Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
... А он это понял, что
про наши с
ним отношения, про их неопределенность, сделался напряженным: "Ну? Вперед! Если
портить
праздник, то сразу!" И самое обидное - это, конечно, был его тон. Я, конечно,
слышала
раньше, как он иногда говорил по телефону с людьми, но я себе объясняла, что,
значит, это
люди такие, на которых иного стиля воздействия у Кости уже нет... И вот
оказалось, что точно
так же, брезгливо, можно и со мной. Но я и тут себя пересилила, я просто стала
ему
рассказывать про окна, которые не зажглись, про свечку, с которой приехала, я
сказала: "Я
думала, мы тут успеем зажечь!" И как же вдруг его взорвало: "Ты и я? Свечку? А
елочку ты
случайно не привезла?!" А дальше он уже не говорил, он кричал, что уже не может
больше эту
мою инфантильность переносить, что нельзя же иметь два высших образования и при
этом не
видеть дальше своих ресниц, что если человека нельзя купить задорого, значит,
можно за очень
дорого, что все политики, все депутаты - у кого надо, у того и ходят на коротком
поводке. А
убивают из них тех только, с которыми нельзя договориться, которые встают на
пути развития
бизнеса, прогресса, а в конечном итоге - на пути у твоего обожаемого
гражданского общества!
А я даже не успела обидеться на эти слова, потому что мне вдруг в голову
пришла
глупость, конечно, но я в нее провалилась, как в топь, мне уже горло забило, я
еле произнесла:
"Костя, но ты же к этому не причастен?!" - потому что я вспомнила, что у него
тоже были
какие-то интересы, связанные с питерским нефтегазовым комплексом, а Галина
Васильевна его
хищнической приватизации в последние месяцы жизни активно противостояла. И ее
соратники
в эти дни говорили по телевизору в том числе и об этой возможной причине
убийства. А он
понял мои слова совсем по-другому, потому что сказал: "Первый закон экономики
гласит:
каждый человек должен приносить прибыль. К этому и Карл Маркс не причастен!"
А у меня от всех перепадов этого дня опять стало, я думаю, вообще никакое
лицо, и он
вдруг осекся, закурил, стал говорить, мол, какой был у него тяжелый день, с
какими дураками
приходится иметь дело, потом плавно перешел на пошленький анекдот, чтобы потом
как ни в
чем не бывало спросить: "Ну, кто первым - под душ?" Я сказала: "Ты первым!" И
когда вода
полилась уже как следует, встала, взяла свою куртку и хлопнула дверью. Чтобы
выскочил
голый, мокрый и абсолютно бессильный - как я перед ним.
Я уже только в машине опомнилась: что я наделала, Боже мой, - сидела ее
прогревала, и
у меня внутри все тряслось точно так же. Я думала, он мне сейчас позвонит по
мобильному, я
специально заехала в соседний переулок, припарковалась, - чтобы разговаривать с
ним
спокойно, не за рулем. Но, видимо, я в нем задела уже такие струнки, может быть,
остатки
порядочности, каких-то его мальчишеских идеалов, - и когда они вдруг зазвучали,
все его
остальное естество и его образ жизни, образ мыслей пришли от этих звуков в
скрежет, в разлад.
И еще, конечно, эта история с бартером, я до сих пор уверена, что он ее тоже посвоему
переживал, но, во-первых, я никогда этой темы не поднимала, и он тоже молчал, а
изнутри это
ему мешало...
И третье мое запоздалое объяснение, что он, как человек такого ранга, уже
не смог мне
простить подобного с собой обращения.
Я думаю, его даже и то в наших отношениях исподволь задевало, что я не
хотела от него
никаких денег. Я после Праги даже эти восемьсот игорных долларов ему отдала, я
сказала:
купишь мне сам, что посчитаешь нужным. И он мне тогда привез из Швейцарии часы
фирмы
"Омега", какой-то лимитированной серии, об их стоимости я тогда не подозревала,
а по типу
они были обычные командирские, но часовой механизм у них был весь на виду. Костя
был от
этого совершенно в детском восторге. И все мне показывал, какой у них таймер и
какие еще
примочки. Но, понимаете, такими часами пользоваться - это все равно что
разговаривать с
человеком, обвешанным своими рентгеновскими снимками, тебя уже не слова его
интересуют,
а все ли у него в порядке с позвоночником, с легкими, с...
Ой, телефон. Извините.
Три дня пропустила. Какое-то предчувствие было, чего-то ждала в себе, от
себя. И
особенных ждала слов, чтобы с них начать.
И вот все сошлось. Слушайте. Василий Жуковский:
"Помни всегда, что в тот день, когда ты родилась на свет, все веселились и
радовались,
а ты одна плакала. Помни это и живи так, чтобы в тот день, когда ты будешь
умирать, все
бы плакали, а ты радовалась".
Я не знаю, мне кажется, из одних только этих слов можно вывести, что Бог
есть, - из их
красоты, правильности, из того, какую они законченную, гармоничную образуют
фигуру.
И еще они отчасти перекликаются... У нас врач был в хосписе, Ясон
Гурамович, он
говорил, что по последним научным данным смерть человека очень похожа на то, как
этот
человек рождался. То и другое - переход, и если переход сюда был легким, то, как
правило,
будет легким переход и отсюда.
Понимаете, просто Костя в жизни еще не столкнулся с чем-то таким, что могло
бы его
всего перевернуть, преобразить. Мы ведь судим о человеке в тот момент, когда он
нас обидел
- когда он не то что свой жизненный круг не прошел, а часто когда у него даже
глаза не
начали приоткрываться. Почему не суди, почему прощай, почему возлюби? Я очень
волнуюсь
сейчас - мне только сегодня это пришло: не суди, прощай, возлюби, потому что не
этого
человека, который перед тобой сейчас, в твоей памяти сейчас: этот - только
росток, он, может,
даже меньше ростка, он только еще горб, только трещина на асфальте, - а суди
того, который
к свету пробился уже, а если это случится с ним только за год или даже за час до
смерти? -
разве ты можешь знать этого человека? Его может знать один только Бог. Вот
потому Ему
одному, знающему, и судить.
Я маме пробовала, и Снежане, и когда Юра в первые разы заходил, я им
пыталась про
хоспис рассказать... У них же у всех представление, что это такая открытая
братская могила и
не надо, ради Бога, не надо об этом.
Знаете, что сказала у нас одна женщина, Ирина Сергеевна, в хосписе, ей было
не так уж и
много, пятьдесят два года: "Все, что положено пережить человеку в этой жизни, я
прожила. А
теперь мне дано постичь что-то большее". Это большее ведь очень трудно передать
словами.
Но у нее все время был такой особый душевный настрой на всех вокруг. И даже
какое-то
появилось ясновидение. У нее была сестра-близнец, и вот Ирина Сергеевна сидела в
нашей
палате и вдруг говорила: "По-моему, у Миры сердечный приступ". Шла, звонила ей,
и все
подтверждалось. И несколько раз, когда мне становилось хуже, она через четыре
палаты это
как-то улавливала, приходила, садилась, брала меня за руку.
Я не хочу, чтобы у вас осталось об этом месте идеализированное
представление. К
примеру, один старик ни за что не хотел приватизировать свою трехкомнатную
квартиру, где,
кроме него, никто не был прописан, к нему на поклон прилетела из Хабаровского
края дочь,
зять в звании капитана, а старик буквально удовольствие получал, так он над ними
куражился:
"Все прах и тлен! Ничего с собой не заберете!" Или, я помню, у нас была
старушка, она своего
племянника извела, чтобы он ее, лежащую, со скрещенными руками фотографировал:
какой она
будет в гробу в этом платье, какой в том... Плюс у каждого там свои физические,
свои
моральные страдания. И такое понятие, как смертная тоска, - оно ведь не
образное, но это
отчаяние, эту дрожь словами нельзя описать... Я просто сейчас хочу сказать про
другое. Что
Элла Игнатьевна, к примеру, именно в этот период жизни стала очень тонко
чувствовать
картины на религиозные темы, хотя раньше никогда этим не интересовалась, - такая
в ней
открылась поразительная способность к их постижению. Я вам всего один пример
приведу. Это
довольно-таки известная картина Иеронима Босха "Несение креста". Она состоит
практически
из одних только лиц - Христа, несущего свой крест, и вокруг Него плотно, густо
очень
несимпатичных физиономий. И вот Элла мне альбом с этой репродукцией принесла,
села рядом
и стала то, что ей вдруг открылось, рассказывать. И понимаете, она ведь увидела
то, что именно
имел в виду сам художник, гений, - она на его высоту поднялась: что главный
крест на этой
картине образуют люди - по одной диагонали картины из них получается основная
балясина, а
по другой диагонали другие лица образуют две перекладины. Конечно, к этому можно
было бы
прийти и логическим путем: раз Он за людей принял крестную муку, они и есть Его
крест. Но
Элла это увидела, как в озарении, а это - совсем другое, это дало ей пережить
истину
христианства по-новому, с особенной полнотой.
Как это ни странно: меня только Леночка моя поняла, вот сейчас, когда на
майские
приезжала. Я ей говорю: "Леночка, понимаешь, там совершенно нет ощущения, что
люди
заживо гниют, там со многими такое сильное происходит преображение..." А она
говорит:
"Мамочка, понимаю. Я же сама медитирую". Ну я еще подумала: нет, не поняла.
Говорю: "А
знаешь, какой там поразительный случай при мне произошел? Один человек, причем
неверующий, лежал в коме уже несколько дней. Кома - это никакого сознания. И вот
к его
соседу пришел священник, соседа этого соборовать. Пособоровал, обернулся и
видит, что тот,
который в коме лежит, открыл глаза и на него смотрит, причем по-особенному, как
будто
умоляет, зовет. Священник тогда к нему подошел, говорит: хотите, я и вас
пособорую? А он же
только что в коме был, он только и мог глазами моргнуть... Священник его
пособоровал, а
буквально через минуту медсестра в палату вошла, смотрит, а тот человек уже
умер. Он три дня
в коме лежал и ждал, душа ждала...". А Леночка моя говорит: "Мам, медитация -
это же тоже
смерть личного я, полное, запредельное растворение в Атмане... Этот твой человек
в коме, он,
считай, лежал, медитировал... ну когда человек умирает - это же тоже такая посвоему
медитация да еще, наверно, под морфием. А священник... ну типа как гуру, он ему
просто
помог правильно совершить выход!" И такие у нее глазки были в этот момент
серьезные,
умные... Я подумала: ну и чего я буду сейчас из-за слов препираться? если она в
свои годы
такое уже понимает, - она, может, потом и к нашему Богу придет.
Это такое чувство сейчас удивительное во мне... оно совершенно бесслезное,
оно не на
женском потому что замешано. Как бы мне хотелось вам это передать. Это так
просто и так,
оказывается, светло... У Антония Сурожского, митрополита, помните, я раньше
читала: быть
Его любовью, Его мужеством... У меня такое чувство сейчас - первый раз со мной -
я стала
Его прощением. Как будто вошло в меня что-то и меня всю целиком вытеснило. И,
понимаете,
это только начало. Но начинать надо именно с этого: быть прощением. А потом
постепенно, я
почему-то знаю, получится: быть и Его любовью.
У меня, наверно, от этого и болей сейчас нет, - когда перестаешь быть собой
- значит,
себя как ношу уже не тащишь. Хотя мне сегодня лекарство вообще не кололи, оба
раза
пришлось пропустить. С этим у нас такая морока: каждые пять дней мать должна
высидеть два
часа очередь в поликлинике, взять рецепт... А вчера наша врач заболела, вторая
сказала: всё,
вот до этого человека приму, а остальные пусть не рассчитывают!.. И я с самого
утра без укола.
И никакой, ни малейшей боли. Разве это - не свидетельство моих слов?
Хотя и другие свидетельства, видимо, противоположного свойства, тоже есть.
Вдруг
Миша, мой средний брат, он же теперь в Краснодаре живет, неожиданно к нам
засобирался,
позвонил, мол, соскучился и что ему неделю отгулов дают. И Галя, это моя подруга
по
юридическому институту, не собиралась, не собиралась, и вот!.. Или это, может,
просто
совпало так?
Ну ладно... На сегодня всё.
Сегодня двадцать шестое мая две тысячи второго года. Чтобы уже наконец
закончить
рассказ: в позапрошлый раз я прервалась на швейцарских часах фирмы "Омега",
лимитированной серии - эти часы Костя мне привез из Швейцарии в самом конце мая
девяносто восьмого года. Я очень долго не знала, что они стоят около девяти
тысяч долларов.
Он тогда мне как бы в шутку сказал: мол, разлюбишь меня, часы продашь - купишь
дачу. Я
это и восприняла как шутку. У меня их даже Лена выпросила надеть на дискотеку, -
хорошо,
что все еще хорошо обошлось.
И уже потом, в самом конце ноября, через стоимость этих часов Костя со мной
попрощался.
После того случая, когда я его бросила на Полянке, под душем, он мне сам
уже никогда
больше не позвонил. А я дольше трех дней без его голоса не могла. В первый раз я
ему
позвонила почти сразу же, на другое утро, я сказала: "Костя, я была не
права...". А он как и не
услышал: "А, это ты. Очень хорошо! Эти твои часы "Омега" стоят девять штук. В
у.е. -
поняла?" - "Костя! Зачем ты мне это сейчас сказал?" - "Всё. Будь здорова!"
Но мне тогда все равно в голову не могло прийти, что это он произвел со
мной
взаимозачет... и теперь никто из нас ничего никому не должен. И я ему еще долго
звонила, а он
все время отвечал одинаково: у меня люди, я не могу сейчас говорить.
И когда мне звонить уже стало глупо, я стала, как раньше, сидеть в машине,
- ехала
сразу после работы, парковалась, чтобы видеть выход из их офиса. В ту зиму часто
шел снег. И
я или включала дворники и тогда сидела нервничала, что они меня выдадут. Или не
включала
дворники, и тогда мне казалось, что меня заносит живьем, что я сейчас замерзну в
сугробе - с
той разницей, что люди при этом видят сладкие, красивые сны, а я была отрезана
даже от своих
собственных воспоминаний, вообще ото всех, и в особенности почему-то - про то,
что у нас с
Костей было хорошего.
И в этом состоянии моего помрачения, даже когда я и видела Костю, - а это
случилось в
ту зиму три раза, - силы и смысла это уже не имело. Даже в смысле моей прежней
привычки
копить связанные с ним потрясения.
Однажды он вышел со своей секретаршей, открыл ей заднюю дверцу, сам сел на
место
рядом с водителем. А я не почувствовала, можно сказать, ничего. Понимаете, все
мои чувства
тогда, они были связаны именно с тем, что все не имеет смысла. Самые простые
вещи:
включить утром чайник, умыться - они меня своей бессмысленностью потрясали. Мне
мой
диагноз поставили в октябре девяносто девятого года - опухоль величиной с
грецкий орех в
левой груди. А у меня было чувство, что меня из одного тупика перегнали в
другой, как пустой
товарняк. И вот в этом новом тупике зачем-то стало нужно бороться, куда-то
ходить, к каким-то
экстрасенсам - не ложиться же было под нож. Врачи говорили: под нож! немедленно!
радикально! Более откровенно они это говорили Валерке, а он находил для меня уже
более
аккуратные слова, но в них все равно все читалось абсолютно прозрачно. А я
говорила:
"Сколько осталось, столько осталось". И физически я ведь чувствовала себя тогда
в полном
порядке. И еще у меня, я думаю, в глубине подспудно сидело: как я могу
обезобразить себя, а
если у Кости пройдет его помрачение и он вернется?
Эти часы, "Омега", Валерка продал какому-то своему клиенту на перламутровом
"лимузине" за семь с половиной тысяч долларов. И все, что было на свете
альтернативного, за
счет этих денег я стала на себе пробовать: и вытяжку из печени акулы, и настои
каких-то
японских трав, и кумыс каждый день, и потом еще иглотерапию. И через эту
необходимость я
как будто бы немного возвращалась к жизни, как это ни странно звучит.
И что, наверно, уже совсем прозвучит странно, - это те новые отношения,
которые у нас
с Валерой в этот период стали постепенно возникать. Во-первых, он отремонтировал
и поселил
меня в однокомнатной квартире, где до этого жила Лидия. Во-вторых, он довольно
часто стал
звонить или даже и без звонка забегать. Я его таким несчастным и робким видела
только на
первом курсе. Я вообще не знаю, стоит ли сейчас об этом говорить. Он мне даже
стал цветы
иногда приносить - Валерка, который всю жизнь мне говорил, что он себя полным
идиотом
ощущает, когда идет по улице с "веником". И это было с его стороны совсем не то
что
сострадание человеку с тяжелым диагнозом, со второй группой инвалидности...
Между
прочим, по нашему замечательному КЗОТу, Игорь Иванович, наш президент, был из-за
этого
сразу же вынужден попросить меня об уходе. Но на договоре я продолжала выполнять
фактически ту же работу и только еще больше старалась себя нагрузить, а силы мне
это
позволяли - вплоть до того, когда начались уже боли в спине. Но даже и тогда
еще, я ведь
думала, что это последствия...
Ой, телефон. Извините.
"У вас глазурованная плитка есть?"
Это я дала объявление в районную газету: телефонные юридические
консультации по
вопросам строительного бизнеса, оплата по результату. Я не знаю, какими глазами
люди
читают, но из трех звонков два - по поводу наличия стройматериалов.
А еще вчера у меня было событие, - Господи, у меня тут сорока сядет на
ветку - уже
событие, а тут новый человек - из детского дома заведующая их материальной
частью пришла
поблагодарить за теплые вещи, принесла в подарок папку с детскими рисунками. А
меня уже
только от вида одной папки, старенькой, еще картонной, с матерчатыми завязками,
умиление
взяло. А уж сами рисунки - от них такая идет удивительная энергия, как от
чистого сердца.
Одна шестилетняя девочка, Боже мой, для меня специально нарисовала, как на ее
друзьях сидят
мои шапки и шарфы: зима, лес, солнце, дети стоят в хороводе вокруг наряженной
новогодней
елочки, а вместо звезды на ней тоже теплая полосатая шапка. И на солнце шапка, а
я сначала
подумала - тучка. И вот эта заведующая вдруг мне говорит: "Наша директор просила
узнать:
может, вы ей свяжете костюм, вот тут ее размеры и фасон из журнала вырван, она
вам заплатит,
потому что у вас такое плетение получается бесподобное...". Ну я ей прямо
сказала, что мне в
моем положении за большую вещь браться очень трудно. А она говорит: "Ну если не
хотите
деньгами, у нас от спонсоров маленький переносной телевизор есть! Смотрите, как
вам будет
его сюда хорошо поставить".
Вот такая теперь жизнь и даже у нас в Копях. И еще она на меня обиженная
ушла, что ей
свою начальницу придется моим отказом расстроить.
Телевизор у них маленький переносной - не детям же его, в самом деле,
поставить в том
же изоляторе, к примеру, - у нас, я слышала, по областному каналу теперь утром
учебно-образовательные передачи идут. И так я расстроилась, честное слово, что
мне даже на
эти рисунки стало больно смотреть.
Нет, сегодня я свой рассказ точно не кончу.
Сегодня я хочу настолько уже высокую ноту взять, что какими могут быть мои
слова
после этого, даже не представляю.
Священное писание. Слова апостола Павла:
"Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я -
медь
звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и
имею всякое
познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я
ничто. И
если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет
мне в том
никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь
не
превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не
мыслит
зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит,
всего надеется,
все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и
языки
умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем;
когда же
настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится".
И вот я, глупая, в своей жизни без Бога все еще как будто ищу ну хоть тень
того, что не
исчезнет, не прекратится вовеки. С места на место прошлые свои дни перекладываю.
И теперь,
чего же греха таить, выдумала хоть отблеск, хоть тени от тени искать в том, что
стало возникать
между нами с Валерой... Как будто бы я не понимаю, что в словах апостола не о
чувствах
мужчины и женщины речь идет. Прекрасно я понимаю. Но я и то понимаю, что эта
любовь
своими крупицами хочет присутствовать повсюду!
Я, когда это все начинала, я никак не думала, что буду о наших с Валерой
последних
отношениях говорить. Потому что эти наши отношения, во-первых, обходились без
слов.
Во-вторых, я никому никогда про них не рассказывала. А внешне Валера все
обставлял как
просто заботу: может, тебе с рынка чего завезти? может, тебе денег подкинуть? А
я все
говорила: нет, спасибо, нет. И он, бедный, тогда искал какие-то более хитрые
подходы. Сначала
он все время придирался к ремонту: а давай тебе унитаз заменим, а давай пол
выложим на
лоджии плиткой, - ладно, выложили пол, он через месяц спохватился: а давай еще
стены
вагонкой. То я тебе плафон купил в туалет, то я тебе сейчас торшер привезу. То
находил в моей
машине какой-то не тот звучок. И так набегало раза два или три в месяц. И,
значит, потом я его
кормила, и потом он еще просил: идем, прошвырнемся, сидишь тут сиднем, понимаешь
ли... И
мы с ним шли погулять. Я несколько раз краем глаза видела, как он тянется меня
за руку взять и
тут же себя одергивает. И меня это очень трогало. И еще, конечно, этот его
зависимый,
виноватый взгляд, он меня уже и ночью стал находить, - такое что-то незабудковое
у него в
глазах появилось, как если посмотришь в траву и вдруг защемит. И, понимаете, еще
ведь то
вдруг в нем оказалось, чего в отношении меня вообще не было никогда: он меня не
то что уже
не гасил, а в нем возникло какое-то скрытое восхищение. А, видимо, женщине это
настолько
нужно для выживания, что я этих его приходов и просто звонков стала ждать. И
некоторое
время даже, можно сказать, тешилась этим - и в смысле утешалась и в смысле, ну,
что ли,
гордость свою тешила. А потом смотрю, я даже скучать по этому стала. То есть я
не по
человеку стала скучать, а по его чувству ко мне. И мне показалось, что это, ну,
что ли, нечестно.
И еще, конечно, мне страшно мешало то знание, которое у меня о Валере накопилось
за все
наши совместные годы. А влюблена я была как будто бы в другого, мне не знакомого
человека... Вот что я сейчас поняла! Я была влюблена, конечно, в другого - в
того, который
был уже не горбом на асфальте, а уже пробившимся ростком... Знаете, эти белые
лошади,
которые возят экипажи по центру Вены, они же совершенно особой породы,
называются
"липиццанеры", все рождаются черными, а на втором или третьем году жизни
становятся
белыми - все до единой, вот такая природная метанойя, иными словами,
преображение, а ведь
этим и человеку дается намек - шанс каждому человеку, но я этого ни тогда, ни
потом не
сумела понять.
И вот я снова стала все рушить. Тень от тени, искру от искорки затаптывать
собственными
ногами. А Валерка - он ведь был не Костя, это Косте мое сопротивление придавало
куражу,
страсти. А Валерка, он же по характеру - тихий зануда. И он мне продолжал
методично два
раза в неделю звонить. Но от встреч я стала всячески уклоняться, не открывала
ему дверь, даже
однажды сказала: "Извини, я не одна!" А он сказал: "Глупая! Я тебе картошки
привез на зиму.
Дай на лоджию затащить!" А как я могла открыть, я ведь уже соврала. Он тогда
говорит:
"Ладно, оставляю под дверью. Гость пусть поможет!" Причем раньше он бы столько
желчи в
эти слова вложил, а тут так их просто сказал и ушел. И я за свое вранье сама
двадцать пять
килограммов волоком перла.
Но как же я стала этих его звонков и случайных приходов ждать. Мне
казалось, это в
любой момент может оборваться, я ведь его не стимулировала ну вот ничем, даже,
мне кажется,
в моем голосе не было никакой особой приветливости. А Валерка все равно никуда
не девался.
И мне это уже настолько стало нужно... Я, помню, сидела на работе, листала в
Интернете одну
поисковую систему, потом другую, третью - что-нибудь новенькое про Константина
Васильевича искала, - а у него как только на нефть получилось завязаться, он из
вице- в
своей компании сразу президентом стал, открыл сеть автозаправок в Москве, а в
интервью
говорил, что планирует еще и в Санкт-Петербурге, - и вот я как раз на его новое
интервью
набрела, сижу читаю, прямо даже интонации слышу: и как он ценит мужскую дружбу,
и как ей
верен: и правая рука у него - это школьный друг, а левая - это товарищ по
"керосинке", - и
от этого боль у меня на душе возникла такая...- но, понимаете, в тот мой период
эта боль была
даже живительной, я в нее уходила, как в жизнь, - и тут прибегает наш
переполошенный
мальчик-курьер, он в окно увидел, что под моим "опелем" кто-то лежит. А у меня
мгновенно -
улыбка на все лицо: Валерка! И по тому, как я бегу со всех ног вниз, к нему, я
только по этому
постепенно себя понимаю. И эти его туфли как с отрезанными носами, и джинсы
синие, новые,
которые ведь уже не я ему покупала, - я стою, смотрю на них и их тоже как будто
немного
люблю.
Я даже слабину в тот день дала. Повезла его смотреть мой любимый объект, мы
его через
несколько дней уже сдавали заказчику. Это был такой уникальный в нашей практике
случай:
надо было отреставрировать и сохранить фрагмент дома постройки восемнадцатого
века и при
этом его вписать в абсолютно современное здание. То, что когда-то было фасадом,
у нас стало
украшением модернового атриума. Это был такой высокий пилотаж работ, и я так
гордилась,
что тоже к этому имею некоторое отношение, и вот я стою перед этим фасадом,
рассказываю
ему, как он сыпался, как реставраторы в нем буквально каждый кирпич укрепляли, а
Валерка
вдруг говорит: "Ты зачем сегодня такая красивая?" И это был не ко мне вопрос,
это просто
вырвалось то, что его в эту минуту переполняло. А я на это только пожала
плечами... и даже
сделала вид, что мне намного важнее, чтобы он оценил качество наших работ.
Потому что мы и
в самом деле стали строить - не сравнить с тем, что было при нем. И Валерка,
конечно, был
вынужден с этим согласиться, но от меня-то он совсем не этого ждал, и я видела,
как он сник,
вынул из кармана ключи, у него была такая манера, когда он немного нервничал, он
начинал
ключи на пальце крутить, но ведь это были ключи от нашей с ним недавно еще общей
квартиры, и я видела, как он вдруг спохватился, быстренько и
Поділитися у соцмережах