Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
...чтой. Бабушка поднялась. Я шагнула к ней, чтобы взять ее под руку. Она же
вдруг вскинула
подбородок. Скрюченные подагрой пальцы смяли, потом развернули носовой платок и
он,
перекрахмаленный, до блеска разглаженный, хрустнул. Или по ветхости треснул?
Что-то
происходило, чего я не могла понять. Немец как будто тоже занервничал. Повисла
странная
пауза. Бабушкин локоть выскользнул из моей руки. Она наклонилась и, найдя под
подолом
сарафана резинку, подтянула ее вверх вместе с чулком. А потом, распрямившись,
вдруг
шагнула к столу переводчицы: "Я хочу, чтобы вы записали следующее!"
Переводчица спросила у немца глазами: что делать? Немец кивнул и на всякий
случай
стал мягкой салфеткой протирать свои японские очки, раньше я про такие только
слыхала:
легкие-легкие, с тонкой и очень гибкой оправой, ее еще называют "леской" -
говорят, они
стоят баксов пятьсот.
Ну вот, Артюша, мы и подобрались к тому, ради чего я села писать тебе это
письмо - так
сказать, к новости, от которой мне все еще некуда деться.
Бабушка диктовала, переводчица послушно выстукивала.
На сохранившейся у нас фотографии Жанночке около полутора лет. Взрослые
позируют, а
моя маленькая тетя на руках бабушки Лизы изогнулась, голова чуть повернута, чуть
закинута,
волосики прилипли ко лбу, на ней свитер ручной вязки, должно быть, она уже
успела в нем
набегаться, теперь ей жарко...
В сентябре сорок второго Жанночке исполнилось три. Где-то около этой даты
бабушке
удалось вывести ее из гетто. До переправки на большую землю неделю, максимум
десять дней,
девочка должна была жить у Вали. Но ребенка в подполе не удержишь. И Жанночка
носилась
по квартире, носилась по общему с соседями коридору, гоняясь за двумя маленькими
Валиными детьми, Светой и Олегом. Бегала за ними и весело кричала: "Рихтер идет!
Рихтер
идет!" Все дети, которых она знала до этих пор, именно так играли друг с другом.
Рихтер был
начальником минского гетто.
Его имя в Минске было известно каждому. И Валя - она ведь и без того
рисковала не
только собой, но и жизнями своих детей, - попросила бабушку до появления
документов и
самой возможности переправки, буквально на несколько дней, отвезти девочку
обратно в гетто.
Именно в эти несколько дней она и погибла вместе со своей бабушкой Лизой в
специальном фургоне, оборудованном для умерщвления газом.
Переводчица, как и немецкий сотрудник Фонда, наверное, слышали истории
пострашней.
Они еще раз сдержанно бабушку поблагодарили, немец даже привстал, выразил
сожаление, что
им пришлось нас побеспокоить.
"Так что Жанночка отчасти сама виновата в своей смерти", - сказала вдруг
бабушка.
Я сунула под язык валидол. Мне просто понадобился во рту этот холодный,
резкий вкус,
отрезвляющий, какой-нибудь.
То, что бабушка рассказала об этом не мне, а им, чтобы они дали денег, но
дали,
собственно говоря, для меня, на прокорм семьи со своим университетским
образованием
фактически не способной... и то, чем она вдруг закончила свой рассказ - то, что
она до сих
пор как будто искала себе оправдание, но искала так, как могла лишь она, моя ни
на кого не
похожая бабушка, искала и не находила его, - никакая еврейская скрипка выплакать
за меня
не могла бы. Разве что кантор, своим протяжным то ли пением, то ли уже
завыванием
балансирующий непостижимым образом на грани красоты, достоинства, сдержанности и
отчаяния.
О, небеса мои, вы опустели,
Вы - мертвая, бесплодная пустыня.
Единый Бог здесь жил, - теперь он умер.
Этих слов, конечно, ни один кантор пропеть не возьмется. Они - из "Сказания
об
истребленном еврейском народе" Ицхака Каценельсона. Заметь, не об истреблении -
об
истребленном. Потеряв в Варшаве двух маленьких сыновей и жену, сам он погиб два
года
спустя в Освенциме, вместе с последним, третьим сыном.
Но дети еще могут улыбаться...
Какое утешенье: дети слепы
И, слава Богу, осознать не в силах,
Что все мы к смерти приговорены.
Понимаешь, я стала читать то, от чего всю жизнь бежала. Дневник Анны Франк,
"Тяжелый песок" Рыбакова, "Язык Третьего рейха" Виктора Клемперера, "Черную
книгу" под
редакцией Гроссмана и Эренбурга (в ней есть глава "Минское гетто", начальник
гетто Рихтер
упоминается в ней пять раз). Ты все это можешь найти в большой комнате, в левом
стеллаже,
на второй полке сверху. Когда ужас все время у тебя за спиной, все-таки следует
обернуться. И
посмотреть ему в глаза. Я знаю, сейчас твой ужас - другой и о другом. Прошлой
осенью, когда
взрывались дома в Москве и вы с мальчишками бегали проверяли, закрыты ли у нас
подвалы, а
потом, обнаружив на соседней стройке мешки с цементом, приняли их за гексоген,
переполошили старух во дворе, я же сказала тебе - сказалось как-то само: "Если
нам суждено
погибнуть, не думай, пожалуйста, что это... так уж и ни за что. В Чечне гибнут,
уже погибли
десятки тысяч таких же, как ты, как я, обыкновенных мирных людей. Разве мы с
тобой сделали
что-нибудь, чтобы их спасти?" - и как же ты вскинулся (потому что решил: я не
боюсь твоей
смерти!), стоял совсем еще несуразный, губастый, лопоухий, и кричал: "Я ни в чем
не виноват!
Я хочу жить! Жить! Или ты, может, вообще в назидание собираешься отправить меня
в
Чечню?! Вы с отцом вообще думаете об этом?"
Артюхин, ты ведь уже большой? И я не мучаю тебя этим письмом, правда? Я
просто не
знаю, чем его закончить. Сажусь за компьютер уже третье воскресенье. А что-то
самое главное
словно бы и не сказано.
Знаешь, какие самые мои любимые слова в молитве Иоанна Златоуста? "Господи,
избави
мя всякаго неведения, и забвения, и малодушия, и окамененнаго нечувствия".
А как были изобретены душегубки, знаешь? Однажды Гиммлер лично приехал в
минскую
тюрьму, чтобы посмотреть на расстрел ста заключенных. Увидев результаты первого
залпа, он
едва не упал в обморок: оказалось, две еврейки остались в живых, и с шефом
гестапо случилась
истерика. Итогом этого личного впечатления явился его приказ (датированный
весной 42-го):
женщин и детей отныне не расстреливать, а уничтожать в душегубках. Автофургоны
для этой
цели были специально сконструированы двумя берлинскими фирмами: с запуском
двигателя
выхлопные газы подавались в закрытый кузов, за 10-15 минут умерщвляя всех, кто
там
находился. Впрочем, водители часто спешили, сразу нажимая на акселератор до
отказа, и
вместо "щадящего" погружения в сон люди погибали от мучительного удушья. Один из
создателей автофургонов доктор Беккер даже жаловался на это высокому
начальству... В том
же самом письме он возражал против того, чтобы персонал СД выгружал из душегубок
трупы
женщин и детей, поскольку это причиняет ущерб их здоровью (солдаты жалуются на
головную
боль), а также наносит сильнейшие психологические травмы.
Получается, они тоже были людьми?
Я думаю, все самое страшное на земле происходит оттого, что в другом
человеке легче
всего заметить другое: нос без "переимочки", мясистые губы, слова молитвы...
Ведь это так просто, это - у каждого из нас в крови. Совсем недавно в
Англии среди
десяти-двенадцатилетних детей был проведен такой опыт: детям выдали толстую
пачку
фотографий и попросили разделить их по принципу "нравится - не нравится". Дети
не знали,
что в пачке были перемешаны фотографии немцев и англичан, но почти безошибочно в
стопку
"нравится" собрали своих соотечественников, а в стопку "не нравится" - чужаков.
Мне рассказывал один десантник, за полгода до этого вернувшийся из
Афганистана, -
было это в восемьдесят третьем году, - год помню только потому, что ты в это
время сидел в
моем животе, и я уже об этом знала, а он нет. Юра - вот как его звали! Юра
работал в нашем
метеобюро в военизированной охране и зачем-то ко мне клеился... И с легкой
бравадой
рассказывал, что до сих пор ходит по улицам и в каждом впереди него идущем
человеке по
привычке ищет слабое место - куда бы всего разумнее нанести удар. И еще он
сказал, что
убивали они в Афгане нелюдей, все месяцы в учебке им объясняли: "духи" - не
люди... (А ты
ведь уже и не знаешь: духи - это душманы, воины Аллаха.) За десять лет афганской
войны мы
положили там один миллион человек - вместе с детьми, женщинами, стариками. Но
истребить
один миллион человек невозможно. Один миллион нелюдей, как показывает мировой
опыт, -
легко.
Я отчетливо помню, как несколько месяцев после этого разговора мне было
стыдно жить.
И еще я помню, как боялась, что этот вирус проникнет в тебя, в твою
беззащитность. И
всячески эти мысли (и те, и эти - все скопом) от себя гнала. Вспомнила я о них,
как ни
странно, только в этом году. На той же полке в большой комнате, в красной папке
ты сможешь
найти переведенную Лизой по моей просьбе статью Хаима Маккоби "Истоки
антисемитизма".
В ней есть и такие строки:
"...массовое уничтожение евреев при Гитлере осуществлялось с согласия
подавляющего
большинства его подданных. Ведь Гитлер предложил также "программу эвтаназии"
(умерщвления больных наследственными болезнями), но возмущение общественности и
протесты Папы Римского принудили его от нее отказаться. Однако положение евреев
не
вызвало подобных протестов и возмущения. Ибо христианам свойственно считать, что
евреи,
убившие Бога, заслуживают любых возможных страданий".
конец 20-го века
Нет, я уверена: сегодня подавляющему большинству христиан несвойственно так
считать.
Но так ощущать - смутно, невнятно, практически неосознанно... Ведь в
ребенка-христианина с самого раннего детства, когда он еще некритичен, когда до
самых
глубин подсознания распахнут, входит весть о народе, распявшем Бога. И это уже
навсегда
делает из еврея "другого".
Так природа (см. эксперимент с английскими детьми) и культура начинают
работать
заодно.
После собеседования в Фонде я отвезла бабушку к ней домой. Она была как
будто бы
даже в хорошем настроении. Сказала, снимая мою старенькую, еще школьную
мутоновую
шубу: "По-моему, мы их победили! - и без всякого перехода, без вздоха, ровно с
той же
интонацией: - Когда я думаю, сколько я пережила, то сама себе даю сейчас
характеристику и
говорю: я - герой".
Я хотела приготовить ей ужин, но она до сих пор не любит, когда кто-нибудь
возится в ее
кухне, кладет не на место ее вещи... Тут позвонила соседка, видимо, спросила,
почему днем
бабушка не вышла гулять, а мы уж подумали... Баба Рива сказала: "Нет, не
заболела. Внучка
возила меня в кинотеатр. Я вам завтра расскажу, какой фильм. Извините, мне
сейчас некогда,
она еще у меня! До свидания! - и, повесив трубку, потянула с насмешкой, как это
бывало еще
в моем детстве: - Милое созданье!" Только телефон у нас был тогда с дискомвертушкой,
черный, высокий, с впалыми боками...
Про гетто, про смерть почти всех ее близких во дворе никто не должен был
знать. Я
думаю, бабушка не рассказывала об этом из гордости - чтобы не жалели.
Только в этот день, выпавший из одного времени в другое, я могла осмелиться
спросить
- вот и спросила: "Бабуля, а как ты узнала о смерти Жанночки и мамы Лизы?" Она
стояла
перед трельяжем, вынимала заколки из коротких волос, я только утром ей их
подстригла.
Ответила не оборачиваясь: "Не помню. Люди сказали, - и снова без всякого
перехода: -
Когда придут эти деньги, не тяни! Не тяни, Ира, как ты умеешь! Надо сразу
оформить
доверенность на тебя".
Первые деньги уже пришли, это ты знаешь...
Артюх! Я наконец поняла, что хочу сказать напоследок. Ты - моя жизнь. И
будь мне,
пожалуйста, счастлив!
Мама
А.К.С. опыт любви
Я, Алла Сыромятникова... русская, родилась в пятьдесят седьмом году в
городе Копи,
образование высшее, сейчас мне сорок четыре полных года... То, что я сейчас
собираюсь
рассказать не лично кому-то, а просто на диктофон, связано с тем, что я хочу
оставить после
себя живой голос и тот единственный опыт, который вообще-то каждый человек
уносит с
собой. Зря я сказала, что единственный, это гордыня за меня говорит. Я очень
сейчас волнуюсь.
Даже не думала, что так будет.
Меня покрестили в восемь месяцев, а о Боге я вспомнила, когда начала
умирать. И мне
очень еще не хватает твердости в вере. Как бывают намоленные иконы, так и
человек бывает
намоленный. А я еще как сырая доска. И ведь покрестили меня, когда я умирала в
первый раз
- восьми месяцев от роду, от воспаления легких. Приехала из деревни бабка, мать
отца: "Ах
вы, нехристи, басурманы!" И ведь батюшку откуда-то привела. И все, я пошла на
поправку.
Вообще-то я составила план, чтобы не забыть, что сказать. Под первым
номером у меня
стоит "что такое женщина и в чем смысл ее жизни, как я теперь это понимаю". А
правильнее
было сказать: как я этого никогда не понимала и почти целую жизнь прожила,
считая, что я
прежде всего человек, на втором месте у меня стояло, что я - профессионал, а что
я
женщина...
У меня было два старших брата, и мне от них доставались только одни
мальчуковые вещи.
Жили мы не сказать, что в бедности, тогда многие так жили, особенно у кого отцов
не было:
картошки с макаронами мать наварит - суп! латки на панталоны поставит - дальше
носи, а
которые новые - не смей, эти только если к врачу. Брюки мне от брата переходили
уже
залатанными, - ты же девочка, сиди скромно, коленки не раздвигай. Это сейчас,
когда очень
уж заметное расслоение произошло, говорят, уже и у нас, в Копях, в районе
Благовещенского
собора, директорский корпус себе трехэтажные особняки возвел и еще два этажа под
землей, а
половина предприятий стоит, зарплату по полгода не выдают и многие люди в
основном от
своих огородов кормятся, хорошо, если кому дети помогают, - та же самая наша
прошлая
жизнь стала бедностью называться.
У меня до десяти лет ни одного платья не было. Только коричневая школьная
форма и к
ней два передника: черный с ровными бретелями, как у сарафана, и белый с
присобранными,
порхающими крылышками. Пару юбок мне тетя Валя, материна сестра, из своих старых
платьев перешила, а сверху я только мальчуковые сорочки носила и свитера. И в
футбол с
мальчишками, и через все заборы с ними, только бы взяли с собой! А дралась я
даже многих
мальчишек отчаянней. Меня бульдогом звали: вцеплюсь, а отцепить меня было уже
невозможно. Это была не я, а настолько другой человек, мне сейчас это очень
странно. И мечты
ведь были тоже только мальчуковые: прыгнуть с парашютом, машину научиться
водить, а если
война, - тогда американцы воевали с Северным Вьетнамом, и мальчишки между собой
говорили, что наши туда потихоньку забрасывают военных спецов, - и я, конечно,
мечтала, в
разведку. И даже когда я влюбилась, мне было четырнадцать лет, как Джульетте, и
я так же
по-итальянски горячо полюбила своего Ромео, он был одноклассником моего среднего
брата,
на целых два года был меня старше, - мне бы платье носить, у меня уже к тому
времени было
два платья, тетя Валя из своих перешила, одно даже чисто шерстяное, с
плиссированной
планкой впереди, - так нет, я еще большей пацанкой заделалась: они папиросы
смолить - и я
с ними, они мопед перебирать - и я туда же, они из мужской уборной прохожих
водой
поливать, и я тут как тут, шланг держу, чтобы с крана не слетел, - правда, это
вечером было, в
школе уже не было никого. А потом и записки носила Федоровой девчонке. А когда
он мне
сказал, чтобы с ними втроем гулять, потому что ее отец был против, не разрешал,
чтобы эта
девчонка с ним "ходила" (в наше время это так называлось: "ходить с парнем"), я
и ходила с
ними втроем. Они в подъезд уйдут целоваться, а я побелку с дома спиной обтираю.
Они потом
выйдут, у нее губы до того обцелованные, как пчелами ужаленные. Так я потом
приду домой, в
уборной запрусь, губы себе нащипаю, чтобы они такими же были, и смотрюсь в
зеркальце,
голову с плеча на плечо перекидываю, даже как будто любуюсь, - пока соседи в
дверь не
начнут стучать. Я и за шею себя один раз так ущипнула, мать потом с веревкой по
двору
гонялась, кричала: "Дрянь подзаборная! От кого засос?"
У меня любовь к этому парню была, его звали Федором, такой силы, мне сейчас
это очень
странно, откуда в четырнадцать лет такой силы в человеке может взяться любовь. Я
думаю, это
из-за того, что остальные чувства во мне атрофировались. И вся моя жизнь стала
одной
любовью. Я в ней жила как в яблоке. Червяку не может быть дела, что происходит
там, где
жизненных соков уже нет, - дождь, снег, война? Мама в тот год болела много,
тяжело, а я
вообще этого не видела. Она мне из больницы звонила, мой голос услышать,
поговорить со
мной, расспросить, - теперь я это как хорошо понимаю, когда мне Леночкин голос,
любой,
пусть недовольный, сердитый, Господи, лишь бы его снова услышать! - а тогдато...
я эти
мамины звонки только потому и помню, что она телефон занимала, мне Федор мог
позвонить! - а она о какой-то картошке: свари, купи, что вы едите там? что в
школе? поговори
со мной, доченька! - мама, о чем?!
В школу я шла, чтобы по дороге его встретить или на переменке пройти возле
кабинета,
где у них был по расписанию урок. Я увлекалась историей, географией, у меня были
большие
успехи в математике, я занималась в английском драмкружке, у нас была очень
сильная
англичанка, и мы сначала отрывки, а потом и целые пьесы разыгрывали Бернарда
Шоу, Оскара
Уайльда, совсем немного адаптированные, она вообще была молодая и очень
прогрессивная
женщина, Есенина, Цветаеву, тогда еще официально полностью не признанных, с нами
читала
при свечах, и ведь безотносительно к своему предмету, она очень хотела нам общее
развитие
дать, - но все это для меня тогда было как вкус промокашки. Яблоком жизнь
становилась
только тогда, когда я видела Федора или знала, что скоро его увижу, пусть только
тенью на
занавесях.
Когда они играли на пустыре в футбол, я туда носила бутерброды. У нас
иногда в
холодильнике совсем ничего не было. Так я однажды на хлеб соленые огурцы
кружочками
положила. И принесла ему и среднему брату. Брат съел, а Федор не стал, сказал:
какой же это
бутерброд? И стал огурцы и хлеб по кусочкам собакам кидать. На этом пустыре
всегда было
солнечно и лежали собаки, вся стая вповалку. И вот я почему-то так помню: у меня
от обиды
уже слезы стоят, Федя перед каждым броском подолгу целится, и я, как сквозь
линзы, смотрю
под его правую руку, в его подмышку с рыжими волосами, такую кустистую, глубокую
-
просто страшно смотреть. А от его запаха пота, настолько сильного, как
пересыпанного
махоркой, мне делается физически не по себе. И тут он еще ко мне поворачивается
и говорит в
том смысле, что, сама видишь, этого даже собаки не едят. И мне хочется
провалиться сквозь
землю или вообще умереть, потому что я не знаю, как мне жить дальше. Они с
братом в тот
момент уже сдавали выпускные экзамены и в той жизни, которая у Феди теперь
начиналась,
места мне точно быть не могло.
Миленький ты мой, возьми меня с собой... Лежа, конечно, не особенно
попоешь. А кроме
народных, я до сих пор люблю песни Раймонда Паулса на стихи Ильи Резника. Сейчас
таких
душевных песен, к сожалению, уже не пишут. Старинные часы еще идут, старинные
часы,
свидетели и судьи. Когда ты в дом входил, они играли гимн, звоня тебе во все
колокола. Когда
ты уходил такой чужой, я думала, замрут все звуки во Вселенной...
На Фединых проводах в армию столы поставили прямо у них в саду, его семья
жила в
частном секторе, Светка, это была уже его новая девушка, сидела на стуле, рядом
с ним, а все
остальные - на досках, положенных на табуретки, - было очень похоже на свадьбу.
На
некоторых деревьях еще висели яблоки, но листвы уже было мало. И облака, как
только осенью
бывает, припадали к земле. Дед Федора играл на гармони. Он потом уже и с
табуретки падал,
но только его поднимут, пальцы опять начинали бегать, как у трезвого, он был
очень большой
виртуоз. Мне было уже пятнадцать с половиной лет, а моя жизнь по-прежнему была
одной
любовью. Матери уже вырезали узел на левой груди, а полгода спустя узел на
правой груди
удалили вместе с соском, в деревне умерла бабушка со стороны отца, как раз
которая меня
покрестила, старший брат женился и переехал от нас к жене, она два раза лежала
на
сохранении, но первого ребенка все равно потеряла, мать говорила: сколько девок
было, а взял
никудышную, как раздвигать ноги, так с шестнадцати лет, а как покрепче их
сдвинуть, нет
привычки!.. - а все равно из этого года только и осталось перед глазами: Федин
сад в облаках
и как я для храбрости пью полстакана "Солнцедара", иду в их сарайчик с
инвентарем возле
уборной и, даже не знаю, сколько там терпеливо жду, оглаживаю рукой черенок
лопаты и ведь
чувствую, как он занозит меня, это больно, но эта боль для чего-то мне нужна.
Быстро темнеет.
Уже не парни, одни качающиеся силуэты идут в уборную и обратно. Федор тоже
качается. Я
окликаю его. Дверь чуть приоткрыта. Ему интересно. Он входит. Говорит: "Ты
кто?!" Я
говорю, что я - Алла. Он говорит: "Какая такая Алла?" Я говорю: "Мишкина
сестра". От него
сильно разит самогоном... Ему вдруг делается смешно. Он стискивает мне щеку:
"Будешь два
года меня ждать? Светка, блядь, ни хера не будет!" Я лепечу: "Поцелуй меня. Меня
еще
никогда...". Он вдруг сдавливает мне уши. Я закрываю глаза. Мне кажется, это
лошадь на моем
закинутом лице ищет сахар. Находит его и шарит еще! Никогда бы не подумала, что
между
людьми так бывает. Потом его руки пускаются своевольничать... Все могло тогда в
этом
сарайчике быть. Пусть по пьяному делу, ну и что? Я бы потом к нему в армию
ездить стала.
Мне тогда это было настолько нужно, это был бы толчок, который всю мою жизнь мог
в
другую сторону повернуть. А при тех обстоятельствах, которые в моей жизни
сложились, я это
только в сорок один год поняла... И для меня это было трагически поздно.
Жизнь невозможно повернуть назад, старинные часы никак не остановишь!..
Честное
слово, как мне сейчас жаль, что мы с Федей в том сарайчике вдруг оба в один миг
протрезвели.
Он сказал: "Блядь, ты же Алка, Мишкина Алка!" И отпихнул меня. Стал себя бить по
лицу:
"Блядь, блядь, блядь, ни хера!" Я упала на что-то. Может, на грабли. Утром левая
нога у меня
была, как светофор, снизу доверху вся в синюшных кровоподтеках. Мишка с матерью
решили,
что это мне в общей драке досталось. Когда совсем стемнело, новолипкинские
пришли - себя
показать, разве можно без этого?
Ой, что я вдруг вспомнила, прямо увидела... надо же, целую жизнь не
вспоминала: как раз
перед дракой, сумерки были, и в них уже стал туман концентрироваться - вокруг
кустов, на
деревьях, октябрь же был, и вдруг мой Мишка стал со всеми подряд пари на три
рубля
заключать, что вода может гореть. А мне говорил: "Алка, разбей!" Потом подошел к
их
рукомойнику на березе, поднял крышку, кинул туда спичку - так люди даже из-за
столов
повскакивали, так полыхнуло. Миша не мог, кто-то другой, видимо, налил туда
первача, а
Мишка мой первым допетрил... А у меня лицо еще было влажное от Фединых губ или,
может,
от слез уже, точно не помню. Но вот помню же, как смотрела на это синее пламя и
чувствовала
воздух вокруг, как он студит, трогает мое лицо. И у меня было удивительное,
неповторимое
чувство счастья, чувство себя самой, своей кожи, своего тела и нежности до слез
ко всем этим
пьяным людям вокруг.
"Склонные к сладострастию часто бывают сострадательны и милостивы, скоры на
слезы и ласковы; но пекущиеся о чистоте не бывают таковы".
Это - слова Иоанна Лествичника. Но процитировать их у меня стояло ближе к
концу. Его
"Лествицу" я стала читать недавно, с неделю назад. И я хочу сказать, что эти
слова меня
оглушили, как громом, понимаете... Это же я - сострадательная и милостивая,
скорая на слезы
и ласковая. Я, которая эти свойства в себе давно знаю... и именно по этим
свойствам делаю
вывод: значит, я - хороший, сострадательный человек. И вот из шестого века мне
раздается
голос аввы Иоанна: не поэтому! а потому что! Потому что ты - женщина в самом
элементарном, вульгарном смысле этого слова.
И теперь-то я знаю, что это так.
А в "Слове о целомудрии" у него есть еще и такая помета. Сейчас... Вот:
"Не забывайся, юноша! Я видел, что некоторые от души молились о своих
возлюбленных,
будучи движимы духом блуда, и думали, что они исполняют долг памяти и закон
любви".
И понимаете, что получается? Когда я из самых, казалось бы, чистых
побуждений о Косте
молюсь, которого сама я всей душой простить до сих пор не могу, но молю, чтобы
его Бог
простил...- понимаете, что получается?
Это все настолько важно. Мне хочется, чтобы вы тоже это почувствовали: в
каком
страшном заблуждении мы проводим свою жизнь, день за днем, минуту за минутой.
Помните,
раньше на набережных, на морских курортах, сидели умельцы и вырезали из черной
бумаги
портреты отдыхающих в профиль? И теперь представьте, что вы кладете такой свой
портрет на
черную же бумагу и рассматриваете его. Это и есть наша попытка понять свою жизнь
без
помощи Бога, без света Его истины.
Продолжаю запись на другой день, тридцатого марта две тысячи второго года.
Я дважды прослушала уже мной записанное. Столько слов, а по сути не сказано
почти
ничего. Но стирать не буду, потому что в нескольких местах мой голос очень уж
точно
выражает меня такой, какая я сейчас есть.
Девятнадцать лет я прожила в браке с человеком, который был мне и другом, и
любовником, и отцом нашей Леночки, очень хорошим отцом. Это я уже потом, когда
сказала
ему, что полюбила... нет, я сказала, что встретила одного человека... а Валера
меня огорошил,
что за время нашей семейной жизни имел несколько связей с другими женщинами...
Но сама я
все девятнадцать лет искренне считала, что у нас идеальная семья, дом, полное
понимание. Я не
знаю, как описать Валеру в двух словах. Хороший, заботливый, довольно унылый
человек,
временами довольно-таки язвительный. Сейчас он ведет со своей новой женой группу
ребёфинга, это такие дыхательные медитации, очень модные в последнее время,
особенно на
Западе. И опять хорошо зарабатывает. И очень мне материально сейчас помогает.
Большое
спасибо ему за это...
С Валерой мы учились вместе в Московском энергетическом институте. Я
приехала из
своей Тмутаракани, а он всегда, с рождения был москвичом. И когда он на первом
же курсе
решил, что я обязательно
...Поділитися у соцмережах