Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
... отказываешься звонить Олегу?!
Он жеманно передернул плечами, опустил глаза, но, опуская, пробежал ее всю,
вплоть до
отекших от душного лета ног:
- Посиди! - и исчез.
А на чем посиди?! Он всегда ею чуточку брезговал, даже в школе... Чего
стоило то хотя
бы, как он выбирался из-под нее на катке, не поднимал ее, а отваливал, словно
каменную плиту,
она же, идиотка, опять за ним следом царапалась на четвереньках, на тупых
снегурках:
"Гришенька, тебе не больно? Тебя домой проводить?" - И опять на него наезжала,
уже не
специально, но как же его от этого тогда передернуло: "Я что - для тебя здесь
катаюсь?!"
Совсем как маленькая Женька: "Отойди, я не для тебя плачу!" - на бабкины
утешения. - "Для кого же мой чижик плачет?" - "Для нее!" - и крохотным
пальчиком, и
двумя настырными глазками - в Сашу. Своей трогательной серьезностью Женька
обескураживала всех, даже огромных злых собак! Они ложились перед ней, как львы
у ног
какого-нибудь святого, и она еще таскала их за клыки. Такого маленького чуда не
было ни у
кого - ни в саду, ни в школе, ни в поликлинике, и во дворе Сашу только и знали,
как маму той
девочки.
"Жила-была королевна Несердите, а тех, кто ее сердил, она превращала в
кошек и делала
из них мумии!"
Шурик набивал ее маленькую головку, точно опилками, совершенно ненужными в
ее
возрасте подробностями, от которых это всегда сосредоточенное создание
избавлялось вдруг
радостным щебетаньем: "Карл-Марл был слепой и глухой, а какую Сионату написал!
Нечеловеческая музыка!"
Что-то толкнуло Сашу к двери, в приемную - к телефону... Но не звонить же
Олегу
самой!
Гришка навис в ожидании над повизгивавшим принтером. Света хихикала в
трубку,
прикрываясь ладонью:
- Полный атас! Это он тебя загружает! - Модная киска без единого прыщика, а
каких-то два года назад - вся в соплях и коросте от бесконечных примочек: "Тетя
Саша, я все
равно здесь умру либо от тоски, либо от одиночества! Мне, может быть, на роду
написано...
мне на роже написано жить в лепрозории. Я буду за ними ухаживать, я им буду
нужна. Вы
читали Альберта Швейцера? Они даже меня полюбят!" - А теперь беспардонная: - С
моим
аналогично! Да... Представляю! Ев, ты сможешь меня попозже набрать?
Одноклассники так звали Женьку - Ев.
- Дай мне. Дай! - Саша выхватила у нее трубку. - Жужу, доченька... Девушка,
але, не
рассоединяйте!
- Она в Москве, - мрачно буркнула Света. - Она ночью прилетела. Я бы сама
вам
трубку дала!
- Помолчи! Женя! Где ты?
- Ни фига себе. А ты где? - изумленный хриплый Женькин голос был не близко
и не
далеко.
- Вся простыла насквозь! Я приеду! Ты на Сивцевом? Жужунь, ты не
представляешь, что
на меня обрушилось! Не представляешь!
- Мам...- долгий грудной кашель с мокротой (купить бронхолитин, градусник,
у них
там наверняка и градусника нет, лимоны, мед) сменился одышкой: - Ты мое письмо
получила?
Из Одессы.
- Нет, я сейчас к тебе еду!
- Куда? Я на работе. Я тебе послала из Одессы письмо! Три недели назад!
Успокойся и
вспомни!
- Если б ты знала, что на меня свалилось, ты не разговаривала бы так!
- Что-то с Олегом?
- Ты выходишь за своего араба? - Саша осела на клацнувший дырокол: - Ты об
этом
мне написала? Надо быть последней девкой!..
- Надо - буду. Ты к нам подсоединилась или ты в "Эпсилоне"?
Визгливый принтер наконец затих, но все еще его перекрикивая, не его - гул
самолетных
двигателей, уносящих ее к бедуинам, чуме, холере:
- Ты выходишь за этого Мудиля? А ты знаешь, что твоя несчастная бабушка,
может
быть, была бы еще жива...
- Его зовут Фадиль. Замуж я ни за кого не выхожу. Если ты в "Эпсилоне", дай
трубку
Свете.
- Поматросил, а замуж не берет? Ну хоть четвертой-то женой! А хочешь...
- Я тебе о бабуле писала. На двух с половиной страницах. Ты была уже в
крематории? -
хрипатый Женькин голос вдруг дал петуха. И у Саши не получилось ответить ей
сразу:
- Из Украины...- поглубже вздохнула: - письма месяцами идут!
- Короче. Если стоишь - сядь. Если сидишь - обопрись, - Женька словно
стреляла
пистонами. - Прах я взяла. О чем, собственно, тебе и написала.
У нее в детстве был такой черненький игрушечный пистолетик...
Саша прижала трубку к груди, как прижала бы сейчас лобастую Женькину
голову, и на
Гришин нетерпеливый взгляд (как же! Мишик ему обзвонился!) объявила с осторожным
торжеством:
- Это Женька его получила! Мамин прах!
Бумажную салфетку ей протянул, очевидно, Григорий, трубку отобрала,
наверное,
Света... Разрыдавшись в ладони, в расползающийся белый клок, пыталась сказать:
- Я приеду... Скажи, я к ней еду! - но захлебывалась размякшим языком. - А
ты
говоришь, не галактика... не вокруг... Моя девочка! Она мне написала... Она же
не виновата,
что они развалили страну - в этой пуще.. Куда уже пуще? Кровиночка!.. - И пока
сморкалась,
все пыталась поймать Гришины глаза, а они продолжали нарочито шнырять по
бумажкам. И
желвак на его скуле исчезал и бугрился. Отчего бы? Желая проверить догадку,
тихонько
подвыла: - Доченька моя, был такой малюсенький-премалюсенький осколочек счастья,
а вон
какая кариатида вымахала, самое трудное уже на себя берет!
Желвак на его скуле выпер на сантиметр. Так и есть: он ревнует Мишика не к
мамаше - к
крохотной дочке. Мамаши - что? - какие-то устрицы членистоногие, раз в году
можно даже
и это - оскомины ради. Для того он Мишика и возил в Париж, по крайней мере,
кроме
лягушек и устриц - шикарное рвотное! - тот ничего не упомнил. Потому что дурак
дураком,
ему колхозное стадо пасти, в лучшем случае киношку крутить односельчанам, что
ведь и делал
два года... Отарик в Париж обещал, обещал, может, и врал, но куда бы он делся,
свозил бы как
миленький! Уже не только по паспорту (пусть второму, отчасти и липовому, но тоже
серпастому!), уже и в любое время суток, где заставал - хоть за стиркой, - там
ему и была
женой, а он опять свою каргу длинноносую в дом везет: Нателлочке на
консультацию,
Нателлочке на операцию... А она за шовчик свой свеженький держится: "Золотое
твое сердце,
Сашико! Отари тебе подарок делать хочет!" - "Мне, Ната, как-то неловко, за
комнату вы мне
платите..." - "И Отари, слушай, тоже говорит: какой подарок? Эуфь! Ты эту
женщину
обидеть хочешь?" - Всю Первую градскую до последней няньки обидели - не
побоялись! -
а Саше, как кошке помоечной, что сама не съела: "Супик сваришь, чипсик
возьмешь... Такая
хорошая женщина - почему одинокая?"
Потому что к тебе он поехал - за пулей в затылок. А живого ты хрен бы
имела. Ведь с
руки уже ел! Боже мой, да его бы капитал, да ее бы энергию, да Гришкины связи!
Женька бы
третий курс сейчас в Сорбонне кончала! И бедная мама не в огне бы горела, как
какая-нибудь
язычница, а купили бы они ей место на востряковском солнечном пригорке, и не ей
одной, а с
запасом... Снова хлюпнула носом:
- Гринь, ты завтра часам к пяти прямо к нам подъезжай, посидим, помянем.
Все будет
хорошо. У меня, видишь, как все рассосалось. И у вас устаканится. Светик, чао!
Головку не
ленись натирать луком! Волосики надо подукрепить! - И оттого, что оба они
остекленело
уставились на зазвонивший телефон, ощутила себя им настолько ненужной,
несущественной,
несуществующей - что шагала к двери, а потом и по коридору, чтобы в этом себя
разуверить,
весомо припадая на обе ступни, и звенела ключами, как колокольчиком, как корова:
я здесь! а
теперь я вот здесь! - и пристала к двум лысеющим увальням, конечно, из
инженеров,
курившим на площадке что-то не по средствам душистое: - Не угостите ли?! -
просто так,
чтоб схлестнуть на их лицах чувство чести и чувство долга (долга баксов в
пятнадцать, никак
не меньше - до зарплаты, которой нет и не будет). Получилось! Их хмурые взгляды
уперлись
друг в друга, точно бараньи лбы, - Саша успела досчитать до восьми, пока
бледная,
рыжеволосая, вся в беспомощных родинках рука наконец потянулась к заднему
карману.
- Ой, пардоньте! - сунулась в мятую пачку. - Последнюю не беру! - И немного
поерзав в липких нитях их взглядов, забила по коридору пестрым подолом - Женька,
доченька, радость моя! - и до самой стеклянной вертушки все пыталась сквозь эту
радость
различить что-то мешающее, ненужное - то ли в Мишкином слове пардоньте -
липучем, как
банный лист, как его же кто мою зажигалку опять скоммуниздил? (Господи, он-то
что видел от
коммунистов плохого?) - и на улице вспомнила: дворники! не сняла!
скоммуниздили!.. И
побежала по лужам к своей по самые уши замызганной серой киске.
Дворники лежали на сидении. Зато какой-то осел подставил ей под самый зад
не раз уже
битую "семерку". - Видно, мало тебя, парнишечка, били! - развернула руль влево
до
упора. - У меня все получится! Теперь вправо, аккуратней, смелей - черный мокрый
асфальт
побежал под колеса. И Садовое, сменив красный на желтый, пообещало зеленую
волну. Через
десять, максимум, через пятнадцать минут она выхватит Женьку из ее гнилого
юридического
подвала, отвезет ее к себе, и укутает в плед, и занежит, закормит, залечит...
То, чего ей не дали
самой, откопает и даст.
Мать любить не умела. Авангарда Васильевича, добряка, подполковника,
вылитого Жана
Габена, интенданта - вот, казалось бы, с кем была дружба по интересам, -
уступила сестрице
двоюродной! Он ходил к ним с полгода - цветы, апельсины, шампанское, как в
старом кино,
для Сашки - зефир в шоколаде, лимонные дольки в круглых банках под золотистой
крышкой,
и в театр приглашал тоже вместе - всей, так сказать, будущей семьей, на "Снежную
королеву"
и "Друг мой, Колька". Ему в Салехард одному уезжать не хотелось. А мать вроде в
шутку
сначала: "Катерину бери! Она без хвоста!" Авангард: "Болтун - находка для
шпиона!" - и
под плюшевой скатертью ей под самым коленом чесал, у Саши учебник упал, она
увидела и
подумала: он для смеха, а мать не смеется - и залезла под стол и другую ложбинку
ей стала
скрести. Что тут с мамочкой сделалось: "Находка для шпиона!.. За собственной
матерью! -
хвать за ухо и волоком Сашу из-под стола. - Что - хочешь с дядей Авангардом в
Салехард?"
- "Хо-очу-у, очу-у, очень!" - "Все! Шагай отсюда! Много хочешь, мало получишь!"
- И
потом еще долго объясняла подругам, что если бы не хвост - и силком усаживала
Сашу рядом,
и зачем-то бралась переплетать ей косу - уж очень она испугалась в суровом
климате хвостик
свой заморозить - и туго стягивала на самом затылке жидкие Сашины пряди: "Хоть
бы волосы
от меня взяла! Вся ненашей породы!" - "И даже очень хорошо!" - Саша сердито
мотала
головой, но мама стискивала прядки еще сильней - до слезной боли, до: вырасту -
в
Набережные Челны сбегу, получу там орден, корреспонденты приедут, а я скажу, что
сирота!..
Мама Женьку так называла - когда Шурик ушел, когда карточек диссертационных
хватилась и голоса уже не было выть, на кушетке хрипела лицом в ковер - а мама
туда-сюда в
Шуриковых тапках шаркала, обед внучке готовя: "Сиротка моя, при живом-то отце!"
И опять в
Саше голос откуда-то брался: "Нет! - рычала. - Неправда! Он вернется! Он в
завкафедры
хочет, беспризорник, на раскладушке, в аспирантской общаге - кто его такого
утвердит? Он
нас любит! Косоглазая - девка! А мы - семья!"
Кто семья... у кого семья? Может, у этого насмерть перепуганного чайника,
ползущего на
своем залатанном "москвиче" со скоростью инвалидки, - Саша посигналила, чайник
судорожно дернулся - пардон, с такими лучше не связываться, себе дороже, - но
левый ряд
шел слишком плотной сцепкой, и Саше осталось лишь мрачно вглядываться в повадки
этого
психа (тормозил он перед каждым светофором - на всякий случай, в принципе не
веря, что и
ему, чайнику, вдруг врубят зеленый), в короткую шею и безобразную стрижку его
жены - не
иначе сама себя так искромсала! - в роскошную гривку затихшего на ее плече
королевского
белого пуделя - на что денег не пожалели и, стало быть, были бездетны. А туда же
- семья, и
серебряную, наверно, уже отыграли, а все-то целуются по вечерам на проваленном
диване,
утешая друг друга национальным нашим достоянием: бедность, зайка, не порок!
Теперь вот еще памятник ставить - пусть не теперь, год пролетит как день. А
она уже
"ауди" присмотрела, только двадцать тысяч пробегавшую. Потому что, если серую
кисоньку
продавать, то - немедля. И стало быть, выход один - хотя бы на год сдать
мамину... то есть
теперь уже Женькину квартиру. В чем и была вся загвоздка - еще вчера, но сейчас
Саша не
сомневалась: солнечная ее девочка, конечно же, все правильно поймет. У нее с
малолетства это
было - чувство справедливости. Еще в три годика на "как тебя зовут?" Жужуня
отвечала:
"Евгения Александров-НЫ!" - "Деточка, а почему "ны"?" - "Потому что я папина и
мамина!" - и левое плечико прижимала при этом к ушку, и настырно пялилась на
непонятливую тетю.
Семьи не бывает без детей, хотя почему-то бездетные пары разводятся
значительно реже
- наконец обойдя двух чайников на "москвиче", ухватив краем глаза их скучные
куриные
профили, Саша подумала: вот почему! им ведь некого нянчить, вот они и
занянчивают друг
друга до изнеможения и полного безволия! Нет, семья - это семя, посаженное
тобой, это
золотой, зарытый в землю и чудесным образом взошедший капиталом - это что за
ребенок
такой - Жужуня, все свои полудетские страхи преодолевшая, - но Олег ни за что не
поверит.
И придется им завтра, откушав блинов и кутьи, рассказывать ему наперебой: что
пережила
сегодня Саша и как Женька преспокойно купалась себе в Одессе, уверенная, что ее
письмо
давным-давно дошло! И пусть Гришенька с Мишенькой тоже послушают. Очень Отарик
покойный кичился своими детьми: французский с учителем учат, английский с
настоящим
американцем, привез их в Москву - Бичо! Карги, ра-а? - младший по-русски вообще
не
сечет!
Не нахохленные, точно птицы с подрезанными крыльями, деревья, не
освежеванные по
третьему разу газоны - только заросшие в человеческий рост пустыри - старая
Москва в это
лето стояла чуть ли не вся с пустыми глазницами, уготованная к продаже или под
снос, -
только высокие, пылко разросшиеся на руинах травы напоминали о лете, о его
ливнях и
разрывающих небо грозах, о неправильном сочетании влажности, давления и
температуры -
мама в свой предпоследний день говорила, что воздуха нет, что вдыхаешь, а нечем
дышать, -
Саша свернула с Ново-Басманной на улицу Радио и увидела вдруг загоревшую Женьку
под
огромным мужским зонтом, в коротеньком клетчатом сарафане, большую, крепкую,
ладную,
всю облизанную солнцем и морем, а может быть, еще и Фадилем с таким терпеливым
тщанием,
что даже в мокрой непроглядности стояла и излучала свет.
Саша открыла переднюю дверь, но Женька, решительно потянув столбик замка,
плюхнулась на заднее сиденье, голову по отцовской привычке втянула в плечи:
- У вас тут на суше, бр-р-р, как у нас под водой!
- А мы сейчас поедем ко мне, сварим глинтвейнчику, - дав задний ход, Саша
вывернула
шею, папаша с колясочкой, ткнувшийся было за тротуар, вовремя спохватился...
- Мы сейчас не поедем к тебе, - Жужуня закашлялась. - Я сегодня пашу до
восьми.
Развернись и вперед - до пельменной. Я с самого самолета не ела.
Выгоревший до белизны пушок на ее скулах - интересно, куда он девается
после,
вытирается, что ли, о подушки, пододеяльники, щеки, щетины? - трогал еще
сильнее, чем в
детстве. Потому что в него возвращал, таким образом производя невозможное. С
годами,
подумала Саша, цепляет разве что невозможное - например, смерть, например, запах
младенца (Женькин был ванильным и стойким до того, что домашние муравьи всей
отарой
переселились однажды в стопочку ее чистых пеленок).
- Разболелся мой маленький чижик! А может, ты завтра не поедешь на
кладбище? В
такую погоду - зачем?
- На кладбище завтра не поедет никто, - сказала не то что с издевкой, но
странно
сказала.
- Почему же никто? - Саша поймала зеркальцем ее тяжеловатый профиль,
девочка
мрачно пялила в окно свои "глаза, как у коровы" (в арабском языке, уверял ее
друг Фадиль,
большего комплимента для женщины не отыскать). - Я все оплатила. Олег сказал,
что поедет
со мной. Может быть, и Григорий подъедет.
- Я тебе после кремации говорила, что бабушка хотела быть развеянной?
- Я не помню... Я была в таком состоянии! Это же вздор! Да... Ты что-то
такое
говорила...
- Ты мне ответила то же самое: вздор!
- Женя, пойми! Это неприлично. Перед всеми нами. Перед другими людьми! - в
зеркальце оказался лишь покатый Жужунин лоб. - Закончили! Все! Я даже слышать
про это не
хочу! - и угодила в рытвину левым передним - казалось, это была просто лужа.
Тряхнуло не
сильно, но Женька зачем-то огрызнулась:
- Не дрова везешь! - и после свистящего, как у столетней курильщицы,
вздоха: - Папа
как-то сказал, что политики делятся на пришедших и пришлых.
- Жужуня, тебе надо пролечиться по полной программе!
- Типично пришлым оказался, например, Троцкий, примкнувший к большевикам
незадолго до Октября, а через несколько лет уже начавший это свое критиканство -
в тот
самый момент, когда как раз наоборот следовало сплотить ряды. И тот же Бухарин,
несвоевременно бросивший лозунг "Обогащайтесь!" - хотя, в принципе, папа его
уважает... А
вот Сталин при всей своей неоднозначности, он - пришедший. Пришедший сделать
Россию
великой державой. Тормози. Вон пельменная, на углу! Знаешь, я думаю, что вообще
все
человечество делится на пришедших и пришлых.
Саша въехала на какой-то заброшенный клок земли, заглушила мотор.
Обернулась:
- Денюжка у тебя есть?
Женька выпятила обиженную губу:
- Бабуля хотела, чтобы ее прах развеяли в Одессе, на Ланжероне. И когда это
уже
произошло, я вдруг поняла, что она сама себя всю жизнь, всегда считала пришлой!
Например,
она совсем не замечала красоты природы, как не замечаешь мебели, если тебе в
этой комнате
ночевать всего одну ночь...
- В каком смысле произошло?!
- В прямом. Раз она этого хотела!
- Врешь! - Саша поймала ее за локоть, потому что она уже открывала дверь. -
Сидеть!
Женька локоть свой вырвала. Саша рванулась и ухватила ее за шелковистые
волосы,
отчего она заверещала так пронзительно, что рука отпустила ее сама.
Дверцами они хлопнули почти одновременно. И стояли теперь под дождем. Он
прыгал по
серой, их разделяющей крыше.
- Ты специально!.. Чтобы меня побольнее уесть?
- Других забот у меня больше нет! - Женька открыла мужской черный зонт.
Саша вдруг увидела так, как если бы была там вместе с ней - засвеченный
луной, будто
мутная фотопленка, пляж, ветер, бухающий в парусиновые тенты, словно в уши,
босую
грудастую Жужуню с продолговатой капсулой в подрагивающих руках, страшно
красивую от
переполняющей ее феерической жути - ради этих обморочных, этих невозможных минут
и
затеявшую, и придумавшую все это!
- Тебя буддистка гундосая подучила! Что, скажешь, нет?!
- Бабуля там познакомилась с Авангардом. В парке. На Ланжероне. Она мне
даже место
на фотографии показала!
- Опять врешь! Она порвала все фотографии, мы с ней вместе их рвали, когда
он
женился на Катерине! Что ты наделала? Ты понимаешь, что ты наделала? Куда я
пойду теперь?
Где я буду плакать?! - Саша рычала, била по крыше ладонью, мотала мокрой
головой. -
Даже неандертальцы приносили на могилы цветы! До сих пор никто не знает, умели
они
говорить или не умели! А цветы на могилы носили! Ты - чудовище!
Женька пожала плечами:
- Если я окажусь не пришедшей, а проходящей, я тоже скажу своим детям,
чтобы они
этот... пепел, как пепел, развеяли! - и попятилась. - Так честнее! И Ясик
говорит,
экологичней.
- Ах, Ясик! Стой! Я кому сказала? Стой!
Остановилась - вполоборота - крутая скула, половинка кривящегося рта:
- А еще он говорит, что все владельцы автомобилей безнравственны, потому
что из-за
них в Москве невозможно, опасно дышать!
- Наплодил твой папаша уродов! Только и умеете поучать! А вы хоть когонибудь
полюбите, вы попробуйте, как это!
Дворники бегали по стеклу, собирая дождь в мягкие складки - как у Олега на
лбу, -
коньяку бы сейчас и под одеяло! Можно даже с Олегом. Даже нужно с Олегом.
Сверкая ногами, Евгения перебегала дорогу. Саша вынула из багажника старое
сине-красное пончо, лежавшее там в целлофане на случай, забралась в его льнущее,
сухое
тепло, оглянулась - Женька тянула на себя дверь пельменной. - Больше поплачешь,
меньше
попиваешь! - А еще у покойницы была в авангарде... в арсенале то есть...
Господи, что же
теперь ей в Одессу с цветочками ездить и по парку разбрасывать - как обезумевшей
Офелии?
Должно быть, и это входило в дурацкий, в иезуитский мамин план!
В моторе опять появился не стук, но какой-то ненужный звучок. Задраив окна,
Саша
обернулась, дорогу ей перегородила платформа с бетонными плитами. Как ни
странно, курить
не хотелось - захотелось согреться, разлить там, в районе души, хоть немножко
тепла!..
У Авангарда имелась "победа". Была зима. В то утро он взялся подбросить ее,
наверно, до
школы, сдвинул смешные лохматые брови: "Ничего там не трогать, вредитель
Рамзин!" - и
засунул ее в занесенную снегом пещеру, в сизый сумрак, как будто в яйцо. Ей
было, наверное,
лет девять, но все равно стало как-то не по себе. Время страшно тянулось, а
потом вдруг
раздались скребки, скорлупа дала трещину, возник крошечный синий клок неба - я
цыпленок,
подумала Саша, я вылупливаюсь, я сейчас окажусь на свете! - огромное темное
крыло
коснулось наледи над ее головой, и все солнце разом тоже вылупилось ей в глаза.
Весь
оставшийся день или, может быть, год, Саша знала: с ней случилось чудо. Смешно
сказать, она
была цыпленком, она пищала от счастья - она оказалась на свете!
Обернувшись и на месте платформы с обломками будущего дома увидев два
троллейбуса
- отчего-то в Москве они всегда ходят парами, словно бы в одиночку боятся
сбиться с пути, -
Саша почувствовала дрожь где-то в горле, под связками, так в поезде может ночь
напролет
дребезжать забытая в стакане ложка - Господи! дай мне сил! - а поскольку все
равно сидела
лицом назад, поплевала через плечо и, лишь потом сообразив, что плечо было
правым, за
которым, как объясняла ей в детстве соседка, неотступно стоял ее ангелхранитель,
- Господи!
дай до дому добраться! - выехала наконец на Красноказарменную.
Надо было Женьке ответить: какая любовь? почему она в Салехард его одного
отпустила?
А он-то, старый дурак, все надеялся, с кем только мог, оленину им слал, тушенку,
строганину,
грибы. Прекратилось все разом - не снеся одиночества, Авангард вызвал к себе
тетю Катю, и
почти сорокалетняя старая дева - натуральная, что мамой с соседками неоднократно
обсуждалось: пробьется ли он один в своем солидном возрасте к заветной цели?
(отчего у Саши
что-то приятно переворачивалось в животе) Катерина рванулась на Севера... Лет
пять или
шесть про них не было слышно. А потом, по дороге на озеро Балатон, тетя Катя
завезла в
госпиталь комиссованного мужа, а генерал, составлявший ей компанию, оставил при
Авангарде
своего шофера. Почему-то дня два или три этот Степа ночевал у них в кухне - до
того
белобрысый, ни бровей, ни ресниц, и так окавший, что всякое его слово, точно
буханка теплого
хлеба, приятной тяжестью прижималось к груди. Ночью Саша ходила смотреть, как он
спит, а
когда смотреть надоедало, хлопала дверцей холодильника, открывала кран, но этим
будила
только маму. Она стискивала Сашину руку своей, железной, - избыток сил воплем
"уже и
попить в своем доме нельзя?!" рвался наружу - белобрысенький Степа чмокал губами
и
переворачивался на другой бок. Утром, повыше закатив рукав халата, Саша
показывала ему два
синяка и, видя, как Степа тревожно сглатывает слюну, шепотом поясняла: "Вы не
могли бы
сказать одному пацану, что я - ваша девушка, чтобы он от меня отвалил?" - "Вы
меня
извините, не мог бы. Потому что у меня подполковник больной на руках!" - и от
краски,
добегавшей до самых его волос, от первого в ее жизни "вы", от сытности слов,
набитых, будто
мешки, налитыми, хрумкими баранками, Саша чувствовала, что жить без него теперь
не
сможет. Степа съехал, она рыдала, мама тайком ходила в больницу, Саша кричала,
что
выследит ее все равно, тая и разглаживая под подушкой украденный у Степы в
последнюю
ночь белый носовой платок, Авангарда, кажется, облучали, потому что он умер -
Катерина
успела перевезти его к матери в Краснодар, - кажется, в ту же самую осень. Или
не в ту же.
Слишком все это было от Саши тогда далеко - у нее уже цвел буйным цветом роман с
Гришаней, долговязым, печальным и все более ускользающим. Она совала в его
дверную ручку
сначала поздние астры, потом самые первые подснежники...
В горле снова задребезжала какая-то жилка. И такая же - под левым коленом.
Исполнительница бабушкиной воли? Скромница, послушница? - Саша ехала следом за
"газиком", не желая от него отстать, не гонясь, а просто не желая, - маленькая
ведьма,
слетавшая на шабаш в Одессу! - что же она - руками его рассыпала, полуобморочная
и
ликующая? ничего не осталось святого! а старший папочкин сын еще и благословил!
поколение
уродов! - от мелькания дворников зарябило в глазах. "Газик" резко метнулся
влево. Через
долю секунды она влетела двумя передними в яму, тормозить было поздно, ноги сами
-
кретинка! - влепились в сцепление и тормоза - мать твою! - ее развернуло, повело
как по
льду - увидеть дерево! - но кружить не кружило - просто вынесло на тротуар - до
ствола
оставалось еще метра четыре. Сердце ломилось в грудную клетку. А ведь руль она
вывернула
сама! Из-за ливня собак и детей не гуляли, старушки не ползали, как они это
любят, от
молочного к булочной и обратно - обошлось. Только руки дрожали и взмокла, как
курица.
Надо снять это чертово пончо. И продать эту чертову "волгу" - не иначе Отарик
соскучился, к
себе их обеих зовет.
Из ствола дерева - кажется, это был тополь - тянулся вверх нелепый прут с
несколькими глянцевыми листиками, мокрыми и оживленными непогодой. Обошлось. Она
хлопнет, как только приедет, двести граммов коньяка. А за ужином примет еще и с
Олегом и
утянет его за собой, а потом, уже после всего она скажет: "Как ни странно, вы
были правы!" -
"Кто, Сашара?" - "Ты и твой обожаемый идиот!" - "Ты о ком так?" - "Разве можно
видеть
дерево и не быть счастливым?" - "Ах, князь Мышкин. Конечно.
...Поділитися у соцмережах