Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
... машет. О вилку споткнулась, но ничего, не старенькая
еще:
живехонько поднялась. Умилился А.И., погладить ее по спинке хотел, а она - за
палец его с
хриплым рыком. От неожиданности вскрикнул, конечно, А.И. Чукча же это на свой
лад поняла
- мол, наших бьют. И как залилась гневным лаем да еще прыгать стала, клеенку с
мамашей
сдернуть норовя.
Пришлось с того дня мамашу с собою на работу носить - в кармане. Гнездышко
специальное в нем оборудовал. Ей нравилось. Свежий воздух, говорит, старым людям
-
лучший витамин. Опять же впечатления новые, голоса, разговоры. Но на собачку
обиделась
бесповоротно: или я, или она!
За окном автобусным разгоралась осень. Ветер дул - листву, точно искры,
перебрасывая,
опаляя траву, поджигая леса. Казалось бы, смотри за окошко и радуйся. Тем более
Альберт
Иванович не один - всем биоценозом в город двинулся: в одну кошелку Чукчу
усадил, в
другую - волынку, во внутренний карман мамашу аккуратно пристроил. И теплое ее
шевеление возле самого сердца, и драгоценное ощущение готового инструмента под
рукой, и
тревожное предчувствие, словно чай, согревающих глаз Ирины Олеговны - все это,
что и
говорить, могло бы осчастливить и куда более взыскательное сердце. Но вот ловил
А.И. на себе
доверчивый Чукчин взгляд из-под белой торчком прядки - и наполненности души как
не
бывало!
В театре ремонт шел полным ходом. Гастроли кончились, и теперь отпуск у
всего театра
был. Случайным чудом адрес Ирины Олеговны удалось узнать. И хотя телефон у нее
не
отвечал, зашел А.И. в укромный подъезд, мамашу из кармана вынул, посовещался с
ней, и так
решили: делать нечего - надо ехать.
Городской автобус, конечно, не то что пригородный: рывки, суета, туда-сюда
шныряние
постоянное. То собачку прижмут, то мамашу придавят, но - добрались все живыздоровы.
И в
лифте не застряли (очень лифта мамаша опасалась).
А перед самою дверью вдруг такой страх напал - обе кошелки бросить и
бежать. Потому
что как же можно с глупою рожей и толстым брюхом в этакий дом? Сообразил наконец
волынку на себя надеть: будто фиговым листком, а все же прикрылся. На звонок
надавил, не
дышит, ждет.
Никого.
Потом дверь приоткрылась, а все равно никого. И вдруг снизу откуда-то крик,
слезы:
"Мама! Мамочка!" И в ответ издалека тоже крик, топот: "Леночка! Я здесь!" И - на
порог
выскочила. За ушами косички торчат, юбка цыганистая до пола, а лицо - без единый
краски,
полупрозрачное, тонкое, белое, будто старинный фарфор на просвет - глаз не
оторвать!
- Вы? Господи... Леночка, это же дядя Альфред приехал. Чего ты испугалась?
Помнишь,
он тебе травки передал, когда ты болела? Он добрый, веселый и сейчас нам на
волынке будет
играть, - и к себе дочурку прижала, по кудрявой головке гладя. - Проходите и не
сердитесь
на нас.
А.И. порог переступил, воздух носом потянул - совершенно прежних запахов в
ней не
осталось. И вокруг как-то странно было - пусто, голо. Но зато свет и простор.
- Я знаю, дядя - нищий музыкант. Он играет, а песик ходит на задних лапах,
шляпа - в
зубах... Туда монетки все бросают! - Слезки просохли - ямочки выступили. И вдруг
с места
сорвалась, за угол кинулась.
А.И. засмеялся - от волнения неудержимо. И - сквозь смех:
- А у вас телефон, между прочим, поломан.
- У меня нет телефона.
- Как же, как же: номер мне дали, - и пальцем весело погрозил.
- Номер есть, а аппарата нет.
- Так не бывает!
- Бывает! - И глаза вдруг сухими и зеленоватыми сделались, как срез у
магазинной
морковки. Но к белому лицу - очень красиво.
Топ-топ - обратно Леночка прибежала, свинкой-копилкой трясет:
- Вот тут монетки!
- А-а, поработать придется! - Чукчу на пол выпустил, а сам на середину
прихожей
пошел. Для начала так просто мехи локтем придавил, пальцами по трубочке пробежал
- с
прононсом вышел звук, интересный, страстный. Басовая трубка гуднула густо,
ломко, будто
сосна в лесу скрипит. У самого от удовольствия рот до ушей. Но руки поднял,
объявил строго:
- Всякое первое исполнение посвящаю я памяти светлого моего учителя Андрея
Кирилловича
Белогубова. Любимая наша с ним песня "Сулико".
На сопелке, жалейке, губной гармошке даже исполнял А.И. это сочинение. Но
так, как
сейчас, вышло впервые - нежно, величественно, строго. Потому ли, что и Ирина
Олеговна
мотив вдруг подхватила - да как: поставленно, проникновенно. Тут и Чукча, душа,
конечно, не
утерпела, свое "уаав" в их дуэт вплела.
Щеки у Ирины Олеговны зарозовели:
- Вы! Вы сами не знаете, какой вы! Вы удивительный! В городе немного
смешной, а на
самом деле - удивительный!
- А инструмент? - с обидой и ревностью спросил А.И.
Но тут Леночка опять отчего-то всхлипнула. Прежде того она долго старалась
из щелки
монетку вытряхнуть, а когда это не удалось, прижала свинку к себе и - в слезы.
- Что - жалко игрушку разбить? - подмигнул ей А.И.
- Не жалко! Не жалко! А не стану! Плохо играли! Очень плохо! - Злое личико
от него
отвернула и прочь в детскую побежала.
- Ради бога, извините ее, - Ирина Олеговна совсем близко к нему подошла и,
наверно,
желая утешить, деревянную морду козы стала гладить. А все-таки у нее был запах -
запах
меда, липового, белого! И так самому вместо Чукчи к ней в дом попроситься
захотелось и
лежать на половичке у двери, целый день бестолково лежать, все только той
минуточки ожидая,
когда лифт хлопнет, дверь распахнется и она беззаботно и ласково свою тонкую
руку в шерсть
ему запустит. И пусть зовет его как угодно. Он и на Артура будет отзываться -
какая разница?
Пусть и не его она позовет, а он все равно прибежит, хвостом вильнет и ее лишний
разок
увидит!
- Понимаете, эту копилку подарил ей отец. - И совсем близко-близко к уху
его
наклонилась. - Он летом от нас ушел. У нее и памяти о нем другой не осталось.
Видите, что
кругом?
- А-а! Ремонт затеваете!
- Да нет же! Я пока на гастролях была, муж вывез все. И телефон тоже. Нет,
математически он прав. Он же нам квартиру оставил. Так что мы с Леночкой еще
перед ним в
долгу.
- Перед кем?
- Перед мужем. Скажите, а шуба мутоновая вашей маме не нужна? Она почти не
ношеная. Показать? - И снова - кровь к щекам, к вискам, ко лбу, будто чашечку
фарфоровую
жгучим кофе наполнять стали.
- Я... Вы! - Лишь сейчас Альберт Иванович ощутил, как тосковал по ней все
это
странное лето. Но поскольку минутки свободной для тоски не было, он и не ведал о
ней. И вот
- изведав ее в миг и потому до судорожного вздрагивания всего тела, он решил
сказать о ней,
надеясь, что от слов произойдет облегчение. Но стесняясь присутствия мамаши,
стоял и мотал
головой, а волынка вздрагивала на нем, будто кожа на кусаемой оводами лошади.
- Что я говорю? Я совсем запуталась! - и попятилась, и, косичку левую
расплетая, на
палец волосы накручивать стала. - Извините меня.
И вдруг сильный треск раздался, а за ним - звон. Ирина Олеговна вся тетивой
натянулась
и из нее же стрелой вылетела - вперед, к дочке. Должно быть, разбила дочка
копилочку -
добрая душа. И что-то теплое под сердцем шевельнулось. Думал, нежность к ним.
Думал -
печаль. Прислушался лучше, а это - мамаша. И бойко так ворочается, настойчиво.
Видно,
обмочилась. Руку сунул - нет, сухонькая. Пришлось к стене отвернуться, тайком во
внутренний карман заглянуть. А она бьется и тоненько этак верещит:
- Деньги! Нарочно она! Чтоб деньги твои положенные! Себе!
Застегнул А.И. пиджак с удивлением и восторгом: какая же проницательная
женщина
мать его! Вот и махонькая, а мозгу, словно бы как прежде, целый килограмм. Сам
до такого в
жизни бы не додумался. Волынку с себя снял, аккуратно на вешалку повесил и
решительно за
угол пошел - в детскую.
Оказалось, просторнейшая комната. Ирина Олеговна у окна стоит, дочурку на
руках
держит и что-то ласковое ей в ушко шепчет. А девочка славная, понятливая - все
головкой
кивает. А сама во все глаза на Чукчу глядит, как та по паркету шарит, нос свой в
глиняные
черепки, монетки и пуговицы тыча. Нет, не одиноко собачке здесь будет!
- Доченька, ну? Что ты дяде Альфреду хотела сказать?
- Спасибо, - и вздохнула, будто большая.
- А еще что, Леночка?
- Если я захочу, мне папа тридцать десять таких свинок купит! - И спинку
напрягла, в
Ирину Олеговну уперлась, чтоб на пол соскользнуть. Должно быть, сильно уперлась,
потому
что Ирина Олеговна вскрикнула даже:
- Лена!
А девчурка, на паркете оказавшись, кудряшками тряхнула и стала Чукчу
гладить - от
осторожности плотно сжатыми пальчиками.
- Ирина Олеговна, у меня вам денег занять нет...
- Ну что вы? Разве я...
- Тихо, тихо, - и для секретного разговора низко-низко в ее медовый дух
голову
опустил. - Я вам колечко привезу с бриллиантиками. Прямо завтра - меня подменят.
- Нет, что вы! Вы меня совсем не знаете!
- А я с корыстью. Дело у меня к вам, - он хотел было хохотнуть, но мысль о
грядущей
разлуке с Чукчей больно кольнула сердце.
- Вы мне лучше травки от нервов! - И вдруг громко, звонко: - Лена! Не
трогай собаку!
- Отчего же? Она чистенькая и не укусит. Она наоборот.
- Извините, я и про волынку вам ничего не сказала, да?
- Не сказала, да.
- И чаем не угостила. Волынка, по-моему, замечательная. Я могу в какой-то
мере
оценить - муз-комедию кончала... Лена, не три глаза! Ты же только что трогала
со...
Извините! Я поставлю чай! - И прочь из комнаты в кухню быстро и гибко ушла.
Сердце кольнуло больней, и только тут А.И. понял, что не сердце это, а
мамаша, прорвав
уже подкладку и рубаху, грудь царапает.
Почуяв неладное, заметалась, запрыгала Чукча. А Леночка напугалась,
прижалась к стене,
глазища рыжие, мамины растопырила.
- Проголодалась собачка, - сказал А.И., стараясь под улыбкой скрыть
сморщенность
лица. - Очень морковку любит. Ты уж запоминай. По утрам - яичко сырое. Это
непременно.
В груди саднило все нестерпимей, и воспоминания о героическом Прометее, а
также о
любимом с детства спартанском мальчишке, пригревшем лисенка - в строю, на груди,
не
ободрили. И кровь грозила закапать в любой момент. Да и мамаша могла сил не
рассчитать -
надорваться!
- Я, Леночка, дверь пока прикрою. Ты только ее не бойся, - и на цыпочках по
коридору
красться стал.
Поначалу направлением ошибся - очутился в темноте. Рукою по колючей стене
шарил,
шарил и уж после разглядел, что в ванной он, а стена в буграх, потому что плитка
вся сбита...
Но дышать уже совсем трудно стало - хорошо, выход нашел. Пустые кошелки взял,
замок
повернул и бегом, забыв о лифте, вниз! Скорей из подъезда, скорей из двора -
точно от
погони. Только через дорогу перебежав, в гулкую арку кинувшись, - на детской
площадке дух
перевел. В домик бревенчатый залез, мамашу вынул... Рубаха, понятно, в крови, но
рана
терпимая, и даже совсем не глубокая оказалась рана - ясное дело, какая мать
родное дитя не
пожалеет? А он упрекнул ее все же:
- Эх вы! - резко упрекнул, грубо.
А она и не обиделась даже:
- Больно тебе, сынок? Подорожник сыщи! Подорожник!
- Ладно, послюнявил - пройдет, - и от нового упрека не удержался: - А
пиджак вон
попортили!
- Зато колечко сберегла. Я не для нее - для тебя наживала. У ней - свое
дитя, у меня
- свое! И тоже малое.
А.И. кивнул и всхлипнул вдруг. Тут она и того ласковей сделалась:
- Бог все видит. Нельзя тебе без меня. Ну да уж теперь вовек с тобою буду.
- Как же это "вовек"?
- Кончилась моя болезнь. Ощущаю: кончилась.
- Точно ли, мамаша? Так ли?
- И не сомневайся теперь!
И хоть сказала она их тоненьким, едва слышным голоском - всею душой поверил
А.И.
этим словам, только ими себя и веселил. И пусть через неделю мамаша уже меньше
мизинца
была, надежда теперь не покидала обоих. Ведь даже в научных журналах сказано:
сколько
килограммов веса человек сбросил - на столько свою жизнь и продлил. А кроме
того, давно
известно: муравьи и мелкие насекомые дольше всех на планете живут, вирусы же -
те вообще
неистребимы!
Одна беда: приходилось теперь с мамаши глаз не сводить. Потому что в
клеточке или
аквариуме жить мамаша наотрез не хотела. Стол кухонный всему другому
предпочитала.
Может, крошечки рассыпанные подбирать полюбила, а может, клеенка - где с
цветочком
полинялым, а где до сеточки уже истертая - веселила осязание ее и глаз. Однако
без дела и
сейчас обойтись не могла: то крупу перебирала, спичкой черные зернышки
обособляя, а то
витамин облепиховый задумала к зиме надавить: в чашечке вымылась и, что тебе
винодел
кавказский, давай ее ногами месить. Сахар под ноги пригоршнями в желтую ягоду
подсыпает и
туда-обратно по тарелке ходит. Всем матерям славный пример!
Но из дома теперь выходить стало невозможно. И с собой ведь уже не возьмешь
- в
любую прорешку выскользнуть может. А обернувшись, вдруг на столе ее не увидеть -
это
было всего страшней: наступил, придавил и писка не расслышал!
А ей усладно. Радостно ей такое доказательство заботы сыновней. За солонку
бывало
спрячется, а то еще лучше выдумала: прямо в булке норку себе выгрызет, наестся и
дремлет
внутри. И уж пока А.И. ее там отыскивал, пока движениями замедленными остальные
предметы приподнимал - весь в испарине оказывался. И долго еще после того бровь
дергалась
и руки дрожали.
И вот однажды - в тот самый день, когда Альберт Иванович решил все же
поселить
мамашу в коробку из-под рафинада, потому что уже таракана меньше стала мамаша, -
Ирина
Олеговна приехала. Чукчу привезла. В дверь звонила, кулаком стучала. Чукча,
бедняга, лаяла,
скреблась. Потом соседи на шум сбежались: судили-рядили и на время к себе их
увели. Но из
всего топота и гвалта различил А.И. ее каблучков ход: плавно шла, грустно и
плавно.
В кухню вернулся, банку с белым липовым медом открыл - и сразу с косичками
ее
увидел, всю фарфорово-прекрасную. Тут он и последнюю бдительность растерял:
закружил по
квартире, заохал, стихи из "Энеиды" застенал... А она через час опять пришла,
звонить стала, а
потом вдруг тихо так говорит - словно не сквозь дверь, словно глаза в глаза:
- Вы не бойтесь, я не за обещанным кольцом. Я вас прошу болонку взять. Она
не ест
фактически ничего. Вы меня слышите?
А.И. кивнул. Хотел насчет Чукчи совет дать и - двумя ладонями рот себе
пришлепнул.
- За волынку вам деньги начислили и переведут по почте. Вы, наверно,
шизофреник, и я
не могу на вас сердиться. Но что же мне делать с нею?!
Постояла еще немного молчком. И Чукча тоже осипла, сникла. Только когда ее
обратно в
кошелку совать стали, взвыла прощально. Была бы человеком, ту же Дездемону могла
бы спеть.
Да что об этом?
Ударил А.И. себя одною ладонью по левой щеке, другою - по правой. Из пухлых
губ
глупо пузырь прыснул. По затылку себя треснул - ну и что? Зуд один. Нет, мамаша
куда
лучше умела драться: и вроде всего раз саданет, а главное есть -
запечатленность.
Только тут спохватился, обратно в кухню пошел - да так и замер: опустела
коробочка! И
хоть, конечно, не в первый раз стал он испуганно ложки и чашки приподнимать, а
только
сердце уже знало: все зря.
- Мамаша, вы где? Мамаша! - В сторону шагнуть хотел - побоялся. Решил
ждать.
Так дотемна и простоял, шелохнуться не решаясь, лишь глазами водил - по
полу, по
шкафчикам, по стенам. А как совсем стемнело, на спинку стула подул, для
равновесия руками в
нее уперся - последнюю надежду на рассвет имея. И утром опять, с места не сходя,
долго и
ласково звал ее. А потом в дверь позвонили и, поскольку давно подозревали
неладное,
взломали и ворвались - с участковым и понятыми.
- Назад! Назад! Мамашу затопчете! - орал он диким голосом.
А они не слушались, не верили - вперед перли, будто "жигули" да "белазы".
Но было,
было еще кому за мамашу вступиться!
Только они к нему вплотную подошли - кулачища сжал, кусаться и пихаться
начал. Да
много их, в две минуты скрутили. Дуся, хитрюга, голову к полу гнет, а сама будто
жалеет:
- Миша, гляди - седой! Нет, ты сюда гляди: вошли, он же брюнет был! Положь
скалку...
И - тишина. Полный провал. Может, и долгий, а все равно как единый вздох.
Опомнился
в зарешеченном месте: ночь, потолок, кровати. Одно у них в поселке место было
зарешеченное
- вытрезвитель. Однако за время провала его и в город могли перевезти. Что же
это -
тюрьма? Тюрьма! А он - убийца. "Родной матери убийца" - вот что кричала она ему
в
ясновидении своем. А разве могла добрейшая эта душа зря виноватить? "Скоро
искать, звать
будешь!" - как же хотела она его упредить, уберечь от нестерпимости отчаяния!
- Я убийца! - закричал А.И., потому что он уже буквально припомнил тот миг,
когда,
руками отодвигая блюдце, но душою-то вслушиваясь в прощальный Чукчин всхлип, в
каблучков ход, не заметил и - раздавил! Ведь неровно же стало блюдце и будто
что-то
хрустнуло под ним.
- Я - убийца!
- Ты - псих, - вдруг брякнул кто-то из темноты, с соседней койки.
- Вы уверены?
- Сказал псих - значит, псих.
- А вы, должно быть, тоже? - сам еще не зная чему, обрадовался А.И.
- Я скоро директор! Я всех главней!
А.И. радостно хихикнул в тишину. Все-таки очутиться в сумасшедшем доме ему
было
приятней. А под блюдцем, между прочим, хрустнуть могла хлебная крошечка. И мало
ли куда
за эту долгую ночь успела добрести мамаша - до той же гераньки, а что?
Дождь, точно птица, прошел по жестяному карнизу и отлетел. И вдруг среди
полнейшей
тишины звонко стрельнуло в ухе. А.И. ринулся к нему мизинцем - да так на полпути
и замер.
- Мамаша?
В ухе стрельнуло сильнее.
- Мамаша? Вы ли?
А сердце, ошалевшее от счастья, уже громыхало: а кто же, кто же, кто же
еще?! И в самом
деле, скажите на милость, зачем ей было перебираться на гераньку, когда среди
кухни, будто
атлант, надежно и недвижимо всю ночь стоял ее сын?!
- Мамаша! - выдохнул он с ликованием.
А шизофреник с соседней койки вдруг свесился и голую подушку в кулак сгреб:
- Была мамаша - и вся вышла! Понял, Голенец?
- Коля - ты?! - кого угодно рассчитывал встретить среди пациентов А.И., но
только не
Таюшкиного Николая. Обрадовался, обниматься полез, а тот набычился:
- Все ты, гад! Из-за тебя она!
- Нет, Коля, я...
- В кусты теперь? Ты у народа спроси - все в один голос! А ты, гнида, даже
на
похороны не пришел!
- Зачем же? Она живая!
- Третий день как схоронили.
- Как - схоронили?
- А по-людски. Теперь нельзя иначе. Советская власть ко всякой смерти
уважение имеет:
пусть ты и сам себя порешил, а не царизм! Религиозных предрассудков нету! -
Голыми
руками машет, кричит и в лицо перегаром дышит.
Очень удивило А.И., что в сумасшедшем доме еще и выпивать дают, - видно,
преувеличивала Таюшка огорчения здешней жизни.
- Все хорошо, Коля. Все хорошо.
- Ты - друг, Голенец! У меня везде друзья! Думал, они скажут: клади билет!
Но
гуманизм в чем состоит? Нет, ты мне ответь: в чем преимущество нашего передового
мировоззрения?
- Так сразу?
- Это надо как дважды два!
- Ну вот мы тут с тобой, так сказать, осуществляем право на отдых и...
- Нет, Голенец, это - вытекает! А в базисе у нас что? А то, что к каждому
мы с
персональным доверием! И потому ребенок за родителя не может быть в ответе.
Понял?
- Как же не может, Коля? Кто ж тогда за него в ответе будет? - И ведь знал,
знал, что с
шизиками не спорят, а не утерпел. За что и получил по лбу:
- Хватит - наотвечался! Была и - нету!
К самой стене отлетел А.И. Поднялся, и опять звонкий гул в ухе пошел.
Видно,
основательно мамаша заглубляться стала.
- Нету, говоришь? Во мне она! Понял? Во мне! И вовек теперь во мне будет -
не
разлучите!
- Ах ты, гнида! - взревел Николай и вперед кинулся.
Золотые зубы ярче глаз горят. Может, и убил бы, но тут вдруг дверь
распахнулась.
Лейтенант вошел, стал Николаю козырять: дескать, с документами они его
ознакомились,
разобрались и никак нельзя ему долее здесь находиться, ошибка вышла.
И опять удивился А.И., однако спорить с милиционером не стал, уж очень
место такое
особенное: всякий на поверку переодетым пациентом оказаться может. Да и пусть
идет -
лучше без Николая.
Когда дверь за ними на ключ закрылась, обратно в койку полез. Под колючее
одеяло. На
бок лечь боялся. Чтоб мамашу не утерять, на спину лег. Пожарная вышка поселковая
в окне
шпилем блеснула, а потом, должно быть, опять луну заволокло - ни зги. Дождик на
жестяной
карниз слетел, запрыгал... И уж так хорошо, так невыразимо было Альберту
Ивановичу в ту
ночь, даже умереть хотелось, покуда звон - праздничный, неостановимый! - насыщал
мозг,
искрил тьму. Больше смерти опасался в ту ночь А.И., что вместе со звоном покинет
его и
светлая надежда...
Низкое небо клубилось над жижей проселка, который он месил разбухшими
войлочными
тапками, бредя неизвестно куда - может быть, в черный лес, сургучом опечатавший
горизонт
и прочие дали? Как только он из вытрезвителя освободился, кто-то влек его вперед
и вперед,
будто за шиворот ухватил. Лишь посреди огорода себя обнаружив - ведь в прежнейто
жизни
век бы его не видеть! - сообразил наконец: мамаша. На помидоры, птицами
исклеванные,
глядит, почву неперекопанную носком давит, ягодку смородины, бесполезно усохшую,
в рот
кладет, слезы накатившие рукавом утирает, а в голове вместо мыслей бьется и
бьется: "Только
не сжата полоска одна - горькую думу наводит она". Потому что, кроме Некрасова,
не
признавала мамаша других поэтов.
С той поры, что ни час, умудрялась она и без звона о себе весть подать.
Вот, например, в тот же день про Таюшкину кончину Дуся ему в жестоких
подробностях
сообщила... И что же? На стенку полез? На лестничную клетку без чувств рухнул?
Ничуть не
бывало. Тихонько вздохнул и подумал кротко: "Что ж ты наделала, Таюшка? Такая,
видно, тебе
судьба. Видно, нашей судьбе ты теперь не помеха". То есть, конечно, своим умом
он до такого
бы никогда не дошел - это мамаша мысль ему свою биотоком передала. Но Дусе-то
невдомек.
Дуся из себя выходит, наводящими вопросами в нем угрызения совести найти
норовит.
- Или онемел? Или оглох?!
А он молчит себе, нос хмурит. Потому что как только осознал Альберт
Иванович, что
мамаша в нем навек поселилась, не человеком - вместилищем себя ощутил, обителью,
попросту говоря - домом. Чтоб сквозняков избежать, уши ватою законопатил. А чтоб
не
погубить мамашу звуками собственного голоса, который, и наружу вырываясь,
безудержно
дребезжал и не сразу рассасывался, а уж в черепной коробке, резонируя, должно
быть, грознее
иерихонских труб громыхал, - дал себе Альберт Иванович обет молчания.
- Правду мне мать твоя говорила: "Змееныша я, Евдокия, выкормила!" - Совсем
отчаялась Дуся к сердцу его путь найти, платок на лоб надвинула, мусорное ведро
подхватила
- вниз, на помойку гнилостный дух понесла.
Улыбнулся ей вслед Альберт Иванович, и так подумали они с мамашей: "Дуся
ты, дуся".
А мамаша еще персонально от себя добавила: "Лучше за Мишкой своим приглядывай,
пока не
спился вконец и дом наш не поджег!" Потому что и до сей поры редкое неравнодушие
к людям
имела.
Так и началась - вместе с утренним ледком на лужах, вместе с тучами
свинцовыми,
белейший снег источающими, - новая жизнь. Ведь вместилищем быть - это совсем не
то, что
человеком. Как и словами такое объяснить? Что ни день - все труднее вспоминались
слова. И
события внешней жизни тоже отслаивались, отпадали. Вернее, так: все крошечней
делались,
потому что сам он в размерах вырастал и вырастал.
Иногда вдруг соседи заходили, еду оставляли, пол мели. О нем, точно о
чурке, говорили
- уверены были, что не понимает ничего. Потому что не отзывался он на их звуки -
вместо
слов одни колебания воздуха ощущал.
Поначалу, когда мысли еще имели некоторую внятность, больше всего тому был
рад, что
перестал наконец-то мелочно разбрасываться: на дудочки, газеты, письма, собачку,
женщин -
да разве посильно такое одному, если всем сердцем, если без верхоглядства?
Конечно,
непосильно, потому что самое-то главное и ускользнет. Вернее, из тьмы не
выскользнет. А вот
если на одной страсти себя собрать, на одном призвании сосредоточить, если
зажмурить на
остальное глаза и безоглядно вглубь ринуться, словно солнечный луч от света - в
сплошную
кромешность, может, самое главное наконец и откроется?
И пусть десятки световых лет на пути. И пусть риск огромный. Но если очень
повезет,
однажды что-то вдруг забрезжит из тьмы, потому что не может быть, чтобы столько
усилий
души - зря! Будет ли тот свет называться "искуплением вины", или "передовым
мировоззрением", или же, наоборот, "эмпиреем", он не знал, знать не мог да и с
некоторых пор
знать не спешил.
Впереди - сколько хватает глаз - густела тьма. А он был только при начале
долгого,
нескончаемого пути.
Брысь, крокодил!
Он - Сережа.
Они - Леха и Шурик. Они - все. Все они!.. Им всем сегодня можно. Одному ему
нельзя.
Он, Сережа, стоит у подъезда. Они, Леха и Шурик, раскручивают пустую
карусель.
Доломать ее хотят - не иначе. Ширява и Вейцик - им можно. Им в 16:00 всем можно!
А сделать пластическую операцию и тоже пойти! Чулок на голову натянуть:
спокойно,
Маша, я - Дубровский! Нет, шоколадку за рубль двадцать расплавить и - на голову:
"Я
прыехаля к вам Занзибара, дружба-фройншафт!" Маргоша сразу: "Оу, ее, ее,
дружба!" - весь
первый ряд расчистит и его усадит.
Он, Сережа, стоит на крыльце, и на него не капает. Они же, Ширява и Вейцик,
мокнут. Им
же хуже. Они карусель раскручивают и орут.
Вейцман:
- Дети! В подвале! Играли! В гестапо!
Ширява:
- Зверски! Замучен! Сантехник! Потапов!
Портфели в кучу листвы побросали. Куча как муравейник. Рыжие листья
постепенно
заползут в портфели и все там изъедят.
Мы - Сережа, Шурик, Леха. Так было утром и было всегда. Теперь же Сережа -
он, тот
самый, не для которого. А Ширява с Вейциком - они, все, которым... ГИПНОТИЗЕР!
Невозможно, душно - заревет сейчас. Это как всю-всю жизнь ждать Нового года и в
щелочку
увидеть уже, как под елку что-то большое в шуршащей бумаге для тебя кладут, и в
другую
щелочку, как бабушка густой заварочный крем с ложки на пупырчатый корж
стряхивает, - все
это увидеть и без пяти полночь умереть, - ГИПНОТИЗЕР. Это вот как как летом с
ангиной два
часа в электричке битком, все пересохло до кишок, как в тостере, а мама шепчет:
"Потерпи-родненький-приедем-там-собачка-там-девочка-Санна-там-морс-из-клубникитолько-
потерпи!" И час е
...Поділитися у соцмережах