Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
...естно скажу: извините
меня,
Константин Васильевич, вот ваши деньги.
Но потом, когда я ехала в три часа ночи по пустой Москве, это желание стало
во мне
настолько огромным... И с этого времени подобные состояния вдруг ни с того ни с
сего меня
настигали фактически еще несколько лет. Сравнить это можно с очень сильной
перегрузкой
при взлете: та же унизительная, размазывающая тебя сила и даже вибрации почти те
же. Только
длился подобный "взлет" иногда до двух-трех часов. Да если бы с такой силой,
Господи, да
если бы с десятой частью такой силы мог человек тосковать по близости к Богу,
мир давно бы
стал другим. Но Ты, Господи, начал с того, что сказал: плодитесь и
размножайтесь. И это Твое
слово для человека так и осталось на первом месте.
Неделя до возвращения Кости тянулась, как в другой жизни год. А за год ведь
может
случиться все. И мы с Валерой уже договорились до того, что бросаем наших
"любовников" и
начинаем с ним все сначала. Причем мы оба искренне верили, что такое возможно.
Он взял с
меня слово, что я возьму на работе отгулы и на вторые майские праздники мы с ним
на
несколько дней поедем в Париж. Был такой фильм "Увидеть Париж и умереть". И это
название
тогда полностью передавало мои чувства. Костины деньги я запечатала в конверт.
То, что за
целую неделю отсутствия он мне ни разу не позвонил, на самом деле причиняло мне
такую
боль... и перенести ее иначе я не могла, а только - в полной решимости все
прекратить. И
тогда же, на той же неделе, у Леночки стали портиться отношения со своим
мальчиком Славой.
И она хлопала дверьми, а если звонили не ей, швыряла телефонную трубку, на одну
ночь домой
вообще не пришла, правда, мы знали, на какой она будет дискотеке, но мы же ее
туда не
пустили, и первую половину ночи под этой дискотекой в машине дежурил Валера, а в
четыре
часа с двухлитровым термосом кофе его приехала сменить я. В начале седьмого утра
Лена
вышла в обнимку с каким-то мальчиком, это точно был не Славик, тем не менее она
целовалась
с ним. И я еще подумала: ну надо же, чтобы мать и дочь были такими разными,
чтобы я
настолько не понимала собственного ребенка. Стояли еще довольно густые сумерки,
и я молила
Бога, только бы она не разглядела мою машину. Да, я молила Бога и о такой
ерунде.
Костя позвонил мне на работу двадцать седьмого числа, прямо из Шереметьева.
Он
просто сказал: "Алла, привет, это Костя", - и всё, и с этой минуты я молила Бога
о том, чтобы
дожить до вечера, потому что увидеть его улыбку и этот жест, которым он несет к
губам
сигарету, или другой, довольно-таки неуклюжий, которым поправляет ремень, когда
встает, -
любой жест, любое выражение глаз! - это было как Северный полюс для стрелки
компаса.
Когда я вспоминаю сейчас этот порыв у себя в груди - такой порыв к другому
существу может
иметь только кормящая мать к грудному ребенку. С Леночкой у меня это и было. А
после -
никогда. Не было, не было у меня выбора, Господи, наверно, я это хочу сказать...
я это и
говорю сейчас - себе в оправдание.
Понимаете, чтобы в каждом новом дне принадлежать Создателю, быть Его
любовью, Его
состраданием, о, сколько же надо для этого потрудиться, провести в неустанных
молитвах
часы, иногда в один только день по многу часов. А тут тебе все достается даром.
И ведь
поначалу до чего же похожие возникают чувства. Когда мы с Костей в десять вечера
встретились возле его любимого ресторана на Якиманке, у нас были лица и
движения, как
будто бы нам дали донести на третий этаж по пять десятков яиц, знаете, в таких
ячейках из
сжатой бумаги. И пока мы обсуждали, что заказать, и пока ждали, и когда уже ели,
это чувство,
ну, что ли, панической бережности - оно не уходило. И голоса от этого
истончились - и
Костин и мой, - я была уверена, что от нежности - у меня даже стало в горле
першить, уж так
я подсознательно налегала на связки. А сейчас я это понимаю совсем по-иному:
голос - это
еще ой какой эротический инструмент. Птички-то когда всего задушевней поют?
Когда
брачуются.
Все, все в нас - природа. Все, что ведет не к Богу, - можно без колебаний
сказать:
значит, это - она. И то же самое любовь к своему ребенку. Я же помню, как чужого
ребенка,
который Леночке на детской площадке песок в глаза насыпал, чуть не прибила.
Хорошо, его
мамаша рядом была, бросилась его отбивать. Как же я его трясла, Боже мой, я была
вообще не в
себе.
И вот мы с Костей сидели в отдельной кабинке, обтянутой пурпурно-синим в
полоску
шелком, на столе горела свеча, - впервые в жизни наедине. А с темами разговоров
вдруг
оказалось не очень. Ну, путешествия, ну, кухня в какой стране больше
понравилась... Тему
семьи не затронешь. Говорить о работе, но даже у меня это были предметы весьма
конфиденциальные, а уж на его уровне и подавно. Вот стали мы постепенно о детях
говорить. И
ведь оба чувствуем, как они нас разлучают, как вся наша жизнь через детей нас
разлучает. Но
делаемся от этого друг к другу еще испуганней, еще нежней... и потихоньку друг
друга в свои
жизни впускаем. И я же помню, какое это было для меня острое чувство
недозволенного! Как
это было для него, я не знаю. Для мужчины, я думаю, такое чувство может
возникнуть, только
если женщина в первый раз перед ним раздевается. А для меня и того было
достаточно, что я
ему говорила про Леночку, что она учится в предпоследнем классе, про трех
репетиторов, про
двух ее мальчиков... Когда отец Виталий придет, надо будет про это тоже сказать:
какое было
это извращенное удовольствие - срывать разлучающие нас завесы. Удовольствие от
бесстыдства. И за счет чего? За счет собственного ребенка! Я очень это помню.
Только тогда я
думала: вот, мы сделались еще на полшажочка ближе, а вот и еще. Особенно когда
он о двух
своих мальчишках рассказывал, что он их обоих отдал в экономический колледж, но
старший,
Максим, так серьезно увлекается компьютерами, что его, судя по всему, придется
перепрофилировать. А у меня вместе с кровью ухало в голове: он доверил! мне! имя
старшего
сына! Вот из таких нюансов для меня все тогда и состояло. А потом приходил мой
черед: "О,
Лена у меня с характером! Мама, всё будет по-моёму! Это она мне в три года
говорила,
представляете?" - а чувство при этом было такое, что я наклонилась и подтягиваю
при нем
колготки. И ведь ужасаюсь себе, и за этот ужас еще пытаюсь ухватиться... но
хочу, снова хочу
ужасаться!
Но чем он, конечно, меня тогда потрясал, это терпением. Мы с ним вышли из
ресторана, и
он только коснулся рукой моей щеки. И как бы между прочим сказал, что приглашает
меня с
пятого по девятое мая в Прагу, я еще подумала, что в ресторан, а он сказал, нет,
в город, в
столицу Чехии, и если вдруг у меня получится выкроить эти несколько дней, то он
завтра
подошлет мне на работу курьера за моим заграничным паспортом. И опять (до чего
же он был
тонкий психолог): не отвечайте сразу, подумайте, я вам завтра позвоню. А я на
это только
пожала плечами. Понимаете, пока Костя был рядом, мне казалось, что я смогу без
него, на
пределе возможностей, но смогу, и, значит, я должна, пока не поздно, это
разрушить.
В каждый период времени у каждого человека - свои герои. На тот момент я
все еще
очень лично переживала гибель принцессы Дианы. Она случилась в ночь на тридцать
первое
августа девяносто седьмого года. И потом пошел весь этот поток публикаций о ней,
брошюр, а
потом и книг. И я все, что могла о ней, читала. Я ни минуты не сомневалась, что
ее убила
английская монархия за то, что она носила ребенка от отца-араба, что у наследных
принцев
Уильяма и Чарльза не должен был быть такой низко-рожденный брат. Хотя когда я
думаю об
этом сейчас, после событий 11 сентября, потрясших Америку да и весь
цивилизованный мир, и
в перспективе всего дальнейшего противостояния, как теперь принято говорить,
сытого Севера
и голодного Юга, - я думаю, что со стороны английской короны это была роковая
недальновидность. Что этот ребенок был предназначен на роль миротворца. Ведь
сколько
добрых, богоугодных дел успела сделать за свою короткую жизнь его мать, и это
при тех
переживаниях и комплексах нелюбимой жены, которые ей пришлось испытать на
протяжении
всей своей личной жизни. Я до сих пор не могу об этом говорить спокойно. А вела
я ведь
совсем к другому. Я хотела сказать, что в тот отрезок времени немного стала себя
с нею
отождествлять. Тут отчасти виноват и тип внешности, особенно у меня была похожа
с ней
фигура и эта ее застенчивость и угловатость жестов - мне это и Валерка говорил,
и на работе
многие тоже, - и вот теперь отношения с Костей, которые начали возникать, они
мне казались
вариацией на ту же тему прекрасной и страшной сказки. У меня перед глазами так и
стояли ее
последние счастливые фотоснимки с Доди Альфайедом, подсмотренные папарацци, и
самые
последние в ее жизни кадры, за несколько минут до катастрофы снятые камерой
скрытого
наблюдения, когда она с Доди вдвоем выходит с заднего входа отеля "Ритц" - через
вертушку,
которая ее захватывает, заворачивает, как смерч.
И ровно то же уносящее чувство было у меня на другой день, когда я отдавала
Костиному
курьеру свой заграничный паспорт.
Дома я почти сразу сказала об этой поездке Валере. А как я могла иначе? И с
этой минуты
у нас начался ад. Леночке было сказано, что папа теперь будет спать в своем
кабинете, потому
что утренние медитации ему полезнее проводить там, на солнечной стороне. Но
отчего папа с
мамой практически перестали разговаривать, ребенку не мог объяснить никто. Моя
поездка в
Прагу называлась командировкой в Пензу, мой рев за закрытой дверью -
неприятностями на
работе. И когда Лена на первые майские праздники опять не пришла ночевать,
причем уже не
сказала, где будет, позвонила, что не придет, и бросила трубку, и мы с Валерой,
обзвонив всех
подруг, ни у кого ее не нашли и кричали друг другу: доволен? довольна?! - но я в
глубине
души ее понимала: в нашем доме просто стало нельзя находиться. В эту ночь Валера
не
придумал ничего умней, как попытаться восстановить наши супружеские отношения
путем
грубой силы. Потом успокаивал. У меня зубы стучали о стакан с валерьянкой, а он
говорил:
"Ну кто он у тебя, небось, мальчишка, прораб, компьютерщик, кто? Долбиться с ним
хорошо,
да? Ну хочешь, я первым расскажу? Лидка мне почки лечила, она же экстрасенс,
руками
лечила... Понимаешь, когда баба лечит руками, а потом и руками, и языком!.." Я
швырнула
стакан в стену. Я кричала: "Ради Лены! Если ты веришь хоть в какое-то божество!
Мы же
что-то ей сейчас причиняем!"
И то, что она как раз в тот период времени попала в компанию, где ей
показали, как
курить марихуану, анашу... и откуда же я знаю, как это все в дальнейшей жизни
для нее
отзовется, лично для меня это уж такой мой грех, - сколько мне отец Виталий ни
говорил, что
из-за отпущенного греха нельзя убиваться, - не могу, не выходит.
Кажется, пленка сейчас закончится. Какой же я стала болтливой. Не из-за
боязни смерти
- из-за трепета от памяти смертной!
О великий архангеле Михаиле! Помоги мне, грешной рабе твоей Алле, избави мя
от труса,
потопа, огня, меча, напрасныя смерти... от всякого зла, от врага льстивого, от
нашествия бури и
от лукавого. Избави мя, великий...
Начинаю новую кассету. Перерыв был больше чем в две недели. Очень много
было всего.
Леночка моя на три дня приезжала. Очень она повзрослела. И еще больше на Валерку
стала
похожей. Он в июле тоже ко мне собирается... Возили меня в областную клиническую
больницу на рентген, нашли в метастазах небольшой прогресс. И такое меня
охватило
отчаяние, уныние такое - два дня вообще не могла ни с кем говорить. А потом, это
Снежана
придумала, чтобы я вязала шапки и шарфы для детей из детдома. Стала собирать по
людям
старую шерстяную одежку, а мне приносит уже готовые мотки. Смотришь на вещь,
которая
после тебя будет... и будет согревать того, кто с рождения несчастней тебя. И
опять
подлавливаешь себя на умилении, на ласковых слезах. И тут же вспоминаешь:
пекущиеся о
чистоте не бывают таковы.
Все, что в нас природа, естество - все, все возогнать в дух. Боже мой,
какой же это
неподъемный труд - стать новым человеком, новым во всем, ведь христиане, по
слову
апостола, это - новые люди.
Однако и то, что было со мной, для чего-то же было дано. И пусть я не до
конца с
канонических позиций, но все-таки я хочу еще раз обернуться назад. Мы все-таки
не буддисты
- уничтожать свои фотоснимки. И да, пусть я даже хочу оставить свой живой голос.
Тоже,
между прочим, Божье творенье. Я свой голос никогда раньше не любила. А сейчас в
нем такая
своя певучесть есть, так интересно слушать: вверх-вниз, вверх-вниз, будто по
нотам. Когда
смысл уже знаешь, слышится и мотив. Я же в Москве все по-московски, рвано
старалась
говорить, только чтобы Валерка надо мной не смеялся, а тут мать, тетка, Снежанка
- все наши
- слова, как у нас положено, тянут понемногу. И я тоже с ними... Не знаю, мне
нравится.
Когда я вспоминаю наши с Костей в Праге, как он потом говорил, медовые дни,
это было
так же отчаянно, как бьется море о скалы. Если на протяжении долгого времени
смотреть на
прибой, возникает чувство такой бессмысленной траты сил, а в первые полтора дня
мы с
Костей вообще не выходили из гостиничного номера. Но тогда я понимала это так,
что он хочет
как можно скорее наверстать все годы, прожитые нами друг без друга, и меня
присвоить -
бесповоротно. И у меня даже вырвалось: если так хорошо, разве это может быть
грех? А у
Кости про это вообще почти не было слов. Он только смотрел на меня как на своего
маленького
ребенка и улыбался.
На другой вечер у него была назначена деловая встреча с партнером, который
специально
прилетел к нему из Амстердама. И я почти четыре часа ждала Костю в номере, мне
даже не
хотелось из него выходить, потому что это счастье вдруг разлучиться и ждать, и
видеть в окне,
на том берегу Влтавы, старый город, как он уступами дорастает до неба, а совсем
близко от
себя - Карлов мост, его величественные каменные изваяния и таких нелепых на их
фоне
ротозеев-туристов, и продрогших на ветру художников возле своих картин, и
негритосов,
разложивших на ковриках сумки и портмоне, а в зеркале видеть себя, такую новую,
в коротком
атласном халатике - в тот период у меня появились совершенно другие жесты,
движения,
такие же смелые, как у моей Лены, я больше уже не была угловатой, как принцесса
Диана. И я
тогда только поняла, что принц Чарльз, который ей всегда изменял с этой своей
пресловутой
Камиллой Паркер-Боулз, с лошадиным лицом да еще к тому же старше него, о чем
леди Диана
знала с самого первого года супружества, - это он ее сделал пожизненно зажатым
подростком.
А весь мир смел находить в этом прелесть.
Вот что такое счастливая женщина - которая может пожалеть даже принцессу!
Костя вернулся с четырьмя небольшими свертками. Я почему-то сразу поняла,
что в них.
И у меня кровь прилила к лицу. И он от этого тоже сразу смутился. Мне это очень
нравилось в
нем. И как он от смущения всегда начинал почесывать пальцем край брови возле
виска. И
голову при этом, как собака, наклонял немного вбок. И вот он высыпал эти все
свертки на
постель: "Ну, в общем, сама смотри, не понравится, выбросим!" - и пошел
заказывать по
телефону ужин.
Бездну, которая разделяет мужчину и женщину, люди преодолевают бесстыдством
-
иллюзорно, конечно. И вот я разворачивала эти его пакетики, а в них лежало такой
изысканности белье, оно вообще больше походило на ювелирные изделия, - и у меня
в груди
было снова чувство ужаса и восторга, как будто я падаю в бездну, буду падать в
нее всегда и,
значит, не разобьюсь.
Этот его довольно-таки дерзкий подарок объяснялся тем, что в ночь перед
вылетом
Валерка залез в мой чемодан, изрезал в клочья все, что там нашел, кроме верхней
одежды, а
атласный халатик уцелел потому только, что я засунула его в последний момент в
боковое
отделение с молнией. И когда мы с Костей стали распаковываться в гостинице, это
была такая
немая сцена. Сначала я просто молча захлебывалась слезами, а когда Костя вошел,
увидел мое
лицо, чемодан, ошметки, на него напал такой хохот... Я первый раз видела, как он
заразительно
хохочет. И я тогда подумала: и еще один ему плюсик. И вообще: есть ли у этого
человека
недостатки? За время этой нашей поездки мне удалось обнаружить только один. И
то: как на
него посмотреть, потому что у него же была совсем другая ментальность -
человека, который
постоянно имеет дело с денежными потоками. И, понимаете, вот он не мог потратить
двух
копеек, если ему это казалось неразумным. То есть все, что касалось денег, для
него это было
также свято, как для меня все, что касалось исполнения законов, договорных
обязательств,
постановлений суда... Надо было, например, видеть его сосредоточенное лицо,
когда он
высчитывал (бедный, без калькулятора), сколько надо оставить чаевых, ведь он же
вычислял
точный процент от поданной ему в чеке суммы. И когда мы в последний день пошли
наконец
посмотреть старый город и мне захотелось что-то себе купить на те его восемьсот
шальных
долларов, ведь он был рядом, я хотела, чтобы вещь ему тоже понравилась, и вот я
выбрала в
одном небольшом магазинчике изумительной красоты кольцо с двумя довольно-таки
большими
жемчужинами и вокруг было еще несколько совсем мелких бриллиантиков, и причем
стоило
оно как раз около восьмисот долларов, а Костя вдруг о чем-то спросил продавца и
сказал мне:
нет, в этом магазине покупать невыгодно - при выезде нам не вернут НДС. Я
отвернулась,
сделала вид, что хочу чихнуть, у меня слезы от обиды, к сожалению, выступают
очень легко, но
Костя предпочел сделать вид, что ничего не заметил. Вот такой это был человек. И
в этом
смысле наши отношения с ним незаметно вступили в следующую стадию, когда эта его
оглядка
на меня постепенно стала исчезать. Ведь он и по жизни был человеком, который
брал всю
полноту ответственности на себя и безапелляционно за всех один принимал решения,
и это же
самое я очень скоро стала чувствовать на себе.
Но дело в том, что поначалу, когда мужчина все за тебя решает, когда еще
две недели
назад вы друг другу были никто, и вот теперь он звонит и запросто говорит, что
через два часа
мы идем в театр или что через сорок минут мы ужинаем в "Савое" - это так
убыстряет время,
что уже делает вас почти семьей. И когда, наоборот, за полчаса до свидания он
его без всяких
объяснений отменяет: "Сегодня ничего не получится", - и даже никакого "Аллунь!"
- в этом
ведь тоже можно отыскать точку опоры: так без обиняков говорят только с родными
людьми. В
те полгода вообще все мои мыслительные возможности были направлены на
обоснование того,
что обосновать в мою пользу было на самом деле уже довольно-таки сложно. Но
когда я по
нескольку дней не видела Костю, и особенно если он подряд два или даже три дня
не звонил (а
так оно обычно и было), меня охватывала такая покинутость - вселенская... Но,
конечно,
наши встречи и нашу физическую близость это настолько обостряло - настолько, что
мне
стало казаться: только это и есть жизнь.
Он иногда мне звонил и просил: подойди к окну, я сейчас буду ехать мимо. А
у нас офис
располагался на девятом этаже. И я, например, никогда не была уверена, что машу
рукой
именно его джипу. Но это чувство счастья, что он меня сейчас видит, что я этой
минуты
все-таки дождалась и вот наконец живу - это на самом деле было убийство всех
остальных
минут, часов, дней, - тогда как жизнь в Его, Господа нашего, взгляде не
оставляет пустой ни
одну частицу твоего бытия. Но то мое житейское счастье было настолько
обостренным,
понимаете, и в этой его небывалой силе я видела доказательство правомочности
вообще всей
моей новой жизни.
И из этой своей правомочности - когда моя Лена, поссорившись уже со вторым
своим
мальчиком, мне кричала: "Почему тебе, ты же старая, тебе всё, а я на фиг никому
не нужна?" -
я ей без запинки, радостная, отвечала: "Доченька, у тебя все еще будет!" А Лена:
"И муж, и
любовник, да, в одном флаконе?! Нет, спасибо! Я своих детей пожалею!"
Разговоры в тот период у нас с ней вообще перестали получаться. И я тогда
ей написала
письмо, что у взрослых людей бывают между собой самые разные обстоятельства,
моменты, но
дороже ребенка у них до конца дней никого нет. В ответ Лена мне сунула под дверь
записку:
"Ложь для тупых! Или докажи обратное: живи со мной и отцом одной семьей!
Пока
еще дверь приоткрыта! Оступившегося в первый раз - бьют до крови, но не до
смерти!"
Это было девятнадцатого июня девяносто восьмого года. Я почему так хорошо
помню
число, потому что на другой день, ближе к ночи, случилась эта знаменитая буря с
несколькими
погибшими, с разрушениями зубцов кремлевской стены, с десятками тысяч поваленных
деревьев... Мы с Костей уже ехали по Полянке, оставался один поворот до
квартиры, где мы
обычно встречались. И тут полетели какие-то бумаги, газеты. Потом, мне
показалось, что лист
кровельного железа. И тут же хлынул такой силы ливень... но, понимаете, тот
режим, в
котором мне тогда было уже естественно жить, он предполагал именно такие
перегрузки. Рядом
с Костей не могло быть по-другому. И я подумала: так и надо. Потом на нас стал
падать
рекламный щит, Костя очень вовремя газанул. Я снова подумала: это по-нашему!
Потом у него
зазвонил мобильный, слышно не было совсем ничего, но хотя бы высветился номер. И
у Кости
по лицу прошла такая волна, как судорога, он сказал: "Это мать - с дачи, она там
одна", - и
стал прямо посреди улицы разворачиваться, чтобы ехать обратно.
Это было путешествие, как его Костя тогда назвал, десять тысяч лье под
водой. Мы
поначалу ехали хорошо если десять километров в час. На одной улице, еще недалеко
от центра
Москвы, я увидела: стоит "жигуленок", придавленный деревом. А движения машин уже
практически не было, и я сказала: надо бы посмотреть, живой там водитель, нет...
А Костя
сказал: для этого есть городские службы, каждый должен заниматься своим делом.
Конечно,
Валерка бы точно вылез и пошел смотреть. Но тогда я подумала: Костя - человек
совсем
другого масштаба. Но все-таки я потом его заставила, чтобы притормозил возле
поста ГАИ.
Джип "гранд чероки" - машина высокая, я когда из него выпрыгнула - мне вода была
почти
до середины икры и вот прямо сносила. Зонт у меня вывернуло еще до того, как я
его толком
успела открыть. Пока гаишник лениво спускался, вымокла до нитки. Номер дома,
рядом с
которым придавило машину, я ему назвать не смогла. Он только сказал: "А вас-то
куда черти
несут?" Передернул плащом и снова полез в свой стакан. Я была такая несчастная,
мокрая.
Костя достал мне из бардачка фляжку с коньяком, а посмотрел... он тогда в первый
раз на меня
так посмотрел - по касательной. А я от этого сделала новую глупость - в его,
конечно, глазах
- стала рассказывать, какую мне Лена вчера подсунула под дверь обидную записку,
я это
делала по инерции - я же помнила, какой ценой преодолевается дистанция между
нами... А он
посмотрел на меня еще более по касательной, потому что моя семья - это были
только мои
проблемы. И всю дорогу до самой его дачи мы промолчали. На полпути я попыталась
как бы
пошутить: "Кошка сдохла, хвост облез?" Потому что мы были с ним почти ровесники
и
наверняка у нас в детстве были общие присказки. Но он ничего не ответил. И эта
неизвестность,
которая раньше настигала меня без него, теперь впервые была с ним рядом. И еще я
очень
боялась увидеть Костину мать, а еще больше боялась ее не увидеть, если он уйдет,
а меня
оставит в машине... А небо при этом каждый миг сотрясалось зарницами, как будто
там все два
часа шла аккордная электросварка.
Под Москвой тоже очень много деревьев оказалось повалено. Даже в одном
месте дороги
нам пришлось их объезжать по встречной полосе.
Но в Костином дачном поселке никаких разрушений домов мы не нашли, только
было
выбито электричество, потому что деревья повалило на провода. Из гаража мы прямо
вошли в
его четырехэтажный, общей площадью шестьсот квадратных метров дом. И пока его
мать нам
несла свечи, в темноте целовались. А потом оказалось, что с южной стороны сквозь
закрытые
окна в дом залилась вода, вот такой был силы в ту ночь шквальный ветер и ливень.
Я
переоделась в сухое, только меня немного нервировало, чей же это теперь на мне
такой
женственный велюровый аккуратный халатик. Но я себе сказала, что в таких богатых
домах,
наверно, бывают и просто гостевые, ничьи вещи. И мы стали с ведрами и тряпками
эту воду на
разных этажах убирать, но это было почти безрезультатно, пока после двух часов
ночи ливень
не пошел на спад. Я с его матерью в основном спасала комнату Ярослава, младшего
Костиного
сына. И если вы помните, как себя ведет Татьяна в комнате у Онегина, какое
испытывает
волнение, осматривая его книги и вещи, то это отчасти передаст и мое состояние,
плюс надо
еще прибавить чувство, можно сказать, вандализма - а как иначе назвать вторжение
в чистый
мир ребенка чуждой женщины, которая, можно сказать, хочет у сына отнять отца? Я
тогда
только в этой комнате для себя окончательно поняла, что да, наши отношения с
Костей
неизбежно должны закончиться этим. И кроме матери Кости, которая мне держала
подсвечник,
на меня со стен смотрели трупы... группы хард-рокеров... вот видите, какая
правильная
оговорка, они же многие себе специально черным глаза обводят - моя Лена в свое
время ими
тоже заклеила полквартиры, - и от этого у меня было чувство, что эти люди, как
уже на
Страшном суде, свидетельствуют против меня за Ярослава... и за Максима тоже.
И когда Костя, веселый, разгоряченный от новой порции грога, к нам иногда
поднимался
со словами типа: "девочки, вы тут как - справляетесь?" - мне, конечно, была
такая радость
его вдруг увидеть да еще в такой необычной, экстремальной ситуации, - от блеска
свечи лицо
у него было почти незнакомое и такое значительное, как у рыцаря под забралом,
как будто я
видела его сквозь металл, - но только я снова начинала возить по воде тряпкой, и
я
чувствовала, как у меня идут спазмы в горле. Потому что когда наши дети нас
разлучали на
словах, это еще было немного игрой,
...Поділитися у соцмережах