Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
...ривая ухмылочка. И
полноценный
диалог между нами стал вообще невозможен. У него появилась страсть к книгам по
философии,
по восточным религиям, и вот он или запойно читал или встречался с Лидией, мне
говорил, что
у него сверхурочные дела, клиент вызвал на дачу, а я ему верила, как себе.
И еще, конечно, в том, что между нами происходило, свою роль стала играть
моя новая
работа. Дело было не в том, что я должна была параллельно осваивать и
практическую
юриспруденцию, и строительный бизнес. Такого рода трудности меня как раз не
страшили.
Проблемой стало другое. Когда я устраивалась на работу, Игорь Иванович, наш
президент,
прямо меня спросил: а вы сможете давать взятки? И я помню эту повисшую минуту
тишины,
как на руинах. За эту минуту я передумала, мне кажется, обо всем: вплоть до
того, что кодекс
Юстиниана (шедевр древнеримского права) был заново открыт европейцами еще в
двенадцатом
веке и для его изучения тогда же специально был создан Болонский университет, а
наша
судебная реформа постигла Россию только семь веков спустя и по историческим
меркам очень
скоро была заменена революционной целесообразностью, чего же можно хотеть от
нашего
кособокого, посткоммунистического капитализма? и главное - если я на самом деле
стремлюсь стать в новой профессии специалистом, я должна погрузить себя в самую
гущу
жизни, кто-то же должен разгребать эти авгиевы конюшни. Но сильнее всего, мне
кажется,
мной двигал мой мальчуковый рефлекс - мое желание доказать Валерке, что он не
смог в этой
сфере выжить, а я смогу. И после всех этих мыслей или, даже вернее, импульсов я
сказала:
"Игорь Иванович, все, что будет нужно для дела, конечно! я готова!"
Но на самом деле я к этому ну настолько готова не была, что первое свое
дело проиграла,
про второе я тоже считала, что мы обречены его выиграть в нормальном
состязательном
процессе... И снова ошиблась. И тогда уже Игорь Иванович дал мне телефон
человека в
апелляционной инстанции, дал для нее конверт, причем с суммой, которую я никогда
в жизни в
руках не держала... Мы договорились встретиться на Суворовском бульваре, деньги
лежали
рядом со мной на лавочке в темной целлофановой сумке. Рядом со мной села очень
полная
женщина, одетая, как школьная учительница, знаете, в такой синтетической белой
блузке с
большой круглой брошкой под воротником, в цветастой шелковой юбке и при этом еще
и в
темных чулках! Я, помню, испуганно переложила от нее пакет на другую сторону. И
вдруг эта
женщина мне говорит: "Вы от Игоря Ивановича?" А я подумала: ну мало ли сколько
есть
Игорей Ивановичей на свете, и говорю: "А вы от кого?" И тогда она на меня тоже
испуганно
зыркнула, встала и пересела к другой женщине, на соседней лавочке... и, смотрю,
уже к ее
хозяйственной сумке приглядывается. А та за свою сумку, видимо, тоже испугалась.
Хвать ее и
переставила на другую сторону. А меня и смех немного разбирает, но больше,
конечно, -
испуг: что я наделала? Мобильника у меня тогда еще не было, я бросилась к
автомату: Игорь
Иванович, так и так... А он на одном мате уже, мол, если мы этот канал потеряем,
он меня не то
что уволит, он меня асфальтом закатает... И я через весь бульвар бежала, уже
почти на
Калининском ее догнала: "Ради Бога, говорю, меня извините! У меня в тот момент
еще не было
всей суммы, понимаете... деньги все-таки немаленькие". И надо было видеть ее
лицо и как она
у меня этот пакет прямо выхватила - пятнадцать тысяч за одно несчастное дело, а
костюм
приличный купить себе не могла. И ни звука, даже "спасибо" мне не сказала. А я
пошла в
первое же попавшееся кафе и заказала сто граммов коньяка.
Но по крайней мере деятельность нашей компании расширялась. И потом большая
часть
моей работы все-таки носила созидательный характер, и я с удовольствием
задерживалась и до
девяти, и до десяти вечера. А Валера, поскольку в шесть утра вставал для своих
медитаций, в
это время уже почти всегда спал. То есть на самом деле наша семья разваливалась
на глазах, а я
искренне думала, что это современный темп жизни диктует нам свои правила.
Я помню, что в тот период очень гордилась тем, что себя как женщину
практически
преодолела: получила, в общем-то, неженскую профессию, пришла в бизнес, в
котором
работают практически одни мужчины, причем какие: в прошлом - прорабы, и,
несмотря на эту
очень трудную мне атмосферу, смогла себя правильно поставить, в работе
преуспевала, в
отличие от других женщин домой к сковородкам не бежала. И даже то, что у меня
прибавилось
хлопот в связи с моим внешним видом: на работу мне надо было носить деловой
костюм, юбку
обязательно до середины колена, под низ светлую кофточку, перемена одежды каждый
день
обязательна, косметика неброская, но прийти без помады - это был уже моветон, а
я всю
жизнь помаду терпеть не могла, о ней ведь все время думать надо: размазалась,
нет? - а я и
зеркальца-то с собой до тридцати пяти лет никогда не носила, - но благодаря всем
этим якобы
женским хлопотам я, наоборот, стала чувствовать себя загнанной в латы, я стала
среднестатистической бизнес-вумен из глянцевого журнала... И только когда по
воскресеньям
мы с Леночкой ходили в бассейн и мне нужно было дойти до воды в купальнике, а
потом еще в
облегающем, мокром выбраться из воды, мне было от этого так же тяжело, как в
двадцать лет,
когда я шла по улице в платье. И я смотрела, как моя Лена бестрепетно и даже
словно с
удовольствием вышагивает вдоль бортика, и я терялась, я не знала: мне
радоваться, мне
любоваться, тревожиться, сделать ей выговор?
А беда уже была на расстоянии вытянутой руки - от меня, слава Богу, не от
Леночки.
Это было в самом конце девяносто седьмого года. Точной даты я не помню,
потому что во
время наших двух первых встреч с Костей никакого значения я им не придала. Игорь
Иванович
взял меня с собой на переговоры к инвестору. Это были трудные переговоры. Мы
вошли в
огромный Костин кабинет, а он был вице-президентом этой инвестиционной компании,
и я
помню, что за неоправданно большим дубовым столом увидела незапоминающегося
нахмуренного человека с немного одутловатым лицом. Это потом оказалось, что в
Косте под
два метра роста, что у его черных глаз есть тысяча выражений, а у лица
поразительная
способность вспыхивать, гаснуть, опять освещать собой все вокруг, а от
неожиданной вспышки
обиды или гнева буквально сотрясаться, даже как будто идти мелкими трещинками.
Но тогда,
сидя за своим огромным столом, он вообще не смотрел на нас. Листал документы,
ронял ни к
чему не обязывающие фразы, а претензии нашего президента выслушивал,
демонстративно
отвернувшись к окну.
Наша следующая встреча протекала уже в присутствии их юриста. И разговор
главным
образом шел о неизбежности судебного разбирательства. Я помню, что говорила
спокойно,
уверенно, и помню, что на этот раз он внимательно смотрел на меня, что-то
записывал, брал
калькулятор, делал быстрые подсчеты, но вместо ответа на прямо поставленный
вопрос или
испытующе на меня смотрел, или отворачивался к окну. Это была манера, которую
мог себе
позволить только очень полновластный человек. Вот и все, что я тогда про него
подумала.
Когда наше дело рассматривалось в арбитражном суде, он пришел на процесс
вместе с
юристом. И мне показалось, специально, чтобы потянуть время, не привез с собой
самого
элементарного - доверенности, - из-за чего слушание было отложено, после чего он
подошел
ко мне в коридоре, как-то по-особенному, просяще заглянул в глаза и вдруг
предложил
пообедать с ним, но я себе не могла это позволить, прежде всего из соображений
профессиональной этики. И после этого, я помню, мы оба очень смутились.
Все три недели до следующего заседания я если и вспоминала о нем, то только
в том
смысле, что было бы хорошо, если теперь от них придет другой представитель. Но,
конечно,
опять пришел Костя. Он очень красиво и артистично выступал, оказалось, что их
президент
заключил договор с нами за неделю до своего переизбрания и сделал это явно
вопреки
интересам компании, переживающей в тот момент далеко не лучшие свои времена... В
доказательство Костя зачитывал цифры из их балансовых документов, причем так
вдохновенно,
как будто это были стихи. И читал он их главным образом мне. Понимаете, так не
должно быть
между абсолютно чужими людьми, а тем более - состязающимися сторонами, но у меня
было
чувство, что я смотрю в глаза человеку, которого знаю всю жизнь, от которого у
меня нету
тайн, потому что он видит меня насквозь - я сама впускаю его в себя, потому что
мне нечем от
него защититься. И еще: выдвигая свои аргументы, он как будто бы чувствовал то
же, что
чувствую я, и смотрел на меня с испуганной бережностью.
Я этого не вспоминала столько лет. Боже мой, а ведь это именно так и было.
Слушание отложили на две недели. А надо сказать, что этот процесс даже
Игорь
Иванович считал: нам не надо проплачивать, наша правота была слишком очевидна. И
еще
поэтому я говорила себе: Алла, этот человек - просто тонкий психолог, в жажде
выиграть дело
он чисто инстинктивно подпускает мужских флюидов. Судья тоже женщина, откуда ты
знаешь,
может, он так же конфиденциально смотрит и на нее? Все две недели я это, можно
сказать, себе
внушала. Но к тому, что я чувствовала, в каком смятении жила, это не имело
никакого
отношения.
Это никому нельзя объяснить. Даже самой себе. В той обыденной жизни, жизни
без Бога,
я приняла случившееся за чудо. В моей жизни никогда ничего подобного не было. А
это
чувство оглушительной близости, понимаете, оно для меня стало вдруг очень
дорогим. Мне
стало казаться, что этому человеку я смогу рассказать о себе все и он поймет
меня как никто.
Или наоборот, я смогу с ним рядом молчать, а он будет меня читать по глазам, по
улыбке, как
открытую книгу, читать и радоваться - я не знаю чему... тому, что между нами
нету никаких
преград. Но потом, когда восторг от этого проходил, мне делалось страшно.
Страшно, что я
никогда его не увижу. Или просто что восторг не вернется.
Понимаете, когда теперь я знаю, что такое религиозный восторг, как звенит,
хрустальным
колокольчиком звенит и ликует намоленная душа... мне жутко произнести это, но
ведь можно
сказать, Иоанн Лествичник это за меня уже произнес: ты молишься, а молитва твоя
корнями
уходит в твою плотскую страсть, в твою тоску по прелюбодеянию.
А иначе почему столько похожего в этом восторге открытости без предела, без
ограничений человеку, мужчине, и - Богу? Я хочу прерваться, я хочу об этом
подумать. Я
очень боюсь сказать лишние, богохульные слова...
Мне было плохо два дня. Мне кажется, это Господь прогневался на меня за мое
пустословие. И отец Виталий, он вчера ко мне приходил... когда услышал про
единый корень,
из которого - я ведь только спросила об этом - растет в женщине любовь к мужчине
и
любовь к Богу, - а ведь он человек моложе меня, он вперед меня сказал это слово
- "либидо",
я бы при нем не решилась, - назвал эти мои мысли хлыстовством - это была ересь
такая. Еще
сказал, что жена к мужу прилепляется плотью, а к Богу помыслами духовными,
голубиными.
Оттого ангел Гавриил и рек Богородице: радуйся, слез Евиных избавление. И так он
все это
хорошо, строго, от сердца сказал, и мне еще прежде, чем он меня пособоровал, на
душе стало
так светло - так... Стереть эту кассету и больше не вспоминать!
Святой праведный Иоанн Кронштадский... сейчас, я открою, вот... сказал -
лучше
нельзя сказать:
"Ощущал я тысячекратно в сердце моем, что после причастия святых тайн или
после
усердной молитвы, обычной или по случаю какого-либо греха, страсти, скорби и
тесноты,
Господь, по молитвам Владычицы, или сама Владычица, по благости Господа, давали
мне как
бы новую природу духа - чистую, добрую, величественную, светлую, мудрую,
благостную -
вместо нечистой, унылой и вялой, малодушной, мрачной, тупой, злой. Я много раз
изменялся
чудным, великим изменением на удивление самому, а часто и другим. Слава щедротам
Твоим,
Господи, яже являеши на мне грешном!"
На мне, многогрешной! Слава щедротам Твоим, Господи! Ныне и присно и во
веки веков.
Прости меня, Господи, что опять принимаюсь за старое. Уже больше половины
кассеты
наговорила. Теперь немного осталось. Нельзя же не досказать. Дальше я помню все
по дням.
Когда прошли две недели, было девятнадцатое марта. Заседание суда было
назначено на
шестнадцать часов тридцать минут. В этот день по нашему делу должно было быть
вынесено
решение. Я приехала на двадцать минут раньше. А он, наоборот, на полчаса
опоздал. Заседание
уже хотели отложить, когда Костя вошел в зал, не вбежал, спокойно, молча вошел,
как ни в чем
не бывало сел на свое место и глазами сразу нашел меня. Если у вас когда-нибудь
была собака,
вы это можете по собаке хорошо знать: как она выбегает из кустов и сразу же,
всего на миг
смотрит прямо вам в глаза, и за это мгновение она все про вас понимает: какое у
вас
настроение, довольны ли вы ею, можно ли ей побежать и еще поноситься, не сильно
ли это
обидит вас... и вы ведь тоже это все сразу про нее понимаете. Но тогда,
девятнадцатого марта,
когда мы с Костей посмотрели в глаза друг другу, это чувство родной собаки,
живущей в
нем, - это было еще далеко не все, главное - мне вдруг стало ясно: моя жизнь
меняется, уже
целиком изменилась. Моя жизнь - это жизнь в его взгляде. Я - белый экран, я -
ничто без
этого света, который в меня бьет, как будто из кинобудки, и делает меня мной...
нет, намного
лучше меня.
Судья присудила Костиной компании выплатить нашей компании основной долг и,
учитывая предоставленные ими балансовые документы, только треть от суммы штрафа,
которую предусматривал договор. Тем не менее Костя расстроился. Я видела это, но
уже
какими-то другими глазами. И только по инерции радовалась за себя, из одного
чувства долга
ждала минуты, когда сяду в машину и смогу доложить начальству о в общем-то
благоприятном
для нас исходе... Костя подошел ко мне прямо в зале. Сказал, что решение суда
будет
обжаловать в апелляционной инстанции. Я спросила: "Вы думаете, в этом есть
смысл?". Он
сказал: "Безусловно! Я увижу вас там! - и совсем другим, бережным голосом: - Или
все-таки
раньше?" Я испуганно сказала: "Нет, там!" Он кивнул, подошел к судье. И потом
еще в
коридоре мы ждали, чтобы нам на руки выдали решение. Конечно, он мог уехать, мог
оставить
юриста, что впоследствии все-таки и сделал. Но сначала мы сидели друг против
друга в старых
дурацких деревянных, на три места, сиденьях-креслах, как в клубах нашего
детства, и я не
знала, куда деть глаза. И смотрела на его легкую итальянскую дубленку с
серебрящимся
подшерстком, лежавшую с ним рядом, на соседнем сидении. Она мне казалась какойто
абсолютно прекрасной, потому что была его продолжением. И какое-то время потом
это же
было со всеми его вещами - со всем, к чему он прикасался. А Костя вдруг стал
рассказывать
мне анекдот про эстонца, который вытащил золотую рыбку. Она ему говорит:
"Отпусти меня, я
исполню три твоих желания!" А эстонец взял ее за хвост и стал бить о дерево: "Не
натта
каварит са мной па-русски!" И я так смеялась, как нельзя смеяться анекдоту. Так
можно только
смеяться от счастья. И тогда я первый раз увидела, какая у него чудесная, добрая
улыбка. А
потом он посмотрел на часы и сказал, что больше не может ждать. Сказал по
мобильнику
своему водителю, чтобы тот подъезжал к подъезду. И ушел. А я тогда в первый раз
по-настоящему ощутила, какая между нами дистанция: социальная, иерархическая, и
что ее
ведь все равно никогда не преодолеть.
Спустя одиннадцать дней он позвонил мне на работу и сказал, что у него есть
ко мне одно
деловое предложение. А у меня к тому моменту времени уже было чувство такой
обреченности
этому человеку - понимаете, я могла ехать в машине и начать реветь прямо за
рулем или
чистить картошку и знать, что сейчас в кухню войдет Леночка, и все равно не
суметь себя
пересилить, и на ее испуг: почему я реву, сказать, что очень болит голова,
никаких сил нету
терпеть. А на самом деле я просто была белой обвисшей тряпкой в пустом кинозале.
И когда
Костя тридцатого марта вдруг мне позвонил, мне было совершенно все равно:
связана наша
встреча с приближающимся заседанием апелляционной инстанции или не связана,
попытается
ли он через меня передать какие-то дополнительные условия моему начальству... я
почему-то
думала, что попытается. Ну и пусть себе. Мне было нужно для жизни, для выживания
хотя бы
на миг оказаться в потоке, в свете его глаз.
Свидание он назначил в довольно скромном кафе на Старом Арбате. Из-за
пробок на
Садовом кольце я почти на двадцать минут опоздала. Когда я вошла, он даже не
сразу смог
взять себя в руки: он уже был уверен, что я не приду - двухметрового роста
мужик, второй
человек в очень крупной инвестиционной компании! Я вошла, а он от неожиданности
привстал,
сел, качнулся назад, вытер пот со лба... Я согласилась только на кофе, чтобы
избежать любой
возможной двусмысленности. Сказала: "Константин Васильевич, я слушаю вас". Я
даже
достала ежедневник и ручку. А он вдруг сказал, что хотел бы сделать одно
предложение мне
лично, что он оценил мои деловые качества и хотел бы, чтобы я как юрист пока на
договоре, но
потом, весьма вероятно, уже и в штате, сотрудничала с его компанией. И с ходу
предложил мне
высокую, очень высокую оплату моих услуг. И еще он сказал мне голосом почти
умоляющим:
"Только не отвечайте сразу. Недели вам будет достаточно, чтобы все обдумать?"
Я никак такого поворота не ожидала. Я сказала, что до окончания нашего с
ним дела
подобные вопросы обсуждать не могу, просто-таки категорически отказываюсь и
очень прошу
его подобных встреч со мной не искать... При этом каждые полторы минуты звонил
мобильник, лежавший перед ним на столе, и еще раза три мобильник, лежавший в
кармане его
пиджака. Только в эти минуты я могла его разглядеть, какие у него большие и помужски
красивые руки, как он красиво держит между большим и средним пальцами дымящуюся
сигарету... Какие у него очерченные губы, как азартно он распоряжается ими -
губами,
фильтром, сигаретой и этими звонящими ему, ходящими без него в потемках людьми.
А когда он вдруг бросал на меня свой быстрый, искрометный взгляд, у него в
глазах была
такая зависимость и нежность, такое восхищение, и кем? - я же через всю жизнь
пронесла, что
мне говорил когда-то Валерка: "Посмотри на себя и посмотри на него!"
И вот я встретила человека, который стал меня расколдовывать - впервые в
моей жизни.
А я не могла себе позволить ничего, даже улыбнуться в ответ. Мои обязательства
перед
Валерой, перед Леночкой - для меня они имели очень большое значение. И когда
вдруг
зазвонил мой мобильный и я стала говорить с Валерой при нем, - Лена
отпрашивалась до
рассвета в какой-то ночной клуб в компании с одной очень сомнительной девочкой,
и нам
срочно надо было придумать, под каким предлогом ее туда не пустить, - а Костя
сидел
напротив меня и все это слушал, - у меня было чувство такого предательства с
моей стороны и
такой вины: что если с Леночкой что-то случится, ее там уговорят попробовать
экстази или
что-то подобное...- это будет на моей совести, потому что я тут сижу,
расколдовываюсь,
понимаешь ли, на старости лет, вместо того чтобы быть дома и заниматься
ребенком. И в тот
миг, когда я все это так остро, так правильно переживала, стоило мне отключить
мобильный и
увидеть, что творится в эту минуту с Костей, который вот сейчас на моих глазах
узнал, что у
меня есть семья, есть муж, дочь, - более того, он увидел меня, им целиком и
полностью
принадлежащую, - и у него опять выступила на лице испарина, а платка с собой не
было и он
вытащил из пластмассового стаканчика салфетку и стал ею промокать лоб...
А платка у него с собой не было, потому что он жил без семьи. Но я об этом
еще очень
долго не знала. Даже когда я ушла из дома и стала снимать квартиру, он продолжал
говорить,
что у него есть семья: два сына, двенадцати и четырнадцати лет, и прибалтийкажена
с очень
суровым характером. А на самом деле он с ними давно не жил, я даже и не знаю,
сколько уже
лет. Он вообще все время стремился, чтобы я знала о нем по минимуму. Чтобы я для
него была
как Бэла из одноименной повести Лермонтова.
А мне ведь и про Бэлу тоже в свое время звоночек был. Моя Лена ну никак в
школе
ничего не хотела читать. И сколько я ей ни объясняла, что это классика, что это
любой
культурный человек обязан знать, - она же копия своего папы, у нее на все всегда
была его
кривая ухмылочка. И вот приходит моя Лена из школы и говорит: "Нам учительница
на уроке
"Бэлу" читала... без пейзажей, конечно, а так подряд... (это до чего же бедные
учителя дошли с
нашими неучами компьютерными!). Мама, ой... я так плакала! Мне так было
стыдно!". А я ей
говорю: "Глупенькая, чего же тут стыдиться? Ведь это же классика, это - на все
времена!"
Я эту фразу свою потом часто вспоминала: сидела вечерами, бессмысленно его
звонка
ждала... и думала: вот тебе, Алла-Бэла, и на все времена.
Я когда себя спрашиваю: сколько времени я была счастливой... как пела Алла
Борисовна:
сто часов счастья, разве этого мало? - были ли у меня хотя бы эти сто часов?
После этого
кафе, что правда, то правда, я не ходила, я день или два летала. На меня стали
оборачиваться
даже совсем молодые ребята. Я себе накупила каких-то глупостей типа бижутерии,
шляпки,
длинного шарфа - мне нужно было свой деловой стиль смягчить, сделать более
женственным.
Я даже более смело постриглась, оригинально покрасила волосы прядями. Даже стала
ходить к
массажистке... Но все это время, всякую минуту меня изнутри, как мышь сырную
голову,
выедала тоска: я не могла позволить себе разрушить семью, и я не могла жить без
этого
человека. Я настолько уже не могла без него жить, что я вдруг отпрашивалась с
работы, ехала к
его офису, припарковывалась так, чтобы мне был виден вход, и ждала минут по
тридцать-сорок,
иногда по часу: вдруг он выйдет? Видимо, мне просто был физически нужен этот
стресс,
потому что никакого другого выхода у моего состояния не было. От всякого
поворота их
двери-вертушки сердце падало в такую страшную глубину... Что я говорю? В ад
падало мое
сердце. Господи, что же я делаю? Если Ты хочешь, чтобы я замолчала, Господи, дай
мне
понять: что же это было такое, чтобы я до сих пор, Господи, перебирала эти наши
встречи и,
видишь, невстречи даже, как четки?.. Вместо четок, прости меня, Господи! Отец
Виталий еще в
тот раз их принес: на кресте читай "Верую", на большой бусине - "Отче наш", на
малых -
"Радуйся, Мария!" - весь полный круг, и так очистишься душой.
Господи, сделай же что-нибудь! Неужели я такая великая грешница, что мне и
сейчас не
может быть покоя от этого человека? Святая мученица Матрона с семи лет ослепла,
а с десяти,
покалеченная собственными родителями, была прикована к постели. И не роптала, и
ничем
иным ни разу, Господи, Тебя не прогневала, а только во славу Твою исцеляла
людей. И
схимонахиня Феодосия из-за высохших ног пролежала сорок лет, а говорила об этом:
"Господь
так утешает! Никогда я не пожалела о калечестве своем!". И схимонахиня Сарра - у
нее, у
бедной, ноги настолько свело - ступни в спину уперлись, а имела дар непрестанной
молитвы,
в день по несколько тысяч молитв читала, и люди, миряне, к ней так и тянулись:
такое ей было
дано послушание - мирян принимать, в иные дни - и до пятисот человек... Научи не
роптать,
Господи! Научи истинно раскаяться. Только сначала скажи: в чем? В том, что я
вдруг стала
слишком женщиной, Господи, - да? в этом? Как тогда, на Фединых проводах в армию,
в их
саду, опять стала чувствовать всю себя, свою кожу, и мое тело стало двигаться
как будто не
случайно, а как в балете или как в ритме какой-нибудь мелодичной итальянской
песни:
"Феличита... Феличита..." И Москва никогда не была такой красивой, как в ту
весну и в то
лето, и ко всем людям вокруг у меня больше никогда уже не было столько нежности
и жалости,
оттого что они не слышат этой музыки, они не видят, как все не случайно, как все
чудесно
взаимосвязано, вытекая одно из другого. В природе это можно ощутить, например,
когда ты
стоишь на очень высоком холме и налетает сильный порыв ветра, и вот он сначала
ударяет тебя
в спину, потом ты видишь, как волнами стелется трава и как она серебрится,
вздымается, а
дерево вдалеке еще стоит неподвижно, но волны травы бегут, несут к нему, будто
мотив, свои
колебания... и вот это огромное дерево вдруг тоже, наконец его расслышав, как
дирижер, разом
вскидывается и какое-то время думает, что дирижирует, но это не так - это музыка
дирижирует всеми. И я так жила, и мне казалось, что теперь это будет всегда.
После решения апелляционной инстанции в нашу пользу компания, в которой
Костя был
вице-президентом, кассацию уже подавать не стала. Но основной долг и часть
причитающегося
штрафа они предложили нам выплатить частично векселями, а частично бартером, и
по этому
поводу у нас снова начались деловые контакты. С нашей стороны в них еще
участвовал наш
коммерческий директор Николай Николаевич... И, понимаете, мне постоянно было
перед ним
неудобно. Потому что мне было достаточно немного нахмурить лоб, а Костя, даже
если он
сидел ко мне вполоборота, даже спиной, вдруг испуганно оглядывался: "Алла
Кирилловна,
что-то не так?" Мне казалось, что все уже ясно видят, как он настроен на одну
меня, и как я
тоже не то чтобы беру его сторону, но начинаю его мысль подхватывать, развивать,
потому что
я понимала уже его с полуслова.
А потом, это было двадцать первого апреля, Костя вдруг позвонил мне на
работу и сказал,
что хотел бы вернуться к разговору о моем с ними сотрудничестве на договоре. И,
не дав мне
ответить, тут же, с ходу, назначил свидание на десять вечера возле казино
"Метрополь". Я
только успела спросить, а нельзя ли встретиться в какое-то более удобное время,
допустим,
завтра, а он сказал, что рано утром должен на неделю улететь и хотел бы мой
ответ услышать
до этого.
То есть уже нельзя было сомневаться, мы подошли к моменту истины. И я
ничего умнее
не придумала, как позвонить на работу Вал
...Поділитися у соцмережах