Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
Марина Артуровна Вишневецкая
Брысь, крокодил!
"Вишневецкая М. А. Брысь, крокодил!: Авторский сборник": Эксмо; М.; 2003
ISBN 5-699-04521-X
Аннотация
Книга "Брысь, крокодил!" объединила несколько рассказов и повестей
писательницы:
"Опыты", за которые Вишневецкая получила премию Ивана Петровича Белкина и
Большую
премию имени Аполлона Григорьева, и ранее написанные рассказы, объединенные
теперь под
названием "До опытов". Каких только эпитетов не находили критики для прозы
Вишневецкой:
жесткая, напряженная, яростная, динамичная, экспрессивная, лирическая,
надрывная,
исповедальная, нервическая... Прозе этого автора подходят, пожалуй, все эти
определения.
Рассказы Вишневецкой образны и ярки. Читая их, живо представляешь ситуацию,
людей в ней
и их переживания. Все они написаны в разных манерах, разным слогом, в них
пульсируют
индивидуальные ритмы, а в каждом рассказе бьется неповторимое сердце его
главного героя.
Герои - мастер по музыкальным инструментам Альберт Иванович ("Начало"),
библейский
Адам ("Своими словами"), подросток Сережа ("Брысь, крокодил!"), бездомная
алкоголичка и
проститутка ("Воробьиные утра") - живут своими жизнями, отдельно от автора, как
будто никогда и не имели к нему отношения. Это особый талант писательницы -
умение
стать другим человеком, войти в другую жизнь, заговорить другим языком и всегда
при этом
оставаться правдивой.
"Опыты" - это девять откровений разных людей, девять историй, рассказанных
ими
самими, девять непохожих голосов. Все, что знает о них читатель, это их инициалы
и то, что
они сами захотели о себе рассказать. Но из обычных слов и букв вырастают яркие
образы,
живые и очень разные люди, и читателю уже сложно поверить, что все это написал
один
человек. Проза Вишневецкой обладает редким качеством - ее можно и нужно
перечитывать,
каждый раз открывая новые, не замеченные раньше грани.
Марина Артуровна ВИШНЕВЕЦКАЯ
БРЫСЬ, КРОКОДИЛ!
Своими словами
Рай - это не место, расположение которого возможно указать.
Рай - это Его неотлучное присутствие, которому нет и не может быть конца.
Легко
возразить, что и в мире, Им сотворенном, Он присутствует неотступно.
Справедливо. Однако
Рай есть постоянное переживание этого присутствия. Переживание это
осуществляется двумя
несовместимыми в обыденной жизни путями, двумя равными долями, из которых оно и
состоит
в течение всей единовременности. Доли эти - погруженность и удивление. Ты
погружен в Его
присутствие - точно рыба погружена Им в океан или звезда в черное пространство -
в Него и
в черное пространство, и точно рыба, и точно звезда ты не можешь вообразить себе
ничего
иного, и тем не менее ты изумлен - может быть, тем, что ты не рыба, и не звезда,
и не дерево
клен, не дерево слива, не дерево ясень, не дерево береза, не дерево хлебное
дерево... И
удивление это само рождает имена.
Телесность мира в Раю не слабее нашей, обыденной, как принято думать, а
напротив,
гораздо чувствительней и значительно чувственней. Но эта ее небывалая
интенсивность своей
же собственной перенасыщенностью себя же испепеляет. Как солнце, брызжа через
край той
силой, которую вложил в него Создатель. И так всякая телесность. Например, рысь.
Я бродил за
нею, и лежал рядом с ней на утесе, и потом мчался за нею вниз. Я как будто бы
видел сияющий
сгусток, и на нем ее тугое мясо, и жилы, и кожу, и только потом ее пятнистую
шерсть, я не
буквально насквозь ее видел, но весь ее замысел был мне словно бы открыт.
Собственно, он и
источал интенсивность.
Недавно я наблюдал, как воробей заглатывает мохнатую зеленую гусеницу,
покрытую
оранжевыми кругами "глаз". Он заглатывал ее порциями, и "глаза" пропадали в нем
по одному,
а остальные от этого делались еще огромней и смотрели на меня еще более
пристально.
Немного похоже в Раю друг на друга смотрят деревья. Они сами так смотрят, но еще
и Он -
через них.
А ведь Он и лукав.
Я однажды проснулся, только небо было и облака - низко. А подо мною - очень
мягкий, изумрудно-зеленый, с ноготь пальца моего - лес! Я лежал на лесах и
лесах. И
подумал: значит, я - это Он. Леса подо мной были еще удивительней тех лесов,
которые
бывали над. Я их гладил и рукой, и щекою, и они не ломались, я был невесом, я
был Он. Я уже
был в этом уверен и чрезмерно доволен. И раздвигал вершины деревьев, и
разглядывал гибкие
стволы и густые ветви - и ничего прекрасней, мне казалось, я еще не производил.
Я приложил
к ним ухо, чтобы услышать птиц, и в испуге вскочил. В ухо мне вгрызлась боль.
Цепь кустов, я
не видел их лежа, была неподалеку и обычного роста. Ухо мое кусала козявка. Я
был я. Быть
Им я не мог. И в насмешку - я теперь это так понимаю - тот лесок под ногами я
назвал тогда
"могх". Было стыдно. Но Он вел меня. И в самшитовой роще я снова гладил ветви, а
потом я
нашел смоковное дерево и когда укусил его плод, то внутри его увидел звезды и
ночь. И я
понял: Он хочет, чтобы я тоже это пережил. И мне перестало быть стыдно.
Потом я сидел на берегу реки и смотрел на птицу чайку, какая она белая, и
какая у нее
черная голова, и как плавно Он вылепил ей грудь и всю ее - как плавно. А потом
прилетела и
стала ходить по песку тоже птица и тоже чайка, но намного меньшая, и черный цвет
Он
разместил на белом теперь иначе, Он им еще обвел крылья и на белую шею добавил
черный
ремешок. И чуть сплюснул ее по всей длине и расширил грудь. И я не знал, какая
из них
плавнее и какая больше чайка. И был ли у них один замысел или два разных. Но
вдруг я ощутил
занывшим ребром и крыльями рук, как Он был счастлив оба раза. И я ненадолго
заплакал. Не
знаю от чего. А потом я стал думать о ребре, оно мне мешало - сначала немного, а
затем все
сильней. И Он навел на меня сон, и, еще не проснувшись, я почувствовал
облегчение. А когда я
проснулся, я понял, что ребра во мне больше нет, и обрадовался, что опять больше
ничего не
стоит между нами. И я сел и увидел ее. Только что сотворенная, она излучала свой
замысел
сильнее всего вокруг, сильнее рыси и сильнее смоквы, - когда она в первый раз
зевнула, ее рот
был больше похож на ночь.
И я перестал разговаривать с Ним. Я водил ее повсюду и говорил: это дерево
слива, это
дерево ясень, это зверь крокодил, это зверь бык, это зверь серна, это тело
Луна... И она
изумлялась всему, что я показывал ей. Я же был изумлен только тем, что она
сделана из
кусочка меня... Не сотворена Им, а "сделана из меня". Теперь я думаю, это и было
началом
конца.
Но она первой сказала: "Смотри, тело Луна так похоже на тот плод, который
Он запретил
нам срывать". Она ради этого разбудила меня. Луна была полной. А еще через три
ночи она
опять разбудила меня: "Смотри, этот плод на небе!.. Кто его надкусил? Он?! Мне
страшно.
Может быть, Он от этого умер?" Я сказал: "Он не может умереть". И мы снова
заснули.
Был день, было жарко, и мы лежали в реке, только головы на берегу. Она
сказала: "Он так
любит меня! Почему Он так любит меня? Я не думаю, что Он любит нас одинаково!" Я
не
успел ей ответить, она первой сказала: "Не говори! Ты все равно не знаешь
всего!" - и при
этом у нее были незнакомые рыбьи глаза. Но ведь она была сделана из кусочка
меня, она не
могла знать большего. Это я говорил ей: вот дерево слива, а вот бабочка
стрекоза... Она
улыбалась песку и молчала. А я умыл лицо рекой, и поэтому я не сразу заметил,
что плачу. У
меня больше не было Его. И у меня уже не было ее. И даже слезы вместо того,
чтобы сразу
стать рекой, затекали в меня через уши.
"Может быть, Он и тебя любит ничуть не меньше, - вдруг сказала она. - Это
можно
легко проверить". Я снова умыл лицо рекой и спросил: "А как?" Она сказала: "Ведь
я не
умерла! Видишь, я не умерла! Ты теперь тоже пойди и сорви ее. Она так хорошо
утоляет
жажду!" - и стала смотреть на крокодила, который медленно плыл мимо нас. Он уже
не
казался мне таким изумительно изумрудным, как прежде. "Это животное крокодил", -
сказал
я ей. Она сказала: "А вдруг ты умрешь? Я очень боюсь за тебя! Лучше не надо, не
пробуй!"
А потом она встала и пошла. И я тоже пошел за ней. Сначала я думал только о
том, что
если Он любит меня меньше, мне в самом деле лучше умереть. Эта мысль лежала во
всю длину
пологого склона, и я прошел ее всю до конца, лишь когда мы взобрались на поляну.
И поляна
опять лучилась, и сущность дождевого червя, хотя он был спрятан осотом,
просвечивала сквозь
лист. А она шла впереди меня и через плечо мне улыбалась: "Это ягода волчья
ягода, это ягода
земляника... это ягода - запретная ягода!" - и возле дерева остановилась. Его
плоды были в
самом деле чем-то похожи на полную луну. Я немного постоял в ожидании смерти и,
не
дождавшись, потянулся и сорвал. И снова немного постоял в ожидании. Мне начинало
казаться,
что Он любит меня не меньше, когда она вдруг закрыла лицо руками и жалобно
всхлипнула:
"Не ешь! Я боюсь!" Меня удивило, что на вкус эта ягода фрукт была горькой и
только
возбуждала жажду. И я сорвал еще одну, и мне стало нравиться, что во рту немного
горчит. И,
подпрыгнув, я схватился за ветку, и стал карабкаться вверх, и оттуда кричал:
"Господи! Как же
Ты любишь меня! Благодарю тебя, Господи! Я так люблю тебя, Господи! Не молчи,
Господи!
Только не молчи!"
Листья вокруг меня стали мелко дрожать. А потом на меня и на них стали
падать капли.
Она страшно вскрикнула внизу. Я стал к ней спускаться. Она тоже дрожала, как
листья, и
бормотала: "Он плачет, Он плачет... Он плачет из-за меня!" Я сказал ей:
"Прикройся! - и увел
ее в высокий куст и там сказал ей: - Это природное явление дождь".
Дождь быстро прошел. И она перестала дрожать, и погладила мне щеку, и
сказала: "Я так
рада, что Он любит нас одинаково!" - и у нее опять были незнакомые рыбьи глаза.
Я сказал
ей: "Почему-то Он перестал говорить со мной. Он говорит теперь с тобой?!" Она
молчала. Я
громко сказал: "Он говорит с тобой? Ты слышишь Его голос?!" - и стал трясти ее
за плечи, и
заметил, как интересно у нее прыгают груди, и спросил: "Почему они прыгают
немного не
вместе?" Она сказала: "Тебе это в самом деле интересно?" Она хотела сказать и
что-то еще, но
сверкнула молния, мы оба вскрикнули, это был огненный меч, он вращался во тьме и
приближался, и в ужасе мы побежали. И сначала мы спрятались в пещере, но меч
разнес ее,
словно она была из песка, и мы опять бежали, и я уже знал, что не будет
спасения. И я кричал:
"Она - первая, Господи! Мне бы и в голову не пришло! Я люблю Тебя, Господи! Я
люблю
Тебя, как и раньше! Нет, сильнее, сильнее, чем раньше!" - и я больше не мог
бежать и упал. И
я думал, что умер. А когда я поднял лицо, меч был так далеко, как зарница. Вся
трава вокруг и
кусты были мутного серого цвета. Я поднялся и нигде ее не увидел. Я стал искать
ее и не мог
найти. И тогда я понял, Он обратил ее в прах, чтобы больше нам уже никто не
мешал. И я
плакал от страха и радости. И шел в ту сторону, где зарницей горел меч. Я шел
долго, но меч не
делался ближе. И тогда я решил взойти на пригорок, чтобы лучше увидеть
оставшийся путь. На
пригорке сидела чумазая женщина. Она что-то толкла в скорлупе большого ореха. И
от этого ее
груди прыгали немного не вместе. Я смотрел и не знал, она та же или ту Он уже
прибрал и эта
- другая. Она сказала: "Будешь ужинать?" - и голос у нее оказался совсем
незнакомым.
Тогда я почувствовал голод и сказал: "Буду".
Там, где раньше горел меч, просто горел закат. И я понял, что идти мне
некуда. И стал
есть из скорлупы толченые зерна, приправленные белым соком, а она сидела рядом и
смотрела,
как я ем. Сначала я хотел спросить: та же она или только что сделанная другая и
один ли у них
был замысел, но потом я подумал, что это теперь не важно, что я здесь тоже,
конечно, совсем не
тот... И от этого мне стало весело, и я бил себя по коленям и кричал,
передразнивая того:
"Господи! Она первая!" И она тоже от этого развеселилась и давала себя гладить
руками. И мне
стало еще веселей. А потом мы играли друг с другом, как это делают звери и
птицы. И она от
этого кричала: "Боже мой! Как сильно ты любишь меня! Люби еще, еще сильней!" И
мне снова
стало казаться, что она не другая, а та же самая женщина, из-за которой все и
произошло. И
когда она заснула, я долго ее разглядывал, но так и не смог ничего понять. И это
мне не
понравилось. И я подумал, что это и есть Его проклятье и что будет оно всегда. И
забыть его
можно на одно недолгое мгновение. И я разбудил ее и снова, как делают звери и
птицы, это
мгновение стал в ней искать.
Начало
Был человек, и - нет человека.
Точно пословицей, сорим мы этой фразой, даже подумать не успевая, что смысл
ее скрыт
не в словах, а в тире между них. В маленьком тире, которым мы единым махом, а
жизнь не
сразу - миг за мигом - вычеркивает собственные имена. При нашем злостном
попустительстве!
Но до этого А.И.Голенец додумался с преступным опозданием, а относительно
начала
нашего рассказа - почти что год спустя, когда мамаша его, В.К.Голенец-Тимошкина,
уже
навсегда исчезла из видимого мира.
Пока же, в начале этой истории, Альберт Иванович пребывал в счастливом и
непростительном неведении. То есть мамаша его, прежде на две головы над ним
возвышавшаяся, теперь на цыпочки приподнималась, чтобы его за шиворот ухватить,
а он и в
ус не дул - весь новым заказом околдован.
Что правда, то правда: заказов таких А.И. отродясь не получал - для
областного
академического театра в оперу Верди "Отелло". Но только плохие дети тем и плохи,
что
непременно себе оправдание отыщут.
Оправдания же для А.И. не было - не было, и взяться оно ниоткуда не могло.
А природа в ту весну не встала - буквально вскочила на ноги. И людям тоже
пришлось
подхватиться, забегать. Казалось, один только скрипучий велосипед Альберта
Ивановича не
прибавил поселку скорости и суеты. Даже плавная, будто струйка киселя, Таисья,
мимо
палисада которой А.И. ехал, конечно, уже без прежней оторопи и тоски, однако -
делая
немалый круг - каждый день все-таки ехал, Таисья и та клокотала среди грядок
вертким
родничком.
А о мамаше и говорить нечего. И раньше всякую весну в ней просыпался
неудержимый
инстинкт продолжения рода и вида репчатых, зернобобовых и особенно пасленовых
культур.
Теперь же, когда рассада на балконе уже друг друга глушить принялась, а земля
только-только
очнулась и пригрелась, удержу мамаше не стало никакого. Ехай с ней на участок да
ехай.
Альберт же Иванович любил весну издалека: чтоб за плечами - пресса и прочая
ожидаемая корреспонденция, чтоб под ногами - педали, а за штакетником - сады
насквозь в
цвету, точно застывший фейерверк, точно сфотографированный на долгую память
праздник.
(То-то и оно, что на долгую память! Да кто же знал, кто такое помыслить
мог?!)
А еще лучше - чтобы вокруг - чуть оперившийся лесок, а в руках - свирелька
недостроенная. Птицы - не то что соседи: птицы не обижались на пронзительность
нот. Один
только дятел - ну что тебе тетя Дуся из-за стенки: тук-тук-тук - буквально из
себя выходил.
А А.И. ему скажет бывало:
- Дуся ты, дуся! - и расхохочется, и оттого еще бестревожней на сердце
станет.
(И это в последнюю-то мамашину весну! Да кто же знал? Кто, пусть в страшном
сне,
такое привидеть мог?)
По выходным мамаша на него обижалась вдвойне:
- Я все же не ломовая лошадь. А и лошади отдых положен.
Но А.И. всякий раз, с постыдной бестрепетностью упершись в стол, тряс на
это пухлыми
щеками:
- Сегодня - без меня, мамаша. Сегодня без меня! Вот и в тот четверг, даже,
пожалуй, в
тот самый миг, когда Ирина Олеговна храбро нырнула длинным каблучком в мягкую
грязь их
автостанции, а он еще знать не знал, что особенная эта женщина есть на свете, но
все-таки в
стол уперся, лоб насупил:
- Я художник, мамаша. Художник! Меня вдохновения посещают!
- Вот беда: папка пил, а дитя в ответе.
- Если вы меня опять придурком обзывать станете!..
- А не обзову - поумнеешь, что ли?
- Вам картошка лучше сына, - упрекнул и устыдился тут же.
- Нехристь, турок! Я ее для кого сажаю? - И жалейку начатую со стола -
хвать. - Ну?
Теперь чем отговариваться станешь?
Конечно, обидно ей: первый он у нее, болезненный, трудный. До трех с
половиной
молчком молчал - извелась по бездорожью к докторам ездить. А потом младшенькие
пошли
- от нового мужа, - злющие. Пихаются, щиплют - радостно им, что он мягонький и
тихий.
Бывало, всякий свободный миг мамаша через пустырь домой мчит: Мишку за чуб
оттащит,
Светку за косу (а случалось, и подружек Светка назовет: одни щекочут, а другие
штаны вниз
тащат - бесстыжие), обнимет его, прижмет: "Альбешечка моя, балбешечка", - и с
собой
уведет в контору.
Конечно, теперь ей обидно стало - до крика, до духоты:
- Нет у меня сына! Одна под забором издыхать буду. Давите, топчите - некому
заступиться! - И кофту распахнула, и в потолок жалобно стала смотреть, будто она
в самом
деле под забором уже, а над нею - "жигули" да "белазы".
- Мамаша...- и голос дрогнул вдруг.
И что всего-то постыдней - ведь и сам бы сказать не мог: так ли уж потрясла
его
изображенная картина или же наперед знал: вмиг оттает мамаша - стоит ему только
слезу
пустить.
Так и вышло.
- Дармоед! - Но это она уже просто сказала, чтобы последняя точка за ней
осталась,
Чукчу ногой отпихнула и к двери пошла - в резиновые сапоги обуваться.
- Жалейку-то! Жалейку отдайте!
Вот так и начался тот четверг. И звонок, хотя давил на него ломкий пальчик
Ирины
Олеговны, рявкнул по-обычному грубо. А.И. решил даже, что это соседка пришла -
Дуся,
сказать, что у нее мигрень и что она спать ложится. Потому и дверь распахнул для
храбрости
резко... А на пороге - молодая дама! И кажется, не меньше его напуганная: точно
гвоздь под
своею шляпкою напряглась и ресницами хлопает. Но больше всего в тот первый миг
изумили
А.И. запахи: хоть и фальшивые, парфюмерные, а только без лишней настырности, как
в
мамашиной "Красной Москве". И что необъяснимо - волнами идут, не смешиваясь. На
цыпочки встал - белая сирень, чуть колени согнул - жасмин, натуральный жасмин!
- Странно вы меня встречаете, - не обиделась, улыбнулась гостья.
А изо рта - душистый апельсин!
- Вы, наверно, из хора пенсионеров, к мамаше, - догадался Альберт Иванович.
-
Прогульщица она у вас. Это я так шучу. Картошку сажать побежала. Только если она
вам
другое сочинит - вы меня не выдавайте! - И он зашелся тоненьким неостановимым
смехом.
С ним часто такое бывало от смущения: и рад бы примолкнуть, а горло сотрясается
само.
- Мне нужен Голенец. Мастер по народным инструментам, - женщина не
выдержала
такого веселого напора и тоже улыбнулась, но сквозь осторожность и испуг. -
Сколько же мне
лет, по-вашему, если я на хор пенсионеров тяну? - И в зеркало заглянула, и, в
нем под
шляпкой знакомое и молодое лицо увидев, приободрилась.
- А урожденный Голенец стоит перед вами. Или вы другого себе в уме сочинили
-
культурного, в халате махровом?
И так она вся покраснела - до ушей, будто в самую точку он попал.
- А у меня наследственность отягощенная, но отпечаталась исключительно на
лице. А
мозг не затронут! Я пока на инструментах не помешался, по две книжки в день
читал!
- А я из города к вам, из оперного театра, - и, сумочку под другую мышку
переложив,
невесомую руку ему протянула. - Ирина. Завпост. Альфред Иванович, у вас со
временем
сейчас как?
Мамаша, с участка вернувшись, ни в какую верить не хотела: "Волынка,
говорит, русский
народный инструмент, а "Отелло" - английско-негритянская трагедия!" Из одной
деликатности не ответил он ей: "Как же можно в хоре петь, культуру людям нести и
не знать,
что композитор Верди уважал волынку как общенациональный инструмент, который,
между
прочим, даже далекие шотландцы считают исконно своим?"
Не сказал, промолчал. Стоял и видел, как раздвигается занавес, золотою
парчою
расшитый, как тесно на просторной сцене от разодетых в пестрые материи актеров,
но взгляды
всего зала прикованы не к чумазому, сажей разрисованному Отелло, не к парикам и
прочим
бутафорским хитростям. Нет, среди этого моря фальши зритель сразу отыщет
истинную вещь
- не для туфты, для работы сделанную. Сначала только по виду ее отличит - тоже
праздничному, но неброскому, деловому. А уж после, густое и сочное ее меццосопрано
заслышав, на мишуру театральную и смотреть не сможет, так и прилипнет глазами к
тугим
бокам мехов, к дудочкам лакированным и веселой морде козы. (Художник театральный
прислал эскиз с козой. А сзади к мехам - это А.И. еще прежде в специальной
книжке видел -
он хвост с мохнатой кисточкой приделает. Чукчу к лету стричь будет - вот вам и
кисточка!)
Кажется, он и Ирине Олеговне этого не сказал. Уж так разволновался, так
раззадорился -
потом вообще ничего толком вспомнить не мог: играл ли он ей на кугиклах или
только на
сопелке; свой закарпатский костюм, в котором он в клубе по праздникам выступает,
демонстрировал весь или шапочку с перьями забыл надеть в суматохе; в ложбинку
диванную ее
усадил или же она на пружинах, бедняжка, мучилась; и какое варенье она больше
хвалила - из
шиповника или из арбузных корок; и какую травку для дочки ее он от простуды
передал -
медуницу или первоцвет.
Очень мамаша потом сердилась: думала, что это он ей назло ничего не
запомнил. И хотя
на самом деле кое-что в памяти очень даже ярко запечатлелось, именно об этом
рассказывать
мамаше было никак нельзя. Запрещала мамаша Чукчино пение, говорила, примета это
плохая
- покойнику быть. А Ирина Олеговна, наоборот, смеялась и в ладоши хлопала. И еще
долго
потом у А.И. стоял в ушах ее мягкий хохоток. Ведь в самом деле удивительная была
собачка: на
каком инструменте ни заиграй, пусть и на губной гармошке, главное - чтоб
проникновенное
что-нибудь, - Чукча хоть с улицы прибежит. У ног усядется, вся подберется, паузу
выдержит
и вдруг головку откинет: шея худенькая дугой, глаза не видят ничего, подбородок
дерг-дерг... и
в тот самый миг, когда человечья печаль уже на последнем гребне, свое протяжное
"а-уув" в
помощь, в сочувствие человеку шлет. И уже стихнет инструмент, а она все воет,
страдает и не
сразу затихнет наконец. Но глаза еще долго куда-то внутрь глядят, походка
шаткая, отрешенная
- непременно потом уйти ей надо, в чулане отсидеться.
Ирина Олеговна перед прощанием туда к ней пошла, на корточки рядом присела:
- А может быть, в прежней жизни ты была неудавшейся каскадной певичкой? - И
лицо
вдруг тихое-тихое сделала, как у Чукчи.
В часы первого смятенья, когда новая работы еще ускользала от зрения и ума,
когда
неостановимое предчувствие будущих совершенств не утешало, а, напротив,
безжалостно било
по нервам, А.И. мог день до вечера тупо слоняться по углам, часто и жадно
обедать, а то еще
забраться под теплый душ и тихо всхлипывать от наплыва бессмысленных
переживаний. После
чего он вообще переставал различать дозволенное и невозможное. Поэтому, должно
быть, и в
тот четверг, выйдя из ванной в самый разгар хоккейной баталии, он взял и
заслонил собой
телевизионный экран, намереваясь чмокнуть мамашу в седую прядку. А когда
отпихнула его
(несильно, не как бывало - откуда ей было теперь силы взять? - а он и опять не
заметил
ничего!), в кухню пошел. И потому ли, что свет зажигать не хотелось, "Темную
ночь" на
жалейке затянул. Конечно, Чукча следом прицокала. И в том месте, где на словах
про детскую
кроватку говорится, к ногам теплым тельцем прижалась:
- А-ау-ав!
А мамаша как закричит:
- Рано! Рано отпеваете! - И ярким светом их, как водою, облила. -
Потерпите. Теперь
недолго.
- Любите же вы, мамаша, сердце рвать.
- Собака хоть на столе жить будет - блох выкусывать. Неужели плохо?
- Похоже, гол там забили - свистят.
- Скоро искать, звать будешь - да поздно!
Чукча, уже было смолкнувшая, вдруг всхлипнула еще разок, хвост в ноги вжала
- в
чулан пошла.
- Думаешь, и тебе без меня хорошо будет? - очень обиделась на ее уход
мамаша. -
Думаешь, он тебя накормит?
- Вы, мамаша, так всегда говорите.
- Ждать уже мочи нет?
- Это из чего вы взяли?
- Так если тебе собака лучше матери? Тебе дудки деревянные лучше матери!
- Неужели я прошлым летом своих чувств к вам не доказал?
- Это когда старуха припадочная тебя расписываться звала?
- Болезнь всякого настичь может. А по годам Таисья вас куда младше!
- А чего ж это Колька ее с тобой в одном классе учился?
- Будто вы не знаете, какая с ней беда случилась на заре жизни?
- Одно знаю: переживет она меня!
- И такое случиться может.
- Ты за что же мать родную так не любишь?
- Зачем вы плачете?
- Был бы хоть кому нужен в целом свете!
- Никому я не нужен. Перестаньте, ма-а...
- А ты, дурак, зачем носом хлюпаешь?
- Мне вас вдруг жалко стало.
- С чего бы это?
- А вдруг я вас раньше умру - вас такую кто терпеть станет?
- От меня мужья не к другим уходили - бог прибирал.
- Я и говорю: вслед за ними кому охота?
- Мне! Мне, убийца! Родной матери убийца!
После, уже всего после, каждое мамашино слово припомнил А.И. - будто в
зеркало
глядела. Но так нелепо человек устроен: пока не сбудется предсказанье - живешь,
словно и не
было его. А когда уже поздно исправить что-либо, когда делать уже нечего -
только
вспоминай и сопоставляй, - тут и начинаешь диву даваться: эк все наперед было
ясно сказано!
Сразу как басовые трубки были готовы, Альберт Иванович, не дотерпев до
выходного,
отгул взял и поехал в город - насчет язычков советоваться. Если их пластмассовые
ставить,
как Ирина Олеговна велела, - это, конечно, на века. Но звук тогда скучный
получится -
мертвый звук. Лучше всего для язычка бузину брать. Однако живой материал
подстройки
требует - вот и выбирай между удобствами и искусством. То есть для себя выбор
он, конечно,
давно сделал и теперь искал слова, чтобы Ирину Олеговну сагитировать. А когда их
нашел, еще
полдня повторял и репетировал, потому что приехал он в театр утром, а Ирина
Олеговна,
сказали, только после обеда будет. И как раз тот самый мужчина сказал, который
больше всех
ему был нужен - главный дирижер Григорий Львович. Но это не сразу, это уже к
вечеру ближе
выяснилось, когда Ирина Олеговна пришла, а Григорий Льво
...Поділитися у соцмережах