нянчить, вот они и
занянчивают друг
друга до изнеможения и полного безволия! Нет, семья - это семя, посаженное
тобой, это
золотой, зарытый в землю и чудесным образом взошедший капиталом - это что за
ребенок
такой - Жужуня, все свои полудетские страхи преодолевшая, - но Олег ни за что не
поверит.
И придется им завтра, откушав блинов и кутьи, рассказывать ему наперебой: что
пережила
сегодня Саша и как Женька преспокойно купалась себе в Одессе, уверенная, что ее
письмо
давным-давно дошло! И пусть Гришенька с Мишенькой тоже послушают. Очень Отарик
покойный кичился своими детьми: французский с учителем учат, английский с
настоящим
американцем, привез их в Москву - Бичо! Карги, ра-а? - младший по-русски вообще
не
сечет!
Не нахохленные, точно птицы с подрезанными крыльями, деревья, не
освежеванные по
третьему разу газоны - только заросшие в человеческий рост пустыри - старая
Москва в это
лето стояла чуть ли не вся с пустыми глазницами, уготованная к продаже или под
снос, -
только высокие, пылко разросшиеся на руинах травы напоминали о лете, о его
ливнях и
разрывающих небо грозах, о неправильном сочетании влажности, давления и
температуры -
мама в свой предпоследний день говорила, что воздуха нет, что вдыхаешь, а нечем
дышать, -
Саша свернула с Ново-Басманной на улицу Радио и увидела вдруг загоревшую Женьку
под
огромным мужским зонтом, в коротеньком клетчатом сарафане, большую, крепкую,
ладную,
всю облизанную солнцем и морем, а может быть, еще и Фадилем с таким терпеливым
тщанием,
что даже в мокрой непроглядности стояла и излучала свет.

Саша открыла переднюю дверь, но Женька, решительно потянув столбик замка,
плюхнулась на заднее сиденье, голову по отцовской привычке втянула в плечи:
- У вас тут на суше, бр-р-р, как у нас под водой!
- А мы сейчас поедем ко мне, сварим глинтвейнчику, - дав задний ход, Саша
вывернула
шею, папаша с колясочкой, ткнувшийся было за тротуар, вовремя спохватился...
- Мы сейчас не поедем к тебе, - Жужуня закашлялась. - Я сегодня пашу до
восьми.
Развернись и вперед - до пельменной. Я с самого самолета не ела.
Выгоревший до белизны пушок на ее скулах - интересно, куда он девается
после,
вытирается, что ли, о подушки, пододеяльники, щеки, щетины? - трогал еще
сильнее, чем в
детстве. Потому что в него возвращал, таким образом производя невозможное. С
годами,
подумала Саша, цепляет разве что невозможное - например, смерть, например, запах
младенца (Женькин был ванильным и стойким до того, что домашние муравьи всей
отарой
переселились однажды в стопочку ее чистых пеленок).
- Разболелся мой маленький чижик! А может, ты завтра не поедешь на
кладбище? В
такую погоду - зачем?
- На кладбище завтра не поедет никто, - сказала не то что с издевкой, но
странно
сказала.
- Почему же никто? - Саша поймала зеркальцем ее тяжеловатый профиль,
девочка
мрачно пялила в окно свои "глаза, как у коровы" (в арабском языке, уверял ее
друг Фадиль,
большего комплимента для женщины не отыскать). - Я все оплатила. Олег сказал,
что поедет
со мной. Может быть, и Григорий подъедет.
- Я тебе после кремации говорила, что бабушка хотела быть развеянной?
- Я не помню... Я была в таком состоянии! Это же вздор! Да... Ты что-то
такое
говорила...
- Ты мне ответила то же самое: вздор!
- Женя, пойми! Это неприлично. Перед всеми нами. Перед другими людьми! - в
зеркальце оказался лишь покатый Жужунин лоб. - Закончили! Все! Я даже слышать
про это не
хочу! - и угодила в рытвину левым передним - казалось, это была просто лужа.
Тряхнуло не
сильно, но Женька зачем-то огрызнулась:
- Не дрова везешь! - и после свистящего, как у столетней курильщицы,
вздоха: - Папа
как-то сказал, что политики делятся на пришедших и пришлых.
- Жужуня, тебе надо пролечиться по полной программе!
- Типично пришлым оказался, например, Троцкий, примкнувший к большевикам
незадолго до Октября, а через несколько лет уже начавший это свое критиканство -
в тот
самый момент, когда как раз наоборот следовало сплотить ряды. И тот же Бухарин,
несвоевременно бросивший лозунг "Обогащайтесь!" - хотя, в принципе, папа его
уважает... А
вот Сталин при всей своей неоднозначности, он - пришедший. Пришедший сделать
Россию
великой державой. Тормози. Вон пельменная, на углу! Знаешь, я думаю, что вообще
все
человечество делится на пришедших и пришлых.
Саша въехала на какой-то заброшенный клок земли, заглушила мотор.
Обернулась:
- Денюжка у тебя есть?
Женька выпятила обиженную губу:
- Бабуля хотела, чтобы ее прах развеяли в Одессе, на Ланжероне. И когда это
уже
произошло, я вдруг поняла, что она сама себя всю жизнь, всегда считала пришлой!
Например,
она совсем не замечала красоты природы, как не замечаешь мебели, если тебе в
этой комнате
ночевать всего одну ночь...
- В каком смысле произошло?!
- В прямом. Раз она этого хотела!
- Врешь! - Саша поймала ее за локоть, потому что она уже открывала дверь. -
Сидеть!
Женька локоть свой вырвала. Саша рванулась и ухватила ее за шелковистые
волосы,
отчего она заверещала так пронзительно, что рука отпустила ее сама.

Дверцами они хлопнули почти одновременно. И стояли теперь под дождем. Он
прыгал по
серой, их разделяющей крыше.
- Ты специально!.. Чтобы меня побольнее уесть?
- Других забот у меня больше нет! - Женька открыла мужской черный зонт.
Саша вдруг увидела так, как если бы была там вместе с ней - засвеченный
луной, будто
мутная фотопленка, пляж, ветер, бухающий в парусиновые тенты, словно в уши,
босую
грудастую Жужуню с продолговатой капсулой в подрагивающих руках, страшно
красивую от
переполняющей ее феерической жути - ради этих обморочных, этих невозможных минут
и
затеявшую, и придумавшую все это!
- Тебя буддистка гундосая подучила! Что, скажешь, нет?!
- Бабуля там познакомилась с Авангардом. В парке. На Ланжероне. Она мне
даже место
на фотографии показала!
- Опять врешь! Она порвала все фотографии, мы с ней вместе их рвали, когда
он
женился на Катерине! Что ты наделала? Ты понимаешь, что ты наделала? Куда я
пойду теперь?
Где я буду плакать?! - Саша рычала, била по крыше ладонью, мотала мокрой
головой. -
Даже неандертальцы приносили на могилы цветы! До сих пор никто не знает, умели
они
говорить или не умели! А цветы на могилы носили! Ты - чудовище!
Женька пожала плечами:
- Если я окажусь не пришедшей, а проходящей, я тоже скажу своим детям,
чтобы они
этот... пепел, как пепел, развеяли! - и попятилась. - Так честнее! И Ясик
говорит,
экологичней.
- Ах, Ясик! Стой! Я кому сказала? Стой!
Остановилась - вполоборота - крутая скула, половинка кривящегося рта:
- А еще он говорит, что все владельцы автомобилей безнравственны, потому
что из-за
них в Москве невозможно, опасно дышать!
- Наплодил твой папаша уродов! Только и умеете поучать! А вы хоть когонибудь

полюбите, вы попробуйте, как это!
Дворники бегали по стеклу, собирая дождь в мягкие складки - как у Олега на
лбу, -
коньяку бы сейчас и под одеяло! Можно даже с Олегом. Даже нужно с Олегом.
Сверкая ногами, Евгения перебегала дорогу. Саша вынула из багажника старое
сине-красное пончо, лежавшее там в целлофане на случай, забралась в его льнущее,
сухое
тепло, оглянулась - Женька тянула на себя дверь пельменной. - Больше поплачешь,
меньше
попиваешь! - А еще у покойницы была в авангарде... в арсенале то есть...
Господи, что же
теперь ей в Одессу с цветочками ездить и по парку разбрасывать - как обезумевшей
Офелии?
Должно быть, и это входило в дурацкий, в иезуитский мамин план!
В моторе опять появился не стук, но какой-то ненужный звучок. Задраив окна,
Саша
обернулась, дорогу ей перегородила платформа с бетонными плитами. Как ни
странно, курить
не хотелось - захотелось согреться, разлить там, в районе души, хоть немножко
тепла!..
У Авангарда имелась "победа". Была зима. В то утро он взялся подбросить ее,
наверно, до
школы, сдвинул смешные лохматые брови: "Ничего там не трогать, вредитель
Рамзин!" - и
засунул ее в занесенную снегом пещеру, в сизый сумрак, как будто в яйцо. Ей
было, наверное,
лет девять, но все равно стало как-то не по себе. Время страшно тянулось, а
потом вдруг
раздались скребки, скорлупа дала трещину, возник крошечный синий клок неба - я
цыпленок,
подумала Саша, я вылупливаюсь, я сейчас окажусь на свете! - огромное темное
крыло
коснулось наледи над ее головой, и все солнце разом тоже вылупилось ей в глаза.
Весь
оставшийся день или, может быть, год, Саша знала: с ней случилось чудо. Смешно
сказать, она
была цыпленком, она пищала от счастья - она оказалась на свете!

Обернувшись и на месте платформы с обломками будущего дома увидев два
троллейбуса
- отчего-то в Москве они всегда ходят парами, словно бы в одиночку боятся
сбиться с пути, -
Саша почувствовала дрожь где-то в горле, под связками, так в поезде может ночь
напролет
дребезжать забытая в стакане ложка - Господи! дай мне сил! - а поскольку все
равно сидела
лицом назад, поплевала через плечо и, лишь потом сообразив, что плечо было
правым, за
которым, как объясняла ей в детстве соседка, неотступно стоял ее ангелхранитель,
- Господи!
дай до дому добраться! - выехала наконец на Красноказарменную.
Надо было Женьке ответить: какая любовь? почему она в Салехард его одного
отпустила?
А он-то, старый дурак, все надеялся, с кем только мог, оленину им слал, тушенку,
строганину,
грибы. Прекратилось все разом - не снеся одиночества, Авангард вызвал к себе
тетю Катю, и
почти сорокалетняя старая дева - натуральная, что мамой с соседками неоднократно
обсуждалось: пробьется ли он один в своем солидном возрасте к заветной цели?
(отчего у Саши
что-то приятно переворачивалось в животе) Катерина рванулась на Севера... Лет
пять или
шесть про них не было слышно. А потом, по дороге на озеро Балатон, тетя Катя
завезла в
госпиталь комиссованного мужа, а генерал, составлявший ей компанию, оставил при
Авангарде
своего шофера. Почему-то дня два или три этот Степа ночевал у них в кухне - до
того
белобрысый, ни бровей, ни ресниц, и так окавший, что всякое его слово, точно
буханка теплого
хлеба, приятной тяжестью прижималось к груди. Ночью Саша ходила смотреть, как он
спит, а
когда смотреть надоедало, хлопала дверцей холодильника, открывала кран, но этим
будила
только маму. Она стискивала Сашину руку своей, железной, - избыток сил воплем
"уже и
попить в своем доме нельзя?!" рвался наружу - белобрысенький Степа чмокал губами
и
переворачивался на другой бок. Утром, повыше закатив рукав халата, Саша
показывала ему два
синяка и, видя, как Степа тревожно сглатывает слюну, шепотом поясняла: "Вы не
могли бы
сказать одному пацану, что я - ваша девушка, чтобы он от меня отвалил?" - "Вы
меня
извините, не мог бы. Потому что у меня подполковник больной на руках!" - и от
краски,
добегавшей до самых его волос, от первого в ее жизни "вы", от сытности слов,
набитых, будто
мешки, налитыми, хрумкими баранками, Саша чувствовала, что жить без него теперь
не
сможет. Степа съехал, она рыдала, мама тайком ходила в больницу, Саша кричала,
что
выследит ее все равно, тая и разглаживая под подушкой украденный у Степы в
последнюю
ночь белый носовой платок, Авангарда, кажется, облучали, потому что он умер -
Катерина
успела перевезти его к матери в Краснодар, - кажется, в ту же самую осень. Или
не в ту же.
Слишком все это было от Саши тогда далеко - у нее уже цвел буйным цветом роман с
Гришаней, долговязым, печальным и все более ускользающим. Она совала в его
дверную ручку
сначала поздние астры, потом самые первые подснежники...
В горле снова задребезжала какая-то жилка. И такая же - под левым коленом.
Исполнительница бабушкиной воли? Скромница, послушница? - Саша ехала следом за
"газиком", не желая от него отстать, не гонясь, а просто не желая, - маленькая
ведьма,
слетавшая на шабаш в Одессу! - что же она - руками его рассыпала, полуобморочная
и
ликующая? ничего не осталось святого! а старший папочкин сын еще и благословил!
поколение
уродов! - от мелькания дворников зарябило в глазах. "Газик" резко метнулся
влево. Через
долю секунды она влетела двумя передними в яму, тормозить было поздно, ноги сами
-
кретинка! - влепились в сцепление и тормоза - мать твою! - ее развернуло, повело
как по
льду - увидеть дерево! - но кружить не кружило - просто вынесло на тротуар - до
ствола
оставалось еще метра четыре. Сердце ломилось в грудную клетку. А ведь руль она
вывернула
сама! Из-за ливня собак и детей не гуляли, старушки не ползали, как они это
любят, от
молочного к булочной и обратно - обошлось. Только руки дрожали и взмокла, как
курица.

Надо снять это чертово пончо. И продать эту чертову "волгу" - не иначе Отарик
соскучился, к
себе их обеих зовет.
Из ствола дерева - кажется, это был тополь - тянулся вверх нелепый прут с
несколькими глянцевыми листиками, мокрыми и оживленными непогодой. Обошлось. Она
хлопнет, как только приедет, двести граммов коньяка. А за ужином примет еще и с
Олегом и
утянет его за собой, а потом, уже после всего она скажет: "Как ни странно, вы
были правы!" -
"Кто, Сашара?" - "Ты и твой обожаемый идиот!" - "Ты о ком так?" - "Разве можно
видеть
дерево и не быть счастливым?" - "Ах, князь Мышкин. Конечно.

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.