Жанр: Драма

Брысь, крокодил (повести и рассказы)

сторінка №3

машет. О вилку споткнулась, но ничего, не старенькая
еще:
живехонько поднялась. Умилился А.И., погладить ее по спинке хотел, а она - за
палец его с
хриплым рыком. От неожиданности вскрикнул, конечно, А.И. Чукча же это на свой
лад поняла
- мол, наших бьют. И как залилась гневным лаем да еще прыгать стала, клеенку с
мамашей
сдернуть норовя.
Пришлось с того дня мамашу с собою на работу носить - в кармане. Гнездышко
специальное в нем оборудовал. Ей нравилось. Свежий воздух, говорит, старым людям
-
лучший витамин. Опять же впечатления новые, голоса, разговоры. Но на собачку
обиделась
бесповоротно: или я, или она!
За окном автобусным разгоралась осень. Ветер дул - листву, точно искры,
перебрасывая,
опаляя траву, поджигая леса. Казалось бы, смотри за окошко и радуйся. Тем более
Альберт
Иванович не один - всем биоценозом в город двинулся: в одну кошелку Чукчу
усадил, в
другую - волынку, во внутренний карман мамашу аккуратно пристроил. И теплое ее
шевеление возле самого сердца, и драгоценное ощущение готового инструмента под
рукой, и
тревожное предчувствие, словно чай, согревающих глаз Ирины Олеговны - все это,
что и
говорить, могло бы осчастливить и куда более взыскательное сердце. Но вот ловил
А.И. на себе
доверчивый Чукчин взгляд из-под белой торчком прядки - и наполненности души как
не
бывало!
В театре ремонт шел полным ходом. Гастроли кончились, и теперь отпуск у
всего театра
был. Случайным чудом адрес Ирины Олеговны удалось узнать. И хотя телефон у нее
не
отвечал, зашел А.И. в укромный подъезд, мамашу из кармана вынул, посовещался с
ней, и так
решили: делать нечего - надо ехать.
Городской автобус, конечно, не то что пригородный: рывки, суета, туда-сюда
шныряние
постоянное. То собачку прижмут, то мамашу придавят, но - добрались все живыздоровы.
И в
лифте не застряли (очень лифта мамаша опасалась).
А перед самою дверью вдруг такой страх напал - обе кошелки бросить и
бежать. Потому
что как же можно с глупою рожей и толстым брюхом в этакий дом? Сообразил наконец
волынку на себя надеть: будто фиговым листком, а все же прикрылся. На звонок
надавил, не
дышит, ждет.
Никого.
Потом дверь приоткрылась, а все равно никого. И вдруг снизу откуда-то крик,
слезы:
"Мама! Мамочка!" И в ответ издалека тоже крик, топот: "Леночка! Я здесь!" И - на
порог
выскочила. За ушами косички торчат, юбка цыганистая до пола, а лицо - без единый
краски,
полупрозрачное, тонкое, белое, будто старинный фарфор на просвет - глаз не
оторвать!
- Вы? Господи... Леночка, это же дядя Альфред приехал. Чего ты испугалась?
Помнишь,
он тебе травки передал, когда ты болела? Он добрый, веселый и сейчас нам на
волынке будет
играть, - и к себе дочурку прижала, по кудрявой головке гладя. - Проходите и не
сердитесь
на нас.
А.И. порог переступил, воздух носом потянул - совершенно прежних запахов в
ней не
осталось. И вокруг как-то странно было - пусто, голо. Но зато свет и простор.
- Я знаю, дядя - нищий музыкант. Он играет, а песик ходит на задних лапах,
шляпа - в
зубах... Туда монетки все бросают! - Слезки просохли - ямочки выступили. И вдруг
с места
сорвалась, за угол кинулась.
А.И. засмеялся - от волнения неудержимо. И - сквозь смех:
- А у вас телефон, между прочим, поломан.

- У меня нет телефона.
- Как же, как же: номер мне дали, - и пальцем весело погрозил.
- Номер есть, а аппарата нет.
- Так не бывает!
- Бывает! - И глаза вдруг сухими и зеленоватыми сделались, как срез у
магазинной
морковки. Но к белому лицу - очень красиво.
Топ-топ - обратно Леночка прибежала, свинкой-копилкой трясет:
- Вот тут монетки!
- А-а, поработать придется! - Чукчу на пол выпустил, а сам на середину
прихожей
пошел. Для начала так просто мехи локтем придавил, пальцами по трубочке пробежал
- с
прононсом вышел звук, интересный, страстный. Басовая трубка гуднула густо,
ломко, будто
сосна в лесу скрипит. У самого от удовольствия рот до ушей. Но руки поднял,
объявил строго:
- Всякое первое исполнение посвящаю я памяти светлого моего учителя Андрея
Кирилловича
Белогубова. Любимая наша с ним песня "Сулико".
На сопелке, жалейке, губной гармошке даже исполнял А.И. это сочинение. Но
так, как
сейчас, вышло впервые - нежно, величественно, строго. Потому ли, что и Ирина
Олеговна
мотив вдруг подхватила - да как: поставленно, проникновенно. Тут и Чукча, душа,
конечно, не
утерпела, свое "уаав" в их дуэт вплела.
Щеки у Ирины Олеговны зарозовели:
- Вы! Вы сами не знаете, какой вы! Вы удивительный! В городе немного
смешной, а на
самом деле - удивительный!
- А инструмент? - с обидой и ревностью спросил А.И.
Но тут Леночка опять отчего-то всхлипнула. Прежде того она долго старалась
из щелки
монетку вытряхнуть, а когда это не удалось, прижала свинку к себе и - в слезы.
- Что - жалко игрушку разбить? - подмигнул ей А.И.
- Не жалко! Не жалко! А не стану! Плохо играли! Очень плохо! - Злое личико
от него
отвернула и прочь в детскую побежала.
- Ради бога, извините ее, - Ирина Олеговна совсем близко к нему подошла и,
наверно,
желая утешить, деревянную морду козы стала гладить. А все-таки у нее был запах -
запах
меда, липового, белого! И так самому вместо Чукчи к ней в дом попроситься
захотелось и
лежать на половичке у двери, целый день бестолково лежать, все только той
минуточки ожидая,
когда лифт хлопнет, дверь распахнется и она беззаботно и ласково свою тонкую
руку в шерсть
ему запустит. И пусть зовет его как угодно. Он и на Артура будет отзываться -
какая разница?
Пусть и не его она позовет, а он все равно прибежит, хвостом вильнет и ее лишний
разок
увидит!
- Понимаете, эту копилку подарил ей отец. - И совсем близко-близко к уху
его
наклонилась. - Он летом от нас ушел. У нее и памяти о нем другой не осталось.
Видите, что
кругом?
- А-а! Ремонт затеваете!
- Да нет же! Я пока на гастролях была, муж вывез все. И телефон тоже. Нет,
математически он прав. Он же нам квартиру оставил. Так что мы с Леночкой еще
перед ним в
долгу.
- Перед кем?
- Перед мужем. Скажите, а шуба мутоновая вашей маме не нужна? Она почти не
ношеная. Показать? - И снова - кровь к щекам, к вискам, ко лбу, будто чашечку
фарфоровую
жгучим кофе наполнять стали.
- Я... Вы! - Лишь сейчас Альберт Иванович ощутил, как тосковал по ней все
это
странное лето. Но поскольку минутки свободной для тоски не было, он и не ведал о
ней. И вот
- изведав ее в миг и потому до судорожного вздрагивания всего тела, он решил
сказать о ней,
надеясь, что от слов произойдет облегчение. Но стесняясь присутствия мамаши,
стоял и мотал
головой, а волынка вздрагивала на нем, будто кожа на кусаемой оводами лошади.

- Что я говорю? Я совсем запуталась! - и попятилась, и, косичку левую
расплетая, на
палец волосы накручивать стала. - Извините меня.
И вдруг сильный треск раздался, а за ним - звон. Ирина Олеговна вся тетивой
натянулась
и из нее же стрелой вылетела - вперед, к дочке. Должно быть, разбила дочка
копилочку -
добрая душа. И что-то теплое под сердцем шевельнулось. Думал, нежность к ним.
Думал -
печаль. Прислушался лучше, а это - мамаша. И бойко так ворочается, настойчиво.
Видно,
обмочилась. Руку сунул - нет, сухонькая. Пришлось к стене отвернуться, тайком во
внутренний карман заглянуть. А она бьется и тоненько этак верещит:
- Деньги! Нарочно она! Чтоб деньги твои положенные! Себе!
Застегнул А.И. пиджак с удивлением и восторгом: какая же проницательная
женщина
мать его! Вот и махонькая, а мозгу, словно бы как прежде, целый килограмм. Сам
до такого в
жизни бы не додумался. Волынку с себя снял, аккуратно на вешалку повесил и
решительно за
угол пошел - в детскую.
Оказалось, просторнейшая комната. Ирина Олеговна у окна стоит, дочурку на
руках
держит и что-то ласковое ей в ушко шепчет. А девочка славная, понятливая - все
головкой
кивает. А сама во все глаза на Чукчу глядит, как та по паркету шарит, нос свой в
глиняные
черепки, монетки и пуговицы тыча. Нет, не одиноко собачке здесь будет!
- Доченька, ну? Что ты дяде Альфреду хотела сказать?
- Спасибо, - и вздохнула, будто большая.
- А еще что, Леночка?
- Если я захочу, мне папа тридцать десять таких свинок купит! - И спинку
напрягла, в
Ирину Олеговну уперлась, чтоб на пол соскользнуть. Должно быть, сильно уперлась,
потому
что Ирина Олеговна вскрикнула даже:
- Лена!
А девчурка, на паркете оказавшись, кудряшками тряхнула и стала Чукчу
гладить - от
осторожности плотно сжатыми пальчиками.
- Ирина Олеговна, у меня вам денег занять нет...
- Ну что вы? Разве я...
- Тихо, тихо, - и для секретного разговора низко-низко в ее медовый дух
голову
опустил. - Я вам колечко привезу с бриллиантиками. Прямо завтра - меня подменят.
- Нет, что вы! Вы меня совсем не знаете!
- А я с корыстью. Дело у меня к вам, - он хотел было хохотнуть, но мысль о
грядущей
разлуке с Чукчей больно кольнула сердце.
- Вы мне лучше травки от нервов! - И вдруг громко, звонко: - Лена! Не
трогай собаку!
- Отчего же? Она чистенькая и не укусит. Она наоборот.
- Извините, я и про волынку вам ничего не сказала, да?
- Не сказала, да.
- И чаем не угостила. Волынка, по-моему, замечательная. Я могу в какой-то
мере
оценить - муз-комедию кончала... Лена, не три глаза! Ты же только что трогала
со...
Извините! Я поставлю чай! - И прочь из комнаты в кухню быстро и гибко ушла.
Сердце кольнуло больней, и только тут А.И. понял, что не сердце это, а
мамаша, прорвав
уже подкладку и рубаху, грудь царапает.
Почуяв неладное, заметалась, запрыгала Чукча. А Леночка напугалась,
прижалась к стене,
глазища рыжие, мамины растопырила.
- Проголодалась собачка, - сказал А.И., стараясь под улыбкой скрыть
сморщенность
лица. - Очень морковку любит. Ты уж запоминай. По утрам - яичко сырое. Это
непременно.
В груди саднило все нестерпимей, и воспоминания о героическом Прометее, а
также о
любимом с детства спартанском мальчишке, пригревшем лисенка - в строю, на груди,
не
ободрили. И кровь грозила закапать в любой момент. Да и мамаша могла сил не
рассчитать -
надорваться!

- Я, Леночка, дверь пока прикрою. Ты только ее не бойся, - и на цыпочках по
коридору
красться стал.
Поначалу направлением ошибся - очутился в темноте. Рукою по колючей стене
шарил,
шарил и уж после разглядел, что в ванной он, а стена в буграх, потому что плитка
вся сбита...
Но дышать уже совсем трудно стало - хорошо, выход нашел. Пустые кошелки взял,
замок
повернул и бегом, забыв о лифте, вниз! Скорей из подъезда, скорей из двора -
точно от
погони. Только через дорогу перебежав, в гулкую арку кинувшись, - на детской
площадке дух
перевел. В домик бревенчатый залез, мамашу вынул... Рубаха, понятно, в крови, но
рана
терпимая, и даже совсем не глубокая оказалась рана - ясное дело, какая мать
родное дитя не
пожалеет? А он упрекнул ее все же:
- Эх вы! - резко упрекнул, грубо.
А она и не обиделась даже:
- Больно тебе, сынок? Подорожник сыщи! Подорожник!
- Ладно, послюнявил - пройдет, - и от нового упрека не удержался: - А
пиджак вон
попортили!
- Зато колечко сберегла. Я не для нее - для тебя наживала. У ней - свое
дитя, у меня
- свое! И тоже малое.
А.И. кивнул и всхлипнул вдруг. Тут она и того ласковей сделалась:
- Бог все видит. Нельзя тебе без меня. Ну да уж теперь вовек с тобою буду.
- Как же это "вовек"?
- Кончилась моя болезнь. Ощущаю: кончилась.
- Точно ли, мамаша? Так ли?
- И не сомневайся теперь!
И хоть сказала она их тоненьким, едва слышным голоском - всею душой поверил
А.И.
этим словам, только ими себя и веселил. И пусть через неделю мамаша уже меньше
мизинца
была, надежда теперь не покидала обоих. Ведь даже в научных журналах сказано:
сколько
килограммов веса человек сбросил - на столько свою жизнь и продлил. А кроме
того, давно
известно: муравьи и мелкие насекомые дольше всех на планете живут, вирусы же -
те вообще
неистребимы!
Одна беда: приходилось теперь с мамаши глаз не сводить. Потому что в
клеточке или
аквариуме жить мамаша наотрез не хотела. Стол кухонный всему другому
предпочитала.
Может, крошечки рассыпанные подбирать полюбила, а может, клеенка - где с
цветочком
полинялым, а где до сеточки уже истертая - веселила осязание ее и глаз. Однако
без дела и
сейчас обойтись не могла: то крупу перебирала, спичкой черные зернышки
обособляя, а то
витамин облепиховый задумала к зиме надавить: в чашечке вымылась и, что тебе
винодел
кавказский, давай ее ногами месить. Сахар под ноги пригоршнями в желтую ягоду
подсыпает и
туда-обратно по тарелке ходит. Всем матерям славный пример!
Но из дома теперь выходить стало невозможно. И с собой ведь уже не возьмешь
- в
любую прорешку выскользнуть может. А обернувшись, вдруг на столе ее не увидеть -
это
было всего страшней: наступил, придавил и писка не расслышал!
А ей усладно. Радостно ей такое доказательство заботы сыновней. За солонку
бывало
спрячется, а то еще лучше выдумала: прямо в булке норку себе выгрызет, наестся и
дремлет
внутри. И уж пока А.И. ее там отыскивал, пока движениями замедленными остальные
предметы приподнимал - весь в испарине оказывался. И долго еще после того бровь
дергалась
и руки дрожали.
И вот однажды - в тот самый день, когда Альберт Иванович решил все же
поселить
мамашу в коробку из-под рафинада, потому что уже таракана меньше стала мамаша, -
Ирина
Олеговна приехала. Чукчу привезла. В дверь звонила, кулаком стучала. Чукча,
бедняга, лаяла,
скреблась. Потом соседи на шум сбежались: судили-рядили и на время к себе их
увели. Но из
всего топота и гвалта различил А.И. ее каблучков ход: плавно шла, грустно и
плавно.

В кухню вернулся, банку с белым липовым медом открыл - и сразу с косичками
ее
увидел, всю фарфорово-прекрасную. Тут он и последнюю бдительность растерял:
закружил по
квартире, заохал, стихи из "Энеиды" застенал... А она через час опять пришла,
звонить стала, а
потом вдруг тихо так говорит - словно не сквозь дверь, словно глаза в глаза:
- Вы не бойтесь, я не за обещанным кольцом. Я вас прошу болонку взять. Она
не ест
фактически ничего. Вы меня слышите?
А.И. кивнул. Хотел насчет Чукчи совет дать и - двумя ладонями рот себе
пришлепнул.
- За волынку вам деньги начислили и переведут по почте. Вы, наверно,
шизофреник, и я
не могу на вас сердиться. Но что же мне делать с нею?!
Постояла еще немного молчком. И Чукча тоже осипла, сникла. Только когда ее
обратно в
кошелку совать стали, взвыла прощально. Была бы человеком, ту же Дездемону могла
бы спеть.
Да что об этом?
Ударил А.И. себя одною ладонью по левой щеке, другою - по правой. Из пухлых
губ
глупо пузырь прыснул. По затылку себя треснул - ну и что? Зуд один. Нет, мамаша
куда
лучше умела драться: и вроде всего раз саданет, а главное есть -
запечатленность.
Только тут спохватился, обратно в кухню пошел - да так и замер: опустела
коробочка! И
хоть, конечно, не в первый раз стал он испуганно ложки и чашки приподнимать, а
только
сердце уже знало: все зря.
- Мамаша, вы где? Мамаша! - В сторону шагнуть хотел - побоялся. Решил
ждать.
Так дотемна и простоял, шелохнуться не решаясь, лишь глазами водил - по
полу, по
шкафчикам, по стенам. А как совсем стемнело, на спинку стула подул, для
равновесия руками в
нее уперся - последнюю надежду на рассвет имея. И утром опять, с места не сходя,
долго и
ласково звал ее. А потом в дверь позвонили и, поскольку давно подозревали
неладное,
взломали и ворвались - с участковым и понятыми.
- Назад! Назад! Мамашу затопчете! - орал он диким голосом.
А они не слушались, не верили - вперед перли, будто "жигули" да "белазы".
Но было,
было еще кому за мамашу вступиться!
Только они к нему вплотную подошли - кулачища сжал, кусаться и пихаться
начал. Да
много их, в две минуты скрутили. Дуся, хитрюга, голову к полу гнет, а сама будто
жалеет:
- Миша, гляди - седой! Нет, ты сюда гляди: вошли, он же брюнет был! Положь
скалку...
И - тишина. Полный провал. Может, и долгий, а все равно как единый вздох.
Опомнился
в зарешеченном месте: ночь, потолок, кровати. Одно у них в поселке место было
зарешеченное
- вытрезвитель. Однако за время провала его и в город могли перевезти. Что же
это -
тюрьма? Тюрьма! А он - убийца. "Родной матери убийца" - вот что кричала она ему
в
ясновидении своем. А разве могла добрейшая эта душа зря виноватить? "Скоро
искать, звать
будешь!" - как же хотела она его упредить, уберечь от нестерпимости отчаяния!
- Я убийца! - закричал А.И., потому что он уже буквально припомнил тот миг,
когда,
руками отодвигая блюдце, но душою-то вслушиваясь в прощальный Чукчин всхлип, в
каблучков ход, не заметил и - раздавил! Ведь неровно же стало блюдце и будто
что-то
хрустнуло под ним.
- Я - убийца!
- Ты - псих, - вдруг брякнул кто-то из темноты, с соседней койки.
- Вы уверены?
- Сказал псих - значит, псих.
- А вы, должно быть, тоже? - сам еще не зная чему, обрадовался А.И.
- Я скоро директор! Я всех главней!

А.И. радостно хихикнул в тишину. Все-таки очутиться в сумасшедшем доме ему
было
приятней. А под блюдцем, между прочим, хрустнуть могла хлебная крошечка. И мало
ли куда
за эту долгую ночь успела добрести мамаша - до той же гераньки, а что?
Дождь, точно птица, прошел по жестяному карнизу и отлетел. И вдруг среди
полнейшей
тишины звонко стрельнуло в ухе. А.И. ринулся к нему мизинцем - да так на полпути
и замер.
- Мамаша?
В ухе стрельнуло сильнее.
- Мамаша? Вы ли?
А сердце, ошалевшее от счастья, уже громыхало: а кто же, кто же, кто же
еще?! И в самом
деле, скажите на милость, зачем ей было перебираться на гераньку, когда среди
кухни, будто
атлант, надежно и недвижимо всю ночь стоял ее сын?!
- Мамаша! - выдохнул он с ликованием.
А шизофреник с соседней койки вдруг свесился и голую подушку в кулак сгреб:
- Была мамаша - и вся вышла! Понял, Голенец?
- Коля - ты?! - кого угодно рассчитывал встретить среди пациентов А.И., но
только не
Таюшкиного Николая. Обрадовался, обниматься полез, а тот набычился:
- Все ты, гад! Из-за тебя она!
- Нет, Коля, я...
- В кусты теперь? Ты у народа спроси - все в один голос! А ты, гнида, даже
на
похороны не пришел!
- Зачем же? Она живая!
- Третий день как схоронили.
- Как - схоронили?
- А по-людски. Теперь нельзя иначе. Советская власть ко всякой смерти
уважение имеет:
пусть ты и сам себя порешил, а не царизм! Религиозных предрассудков нету! -
Голыми
руками машет, кричит и в лицо перегаром дышит.
Очень удивило А.И., что в сумасшедшем доме еще и выпивать дают, - видно,
преувеличивала Таюшка огорчения здешней жизни.
- Все хорошо, Коля. Все хорошо.
- Ты - друг, Голенец! У меня везде друзья! Думал, они скажут: клади билет!
Но
гуманизм в чем состоит? Нет, ты мне ответь: в чем преимущество нашего передового
мировоззрения?
- Так сразу?
- Это надо как дважды два!
- Ну вот мы тут с тобой, так сказать, осуществляем право на отдых и...
- Нет, Голенец, это - вытекает! А в базисе у нас что? А то, что к каждому
мы с
персональным доверием! И потому ребенок за родителя не может быть в ответе.
Понял?
- Как же не может, Коля? Кто ж тогда за него в ответе будет? - И ведь знал,
знал, что с
шизиками не спорят, а не утерпел. За что и получил по лбу:
- Хватит - наотвечался! Была и - нету!
К самой стене отлетел А.И. Поднялся, и опять звонкий гул в ухе пошел.
Видно,
основательно мамаша заглубляться стала.
- Нету, говоришь? Во мне она! Понял? Во мне! И вовек теперь во мне будет -
не
разлучите!
- Ах ты, гнида! - взревел Николай и вперед кинулся.
Золотые зубы ярче глаз горят. Может, и убил бы, но тут вдруг дверь
распахнулась.
Лейтенант вошел, стал Николаю козырять: дескать, с документами они его
ознакомились,
разобрались и никак нельзя ему долее здесь находиться, ошибка вышла.
И опять удивился А.И., однако спорить с милиционером не стал, уж очень
место такое
особенное: всякий на поверку переодетым пациентом оказаться может. Да и пусть
идет -
лучше без Николая.
Когда дверь за ними на ключ закрылась, обратно в койку полез. Под колючее
одеяло. На
бок лечь боялся. Чтоб мамашу не утерять, на спину лег. Пожарная вышка поселковая
в окне
шпилем блеснула, а потом, должно быть, опять луну заволокло - ни зги. Дождик на
жестяной
карниз слетел, запрыгал... И уж так хорошо, так невыразимо было Альберту
Ивановичу в ту
ночь, даже умереть хотелось, покуда звон - праздничный, неостановимый! - насыщал
мозг,
искрил тьму. Больше смерти опасался в ту ночь А.И., что вместе со звоном покинет
его и
светлая надежда...

Низкое небо клубилось над жижей проселка, который он месил разбухшими
войлочными
тапками, бредя неизвестно куда - может быть, в черный лес, сургучом опечатавший
горизонт
и прочие дали? Как только он из вытрезвителя освободился, кто-то влек его вперед
и вперед,
будто за шиворот ухватил. Лишь посреди огорода себя обнаружив - ведь в прежнейто
жизни
век бы его не видеть! - сообразил наконец: мамаша. На помидоры, птицами
исклеванные,
глядит, почву неперекопанную носком давит, ягодку смородины, бесполезно усохшую,
в рот
кладет, слезы накатившие рукавом утирает, а в голове вместо мыслей бьется и
бьется: "Только
не сжата полоска одна - горькую думу наводит она". Потому что, кроме Некрасова,
не
признавала мамаша других поэтов.
С той поры, что ни час, умудрялась она и без звона о себе весть подать.
Вот, например, в тот же день про Таюшкину кончину Дуся ему в жестоких
подробностях
сообщила... И что же? На стенку полез? На лестничную клетку без чувств рухнул?
Ничуть не
бывало. Тихонько вздохнул и подумал кротко: "Что ж ты наделала, Таюшка? Такая,
видно, тебе
судьба. Видно, нашей судьбе ты теперь не помеха". То есть, конечно, своим умом
он до такого
бы никогда не дошел - это мамаша мысль ему свою биотоком передала. Но Дусе-то
невдомек.
Дуся из себя выходит, наводящими вопросами в нем угрызения совести найти
норовит.
- Или онемел? Или оглох?!
А он молчит себе, нос хмурит. Потому что как только осознал Альберт
Иванович, что
мамаша в нем навек поселилась, не человеком - вместилищем себя ощутил, обителью,
попросту говоря - домом. Чтоб сквозняков избежать, уши ватою законопатил. А чтоб
не
погубить мамашу звуками собственного голоса, который, и наружу вырываясь,
безудержно
дребезжал и не сразу рассасывался, а уж в черепной коробке, резонируя, должно
быть, грознее
иерихонских труб громыхал, - дал себе Альберт Иванович обет молчания.
- Правду мне мать твоя говорила: "Змееныша я, Евдокия, выкормила!" - Совсем
отчаялась Дуся к сердцу его путь найти, платок на лоб надвинула, мусорное ведро
подхватила
- вниз, на помойку гнилостный дух понесла.
Улыбнулся ей вслед Альберт Иванович, и так подумали они с мамашей: "Дуся
ты, дуся".
А мамаша еще персонально от себя добавила: "Лучше за Мишкой своим приглядывай,
пока не
спился вконец и дом наш не поджег!" Потому что и до сей поры редкое неравнодушие
к людям
имела.
Так и началась - вместе с утренним ледком на лужах, вместе с тучами
свинцовыми,
белейший снег источающими, - новая жизнь. Ведь вместилищем быть - это совсем не
то, что
человеком. Как и словами такое объяснить? Что ни день - все труднее вспоминались
слова. И
события внешней жизни тоже отслаивались, отпадали. Вернее, так: все крошечней
делались,
потому что сам он в размерах вырастал и вырастал.
Иногда вдруг соседи заходили, еду оставляли, пол мели. О нем, точно о
чурке, говорили
- уверены были, что не понимает ничего. Потому что не отзывался он на их звуки -
вместо
слов одни колебания воздуха ощущал.
Поначалу, когда мысли еще имели некоторую внятность, больше всего тому был
рад, что
перестал наконец-то мелочно разбрасываться: на дудочки, газеты, письма, собачку,
женщин -
да разве посильно такое одному, если всем сердцем, если без верхоглядства?
Конечно,
непосильно, потому что самое-то главное и ускользнет. Вернее, из тьмы не
выскользнет. А вот
если на одной страсти себя собрать, на одном призвании сосредоточить, если
зажмурить на
остальное глаза и безоглядно вглубь ринуться, словно солнечный луч от света - в
сплошную
кромешность, может, самое главное наконец и откроется?

И пусть десятки световых лет на пути. И пусть риск огромный. Но если очень
повезет,
однажды что-то вдруг забрезжит из тьмы, потому что не может быть, чтобы столько
усилий
души - зря! Будет ли тот свет называться "искуплением вины", или "передовым
мировоззрением", или же, наоборот, "эмпиреем", он не знал, знать не мог да и с
некоторых пор
знать не спешил.
Впереди - сколько хватает глаз - густела тьма. А он был только при начале
долгого,
нескончаемого пути.

Брысь, крокодил!

Он - Сережа.
Они - Леха и Шурик. Они - все. Все они!.. Им всем сегодня можно. Одному ему
нельзя.
Он, Сережа, стоит у подъезда. Они, Леха и Шурик, раскручивают пустую
карусель.
Доломать ее хотят - не иначе. Ширява и Вейцик - им можно. Им в 16:00 всем можно!
А сделать пластическую операцию и тоже пойти! Чулок на голову натянуть:
спокойно,
Маша, я - Дубровский! Нет, шоколадку за рубль двадцать расплавить и - на голову:
"Я
прыехаля к вам Занзибара, дружба-фройншафт!" Маргоша сразу: "Оу, ее, ее,
дружба!" - весь
первый ряд расчистит и его усадит.
Он, Сережа, стоит на крыльце, и на него не капает. Они же, Ширява и Вейцик,
мокнут. Им
же хуже. Они карусель раскручивают и орут.
Вейцман:
- Дети! В подвале! Играли! В гестапо!
Ширява:
- Зверски! Замучен! Сантехник! Потапов!
Портфели в кучу листвы побросали. Куча как муравейник. Рыжие листья
постепенно
заползут в портфели и все там изъедят.
Мы - Сережа, Шурик, Леха. Так было утром и было всегда. Теперь же Сережа -
он, тот
самый, не для которого. А Ширява с Вейциком - они, все, которым... ГИПНОТИЗЕР!
Невозможно, душно - заревет сейчас. Это как всю-всю жизнь ждать Нового года и в
щелочку
увидеть уже, как под елку что-то большое в шуршащей бумаге для тебя кладут, и в
другую
щелочку, как бабушка густой заварочный крем с ложки на пупырчатый корж
стряхивает, - все
это увидеть и без пяти полночь умереть, - ГИПНОТИЗЕР. Это вот как как летом с
ангиной два
часа в электричке битком, все пересохло до кишок, как в тостере, а мама шепчет:
"Потерпи-родненький-приедем-там-собачка-там-девочка-Санна-там-морс-из-клубникитолько-

потерпи!" И час е

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.