Жанр: Драма

Брысь, крокодил (повести и рассказы)

сторінка №28

А он это понял, что
про наши с
ним отношения, про их неопределенность, сделался напряженным: "Ну? Вперед! Если
портить
праздник, то сразу!" И самое обидное - это, конечно, был его тон. Я, конечно,
слышала
раньше, как он иногда говорил по телефону с людьми, но я себе объясняла, что,
значит, это
люди такие, на которых иного стиля воздействия у Кости уже нет... И вот
оказалось, что точно
так же, брезгливо, можно и со мной. Но я и тут себя пересилила, я просто стала
ему
рассказывать про окна, которые не зажглись, про свечку, с которой приехала, я
сказала: "Я
думала, мы тут успеем зажечь!" И как же вдруг его взорвало: "Ты и я? Свечку? А
елочку ты
случайно не привезла?!" А дальше он уже не говорил, он кричал, что уже не может
больше эту
мою инфантильность переносить, что нельзя же иметь два высших образования и при
этом не
видеть дальше своих ресниц, что если человека нельзя купить задорого, значит,
можно за очень
дорого, что все политики, все депутаты - у кого надо, у того и ходят на коротком
поводке. А
убивают из них тех только, с которыми нельзя договориться, которые встают на
пути развития
бизнеса, прогресса, а в конечном итоге - на пути у твоего обожаемого
гражданского общества!
А я даже не успела обидеться на эти слова, потому что мне вдруг в голову
пришла
глупость, конечно, но я в нее провалилась, как в топь, мне уже горло забило, я
еле произнесла:
"Костя, но ты же к этому не причастен?!" - потому что я вспомнила, что у него
тоже были
какие-то интересы, связанные с питерским нефтегазовым комплексом, а Галина
Васильевна его
хищнической приватизации в последние месяцы жизни активно противостояла. И ее
соратники
в эти дни говорили по телевизору в том числе и об этой возможной причине
убийства. А он
понял мои слова совсем по-другому, потому что сказал: "Первый закон экономики
гласит:
каждый человек должен приносить прибыль. К этому и Карл Маркс не причастен!"
А у меня от всех перепадов этого дня опять стало, я думаю, вообще никакое
лицо, и он
вдруг осекся, закурил, стал говорить, мол, какой был у него тяжелый день, с
какими дураками
приходится иметь дело, потом плавно перешел на пошленький анекдот, чтобы потом
как ни в
чем не бывало спросить: "Ну, кто первым - под душ?" Я сказала: "Ты первым!" И
когда вода
полилась уже как следует, встала, взяла свою куртку и хлопнула дверью. Чтобы
выскочил
голый, мокрый и абсолютно бессильный - как я перед ним.
Я уже только в машине опомнилась: что я наделала, Боже мой, - сидела ее
прогревала, и
у меня внутри все тряслось точно так же. Я думала, он мне сейчас позвонит по
мобильному, я
специально заехала в соседний переулок, припарковалась, - чтобы разговаривать с
ним
спокойно, не за рулем. Но, видимо, я в нем задела уже такие струнки, может быть,
остатки
порядочности, каких-то его мальчишеских идеалов, - и когда они вдруг зазвучали,
все его
остальное естество и его образ жизни, образ мыслей пришли от этих звуков в
скрежет, в разлад.
И еще, конечно, эта история с бартером, я до сих пор уверена, что он ее тоже посвоему

переживал, но, во-первых, я никогда этой темы не поднимала, и он тоже молчал, а
изнутри это
ему мешало...
И третье мое запоздалое объяснение, что он, как человек такого ранга, уже
не смог мне
простить подобного с собой обращения.
Я думаю, его даже и то в наших отношениях исподволь задевало, что я не
хотела от него
никаких денег. Я после Праги даже эти восемьсот игорных долларов ему отдала, я
сказала:
купишь мне сам, что посчитаешь нужным. И он мне тогда привез из Швейцарии часы
фирмы
"Омега", какой-то лимитированной серии, об их стоимости я тогда не подозревала,
а по типу
они были обычные командирские, но часовой механизм у них был весь на виду. Костя
был от
этого совершенно в детском восторге. И все мне показывал, какой у них таймер и
какие еще
примочки. Но, понимаете, такими часами пользоваться - это все равно что
разговаривать с
человеком, обвешанным своими рентгеновскими снимками, тебя уже не слова его
интересуют,
а все ли у него в порядке с позвоночником, с легкими, с...

Ой, телефон. Извините.

Три дня пропустила. Какое-то предчувствие было, чего-то ждала в себе, от
себя. И
особенных ждала слов, чтобы с них начать.
И вот все сошлось. Слушайте. Василий Жуковский:

"Помни всегда, что в тот день, когда ты родилась на свет, все веселились и
радовались,
а ты одна плакала. Помни это и живи так, чтобы в тот день, когда ты будешь
умирать, все
бы плакали, а ты радовалась".

Я не знаю, мне кажется, из одних только этих слов можно вывести, что Бог
есть, - из их
красоты, правильности, из того, какую они законченную, гармоничную образуют
фигуру.
И еще они отчасти перекликаются... У нас врач был в хосписе, Ясон
Гурамович, он
говорил, что по последним научным данным смерть человека очень похожа на то, как
этот
человек рождался. То и другое - переход, и если переход сюда был легким, то, как
правило,
будет легким переход и отсюда.
Понимаете, просто Костя в жизни еще не столкнулся с чем-то таким, что могло
бы его
всего перевернуть, преобразить. Мы ведь судим о человеке в тот момент, когда он
нас обидел
- когда он не то что свой жизненный круг не прошел, а часто когда у него даже
глаза не
начали приоткрываться. Почему не суди, почему прощай, почему возлюби? Я очень
волнуюсь
сейчас - мне только сегодня это пришло: не суди, прощай, возлюби, потому что не
этого
человека, который перед тобой сейчас, в твоей памяти сейчас: этот - только
росток, он, может,
даже меньше ростка, он только еще горб, только трещина на асфальте, - а суди
того, который
к свету пробился уже, а если это случится с ним только за год или даже за час до
смерти? -
разве ты можешь знать этого человека? Его может знать один только Бог. Вот
потому Ему
одному, знающему, и судить.
Я маме пробовала, и Снежане, и когда Юра в первые разы заходил, я им
пыталась про
хоспис рассказать... У них же у всех представление, что это такая открытая
братская могила и
не надо, ради Бога, не надо об этом.
Знаете, что сказала у нас одна женщина, Ирина Сергеевна, в хосписе, ей было
не так уж и
много, пятьдесят два года: "Все, что положено пережить человеку в этой жизни, я
прожила. А
теперь мне дано постичь что-то большее". Это большее ведь очень трудно передать
словами.
Но у нее все время был такой особый душевный настрой на всех вокруг. И даже
какое-то
появилось ясновидение. У нее была сестра-близнец, и вот Ирина Сергеевна сидела в
нашей
палате и вдруг говорила: "По-моему, у Миры сердечный приступ". Шла, звонила ей,
и все
подтверждалось. И несколько раз, когда мне становилось хуже, она через четыре
палаты это
как-то улавливала, приходила, садилась, брала меня за руку.
Я не хочу, чтобы у вас осталось об этом месте идеализированное
представление. К
примеру, один старик ни за что не хотел приватизировать свою трехкомнатную
квартиру, где,
кроме него, никто не был прописан, к нему на поклон прилетела из Хабаровского
края дочь,
зять в звании капитана, а старик буквально удовольствие получал, так он над ними
куражился:
"Все прах и тлен! Ничего с собой не заберете!" Или, я помню, у нас была
старушка, она своего
племянника извела, чтобы он ее, лежащую, со скрещенными руками фотографировал:
какой она
будет в гробу в этом платье, какой в том... Плюс у каждого там свои физические,
свои
моральные страдания. И такое понятие, как смертная тоска, - оно ведь не
образное, но это
отчаяние, эту дрожь словами нельзя описать... Я просто сейчас хочу сказать про
другое. Что
Элла Игнатьевна, к примеру, именно в этот период жизни стала очень тонко
чувствовать
картины на религиозные темы, хотя раньше никогда этим не интересовалась, - такая
в ней
открылась поразительная способность к их постижению. Я вам всего один пример
приведу. Это
довольно-таки известная картина Иеронима Босха "Несение креста". Она состоит
практически
из одних только лиц - Христа, несущего свой крест, и вокруг Него плотно, густо
очень
несимпатичных физиономий. И вот Элла мне альбом с этой репродукцией принесла,
села рядом
и стала то, что ей вдруг открылось, рассказывать. И понимаете, она ведь увидела
то, что именно
имел в виду сам художник, гений, - она на его высоту поднялась: что главный
крест на этой
картине образуют люди - по одной диагонали картины из них получается основная
балясина, а
по другой диагонали другие лица образуют две перекладины. Конечно, к этому можно
было бы
прийти и логическим путем: раз Он за людей принял крестную муку, они и есть Его
крест. Но
Элла это увидела, как в озарении, а это - совсем другое, это дало ей пережить
истину
христианства по-новому, с особенной полнотой.

Как это ни странно: меня только Леночка моя поняла, вот сейчас, когда на
майские
приезжала. Я ей говорю: "Леночка, понимаешь, там совершенно нет ощущения, что
люди
заживо гниют, там со многими такое сильное происходит преображение..." А она
говорит:
"Мамочка, понимаю. Я же сама медитирую". Ну я еще подумала: нет, не поняла.
Говорю: "А
знаешь, какой там поразительный случай при мне произошел? Один человек, причем
неверующий, лежал в коме уже несколько дней. Кома - это никакого сознания. И вот
к его
соседу пришел священник, соседа этого соборовать. Пособоровал, обернулся и
видит, что тот,
который в коме лежит, открыл глаза и на него смотрит, причем по-особенному, как
будто
умоляет, зовет. Священник тогда к нему подошел, говорит: хотите, я и вас
пособорую? А он же
только что в коме был, он только и мог глазами моргнуть... Священник его
пособоровал, а
буквально через минуту медсестра в палату вошла, смотрит, а тот человек уже
умер. Он три дня
в коме лежал и ждал, душа ждала...". А Леночка моя говорит: "Мам, медитация -
это же тоже
смерть личного я, полное, запредельное растворение в Атмане... Этот твой человек
в коме, он,
считай, лежал, медитировал... ну когда человек умирает - это же тоже такая посвоему

медитация да еще, наверно, под морфием. А священник... ну типа как гуру, он ему
просто
помог правильно совершить выход!" И такие у нее глазки были в этот момент
серьезные,
умные... Я подумала: ну и чего я буду сейчас из-за слов препираться? если она в
свои годы
такое уже понимает, - она, может, потом и к нашему Богу придет.
Это такое чувство сейчас удивительное во мне... оно совершенно бесслезное,
оно не на
женском потому что замешано. Как бы мне хотелось вам это передать. Это так
просто и так,
оказывается, светло... У Антония Сурожского, митрополита, помните, я раньше
читала: быть
Его любовью, Его мужеством... У меня такое чувство сейчас - первый раз со мной -
я стала
Его прощением. Как будто вошло в меня что-то и меня всю целиком вытеснило. И,
понимаете,
это только начало. Но начинать надо именно с этого: быть прощением. А потом
постепенно, я
почему-то знаю, получится: быть и Его любовью.
У меня, наверно, от этого и болей сейчас нет, - когда перестаешь быть собой
- значит,
себя как ношу уже не тащишь. Хотя мне сегодня лекарство вообще не кололи, оба
раза
пришлось пропустить. С этим у нас такая морока: каждые пять дней мать должна
высидеть два
часа очередь в поликлинике, взять рецепт... А вчера наша врач заболела, вторая
сказала: всё,
вот до этого человека приму, а остальные пусть не рассчитывают!.. И я с самого
утра без укола.
И никакой, ни малейшей боли. Разве это - не свидетельство моих слов?
Хотя и другие свидетельства, видимо, противоположного свойства, тоже есть.
Вдруг
Миша, мой средний брат, он же теперь в Краснодаре живет, неожиданно к нам
засобирался,
позвонил, мол, соскучился и что ему неделю отгулов дают. И Галя, это моя подруга
по
юридическому институту, не собиралась, не собиралась, и вот!.. Или это, может,
просто
совпало так?
Ну ладно... На сегодня всё.


Сегодня двадцать шестое мая две тысячи второго года. Чтобы уже наконец
закончить
рассказ: в позапрошлый раз я прервалась на швейцарских часах фирмы "Омега",
лимитированной серии - эти часы Костя мне привез из Швейцарии в самом конце мая
девяносто восьмого года. Я очень долго не знала, что они стоят около девяти
тысяч долларов.

Он тогда мне как бы в шутку сказал: мол, разлюбишь меня, часы продашь - купишь
дачу. Я
это и восприняла как шутку. У меня их даже Лена выпросила надеть на дискотеку, -
хорошо,
что все еще хорошо обошлось.
И уже потом, в самом конце ноября, через стоимость этих часов Костя со мной
попрощался.
После того случая, когда я его бросила на Полянке, под душем, он мне сам
уже никогда
больше не позвонил. А я дольше трех дней без его голоса не могла. В первый раз я
ему
позвонила почти сразу же, на другое утро, я сказала: "Костя, я была не
права...". А он как и не
услышал: "А, это ты. Очень хорошо! Эти твои часы "Омега" стоят девять штук. В
у.е. -
поняла?" - "Костя! Зачем ты мне это сейчас сказал?" - "Всё. Будь здорова!"
Но мне тогда все равно в голову не могло прийти, что это он произвел со
мной
взаимозачет... и теперь никто из нас ничего никому не должен. И я ему еще долго
звонила, а он
все время отвечал одинаково: у меня люди, я не могу сейчас говорить.
И когда мне звонить уже стало глупо, я стала, как раньше, сидеть в машине,
- ехала
сразу после работы, парковалась, чтобы видеть выход из их офиса. В ту зиму часто
шел снег. И
я или включала дворники и тогда сидела нервничала, что они меня выдадут. Или не
включала
дворники, и тогда мне казалось, что меня заносит живьем, что я сейчас замерзну в
сугробе - с
той разницей, что люди при этом видят сладкие, красивые сны, а я была отрезана
даже от своих
собственных воспоминаний, вообще ото всех, и в особенности почему-то - про то,
что у нас с
Костей было хорошего.
И в этом состоянии моего помрачения, даже когда я и видела Костю, - а это
случилось в
ту зиму три раза, - силы и смысла это уже не имело. Даже в смысле моей прежней
привычки
копить связанные с ним потрясения.
Однажды он вышел со своей секретаршей, открыл ей заднюю дверцу, сам сел на
место
рядом с водителем. А я не почувствовала, можно сказать, ничего. Понимаете, все
мои чувства
тогда, они были связаны именно с тем, что все не имеет смысла. Самые простые
вещи:
включить утром чайник, умыться - они меня своей бессмысленностью потрясали. Мне
мой
диагноз поставили в октябре девяносто девятого года - опухоль величиной с
грецкий орех в
левой груди. А у меня было чувство, что меня из одного тупика перегнали в
другой, как пустой
товарняк. И вот в этом новом тупике зачем-то стало нужно бороться, куда-то
ходить, к каким-то
экстрасенсам - не ложиться же было под нож. Врачи говорили: под нож! немедленно!
радикально! Более откровенно они это говорили Валерке, а он находил для меня уже
более
аккуратные слова, но в них все равно все читалось абсолютно прозрачно. А я
говорила:
"Сколько осталось, столько осталось". И физически я ведь чувствовала себя тогда
в полном
порядке. И еще у меня, я думаю, в глубине подспудно сидело: как я могу
обезобразить себя, а
если у Кости пройдет его помрачение и он вернется?
Эти часы, "Омега", Валерка продал какому-то своему клиенту на перламутровом
"лимузине" за семь с половиной тысяч долларов. И все, что было на свете
альтернативного, за
счет этих денег я стала на себе пробовать: и вытяжку из печени акулы, и настои
каких-то
японских трав, и кумыс каждый день, и потом еще иглотерапию. И через эту
необходимость я
как будто бы немного возвращалась к жизни, как это ни странно звучит.
И что, наверно, уже совсем прозвучит странно, - это те новые отношения,
которые у нас
с Валерой в этот период стали постепенно возникать. Во-первых, он отремонтировал
и поселил
меня в однокомнатной квартире, где до этого жила Лидия. Во-вторых, он довольно
часто стал
звонить или даже и без звонка забегать. Я его таким несчастным и робким видела
только на
первом курсе. Я вообще не знаю, стоит ли сейчас об этом говорить. Он мне даже
стал цветы
иногда приносить - Валерка, который всю жизнь мне говорил, что он себя полным
идиотом
ощущает, когда идет по улице с "веником". И это было с его стороны совсем не то
что
сострадание человеку с тяжелым диагнозом, со второй группой инвалидности...

Между
прочим, по нашему замечательному КЗОТу, Игорь Иванович, наш президент, был из-за
этого
сразу же вынужден попросить меня об уходе. Но на договоре я продолжала выполнять
фактически ту же работу и только еще больше старалась себя нагрузить, а силы мне
это
позволяли - вплоть до того, когда начались уже боли в спине. Но даже и тогда
еще, я ведь
думала, что это последствия...
Ой, телефон. Извините.

"У вас глазурованная плитка есть?"
Это я дала объявление в районную газету: телефонные юридические
консультации по
вопросам строительного бизнеса, оплата по результату. Я не знаю, какими глазами
люди
читают, но из трех звонков два - по поводу наличия стройматериалов.
А еще вчера у меня было событие, - Господи, у меня тут сорока сядет на
ветку - уже
событие, а тут новый человек - из детского дома заведующая их материальной
частью пришла
поблагодарить за теплые вещи, принесла в подарок папку с детскими рисунками. А
меня уже
только от вида одной папки, старенькой, еще картонной, с матерчатыми завязками,
умиление
взяло. А уж сами рисунки - от них такая идет удивительная энергия, как от
чистого сердца.
Одна шестилетняя девочка, Боже мой, для меня специально нарисовала, как на ее
друзьях сидят
мои шапки и шарфы: зима, лес, солнце, дети стоят в хороводе вокруг наряженной
новогодней
елочки, а вместо звезды на ней тоже теплая полосатая шапка. И на солнце шапка, а
я сначала
подумала - тучка. И вот эта заведующая вдруг мне говорит: "Наша директор просила
узнать:
может, вы ей свяжете костюм, вот тут ее размеры и фасон из журнала вырван, она
вам заплатит,
потому что у вас такое плетение получается бесподобное...". Ну я ей прямо
сказала, что мне в
моем положении за большую вещь браться очень трудно. А она говорит: "Ну если не
хотите
деньгами, у нас от спонсоров маленький переносной телевизор есть! Смотрите, как
вам будет
его сюда хорошо поставить".
Вот такая теперь жизнь и даже у нас в Копях. И еще она на меня обиженная
ушла, что ей
свою начальницу придется моим отказом расстроить.
Телевизор у них маленький переносной - не детям же его, в самом деле,
поставить в том
же изоляторе, к примеру, - у нас, я слышала, по областному каналу теперь утром
учебно-образовательные передачи идут. И так я расстроилась, честное слово, что
мне даже на
эти рисунки стало больно смотреть.
Нет, сегодня я свой рассказ точно не кончу.

Сегодня я хочу настолько уже высокую ноту взять, что какими могут быть мои
слова
после этого, даже не представляю.
Священное писание. Слова апостола Павла:

"Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я -
медь
звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и
имею всякое
познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я
ничто. И
если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет
мне в том
никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь
не
превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не
мыслит
зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит,
всего надеется,
все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и
языки
умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем;
когда же
настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится".


И вот я, глупая, в своей жизни без Бога все еще как будто ищу ну хоть тень
того, что не
исчезнет, не прекратится вовеки. С места на место прошлые свои дни перекладываю.
И теперь,
чего же греха таить, выдумала хоть отблеск, хоть тени от тени искать в том, что
стало возникать
между нами с Валерой... Как будто бы я не понимаю, что в словах апостола не о
чувствах
мужчины и женщины речь идет. Прекрасно я понимаю. Но я и то понимаю, что эта
любовь
своими крупицами хочет присутствовать повсюду!
Я, когда это все начинала, я никак не думала, что буду о наших с Валерой
последних
отношениях говорить. Потому что эти наши отношения, во-первых, обходились без
слов.
Во-вторых, я никому никогда про них не рассказывала. А внешне Валера все
обставлял как
просто заботу: может, тебе с рынка чего завезти? может, тебе денег подкинуть? А
я все
говорила: нет, спасибо, нет. И он, бедный, тогда искал какие-то более хитрые
подходы. Сначала
он все время придирался к ремонту: а давай тебе унитаз заменим, а давай пол
выложим на
лоджии плиткой, - ладно, выложили пол, он через месяц спохватился: а давай еще
стены
вагонкой. То я тебе плафон купил в туалет, то я тебе сейчас торшер привезу. То
находил в моей
машине какой-то не тот звучок. И так набегало раза два или три в месяц. И,
значит, потом я его
кормила, и потом он еще просил: идем, прошвырнемся, сидишь тут сиднем, понимаешь
ли... И
мы с ним шли погулять. Я несколько раз краем глаза видела, как он тянется меня
за руку взять и
тут же себя одергивает. И меня это очень трогало. И еще, конечно, этот его
зависимый,
виноватый взгляд, он меня уже и ночью стал находить, - такое что-то незабудковое
у него в
глазах появилось, как если посмотришь в траву и вдруг защемит. И, понимаете, еще
ведь то
вдруг в нем оказалось, чего в отношении меня вообще не было никогда: он меня не
то что уже
не гасил, а в нем возникло какое-то скрытое восхищение. А, видимо, женщине это
настолько
нужно для выживания, что я этих его приходов и просто звонков стала ждать. И
некоторое
время даже, можно сказать, тешилась этим - и в смысле утешалась и в смысле, ну,
что ли,
гордость свою тешила. А потом смотрю, я даже скучать по этому стала. То есть я
не по
человеку стала скучать, а по его чувству ко мне. И мне показалось, что это, ну,
что ли, нечестно.
И еще, конечно, мне страшно мешало то знание, которое у меня о Валере накопилось
за все
наши совместные годы. А влюблена я была как будто бы в другого, мне не знакомого
человека... Вот что я сейчас поняла! Я была влюблена, конечно, в другого - в
того, который
был уже не горбом на асфальте, а уже пробившимся ростком... Знаете, эти белые
лошади,
которые возят экипажи по центру Вены, они же совершенно особой породы,
называются
"липиццанеры", все рождаются черными, а на втором или третьем году жизни
становятся
белыми - все до единой, вот такая природная метанойя, иными словами,
преображение, а ведь
этим и человеку дается намек - шанс каждому человеку, но я этого ни тогда, ни
потом не
сумела понять.
И вот я снова стала все рушить. Тень от тени, искру от искорки затаптывать
собственными
ногами. А Валерка - он ведь был не Костя, это Косте мое сопротивление придавало
куражу,
страсти. А Валерка, он же по характеру - тихий зануда. И он мне продолжал
методично два
раза в неделю звонить. Но от встреч я стала всячески уклоняться, не открывала
ему дверь, даже
однажды сказала: "Извини, я не одна!" А он сказал: "Глупая! Я тебе картошки
привез на зиму.

Дай на лоджию затащить!" А как я могла открыть, я ведь уже соврала. Он тогда
говорит:
"Ладно, оставляю под дверью. Гость пусть поможет!" Причем раньше он бы столько
желчи в
эти слова вложил, а тут так их просто сказал и ушел. И я за свое вранье сама
двадцать пять
килограммов волоком перла.
Но как же я стала этих его звонков и случайных приходов ждать. Мне
казалось, это в
любой момент может оборваться, я ведь его не стимулировала ну вот ничем, даже,
мне кажется,
в моем голосе не было никакой особой приветливости. А Валерка все равно никуда
не девался.
И мне это уже настолько стало нужно... Я, помню, сидела на работе, листала в
Интернете одну
поисковую систему, потом другую, третью - что-нибудь новенькое про Константина
Васильевича искала, - а у него как только на нефть получилось завязаться, он из
вице- в
своей компании сразу президентом стал, открыл сеть автозаправок в Москве, а в
интервью
говорил, что планирует еще и в Санкт-Петербурге, - и вот я как раз на его новое
интервью
набрела, сижу читаю, прямо даже интонации слышу: и как он ценит мужскую дружбу,
и как ей
верен: и правая рука у него - это школьный друг, а левая - это товарищ по
"керосинке", - и
от этого боль у меня на душе возникла такая...- но, понимаете, в тот мой период
эта боль была
даже живительной, я в нее уходила, как в жизнь, - и тут прибегает наш
переполошенный
мальчик-курьер, он в окно увидел, что под моим "опелем" кто-то лежит. А у меня
мгновенно -
улыбка на все лицо: Валерка! И по тому, как я бегу со всех ног вниз, к нему, я
только по этому
постепенно себя понимаю. И эти его туфли как с отрезанными носами, и джинсы
синие, новые,
которые ведь уже не я ему покупала, - я стою, смотрю на них и их тоже как будто
немного
люблю.
Я даже слабину в тот день дала. Повезла его смотреть мой любимый объект, мы
его через
несколько дней уже сдавали заказчику. Это был такой уникальный в нашей практике
случай:
надо было отреставрировать и сохранить фрагмент дома постройки восемнадцатого
века и при
этом его вписать в абсолютно современное здание. То, что когда-то было фасадом,
у нас стало
украшением модернового атриума. Это был такой высокий пилотаж работ, и я так
гордилась,
что тоже к этому имею некоторое отношение, и вот я стою перед этим фасадом,
рассказываю
ему, как он сыпался, как реставраторы в нем буквально каждый кирпич укрепляли, а
Валерка
вдруг говорит: "Ты зачем сегодня такая красивая?" И это был не ко мне вопрос,
это просто
вырвалось то, что его в эту минуту переполняло. А я на это только пожала
плечами... и даже
сделала вид, что мне намного важнее, чтобы он оценил качество наших работ.
Потому что мы и
в самом деле стали строить - не сравнить с тем, что было при нем. И Валерка,
конечно, был
вынужден с этим согласиться, но от меня-то он совсем не этого ждал, и я видела,
как он сник,
вынул из кармана ключи, у него была такая манера, когда он немного нервничал, он
начинал
ключи на пальце крутить, но ведь это были ключи от нашей с ним недавно еще общей
квартиры, и я видела, как он вдруг спохватился, быстренько и

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.